Простая работа

      Пережив час тряски в бронетранспортере, мы почему-то неожиданно остановились. Стрелок принялся крутить башней, и перекрикиваться о чём-то с водителем. Перестраховщик. Внутри жарко. Сентябрьское солнце за день нагрело броню так, что машина раскалилась до температуры при которой можно зажарить чего-нибудь на сковородке. Двигатели продолжали работать. Пахло гарью, потом, кислятиной. Я осмотрелся. Кто-то спит, кто-то жует снэк, кто-то курит, кто-то таращится в экран телефона. В полутьме десантного отделения небритые лица выглядят, как грубые наброски огрызком карандаша на картоне. Чёткие резкие линии, контраст — никакого компромисса.       Я посмотрел на свой автомат, потом — на соседа слева. Он спал, запрокинув голову и оголив тонкую шею. Испарина на пыльной коже превращалась в слой грязи. Я растёр собственный затылок, чувствуя, что между лопатками уже собралось целое море. Мой палец сбросил предохранитель в самый низ — на одиночные. Из-за шума двигателей даже не услышал щелчка — просто знал, что он был. Я ещё раз осматриваю своих товарищей. Никто не обращает на меня внимания, продолжая заниматься своим делом — спать, курить, жевать батончики, листать вульгарщину от жён или блядей. Стрелок матерится, башня гудит, вращаясь. Я упираюсь прикладом в ящик с патронами на дне бронетранспортера. Стволом — себе в ямочку между шеей и подбородком. Большим пальцем правой руки я слегка надавливаю на спуск. Снова окидываю взглядом пассажиров — никто не видит, чем я занят. Сейчас стрелок успокоится, даст отмашку водителю — и машина снова поедет. БТР дёрнет, и железо во мне сделает то, чего я сам не решаюсь. Одна пуля сотрёт в пыль все карточные башни, развеет по ветру воздушные замки, которые я таскаю в голове, как хлам из старого дома. И внутри наконец станет пусто, чисто и тихо.

***

      Это был момент восторга и энтузиазма. Адреналиновой контузии, которая шибает каждого, кто сталкивается с противником лбами в стрелковом бою. Говорят — в бою страшно. Врут, конечно. Страшно становится после.       Бэтэр ещё вспахивал землю в торможении, рампа ещё не коснулась земли, а мы уже вылетали наружу. Мир вдруг стал ослепительно ярким. Шум двигателя заменили крики, человеческое рычание и стрёкот. Пулемётчик лупил длинной очередью в зелень и кричал что-то матерное.        — В линию!        Я пробежал мимо соседа, который поливал автоматным огнём заросли впереди, остановился слева от него, метрах в трёх, и тоже принялся расстреливать кусты. Идущий за мной, повторил этот манёвр, и идущий за ним тоже. Мы растянулись. Напомнила о себе автоматическая пушка бэтэра. Кустарник, тонкие деревья и ветки принялись лопаться облаками щепок, и валиться на землю. Я сменил магазин. Если враг и стрелял по нам, мы этого не заметили. Мы оглохли от собственной стрельбы, и вычеркнули себя из этой жизни.        — Пидарасы!       Пальцы свело судорогой, ладонь вспотела, металл рукояти скользкил по коже. Автомат подпрыгивает, в глазах белые точки, дыхание рвётся на куски. Я знаю — они там. Ещё секунда, и мир сузится до убийства.       Мы влетели в редкие заросли, будто нырнув в озеро.        — Уёбки! — пулемётчик рычал, срывал горло.       Он льёт очередь в холм под брезентом. Земля фонтанит, летит в глаза, пыль хрустит на зубах. В ответ — хлопки, звон веток, визг осколков. Вот они. Я падаю за бревно, даю короткой — в брезент. Хлопнул чей-то подствольник. Сбоку застрекотало.        — Блиндаж! Слева!       Злой дал команду и первый открыл огонь. Мы легли, ответили. Земля фонтанами. Щепки в лицо. Были бы умнее — подпустили бы ближе — сняли бы разом. Но не выгорит вам сегодня.       Сержант кричит в рацию. Шум двигателей смещается левее, раздаются хлопки — земля у блиндажей начинает взрываться, комья грязи и пыль летят вверх. Злой машет рукой в право — и мы отползаем, пока бэтэр разносит позиции. Комнадир рычит в канал связи — пушка замолкает.        — Бегом!        Я вскакиваю — мы все вскакиваем, и животным рывком летим к блиндажам через поредевшие заросли. Подскочив к яме, я сую ствол чуть ли не внутрь, и выпускаю весь магазин, через брезент, в упор. Горячий запах пороха в лицо. Внутри кто-то громко мычит. Пулемётчик в два прыжка обскакивает меня и, перегнувшись, закидывает гранату со стороны входа.        — Своя! — Радостно кричит он.       Мы отпрыгиваем на несколько шагов — и хлопок внутри рвёт воздух. Брезентовые занавески вылетает наружу вместе с волной пыли; в лицо бьёт песком, летят ошмётки ткани. В ушах гул, словно кто-то ударил в пустой котёл, на зубах скрипит земля. В десяти метрах слева ещё одна пара повторяет то же самое — короткая вспышка, и снова пыль, дым, треск веток. Злой кидает внутрь вторую гранату, ставит жирную точку. Только после этого оставляет блиндаж в покое.       Группа скатывается в окопы. Ими перерыта вся посадка, и где-то тут должен быть ещё один блиндаж. В носу сырость и гарь. Под ногами грязь, на стенках корни, торчащие из глины. Злой раскидывает бойцов по направлениям — следить за проходами. Бегло и коротко расспрашивает нас — не поймал ли кто шальную пулю или осколок — на кураже можно и не заметить, кто сколько и чего израсходывал. Все показывают большие пальцы. На чумазых лицах — абсолютная решимость продолжать драку. В глазах — кровожадное бешенство. Я тоже показываю большой палец сержанту. От адреналинового всплеска меня всего колотит озноб. Под бронежилетом хлюпает. Сержант кивает.        — Гатс, Денди, Лям, Артист — на лево. Остальные — со мной.        Мы разделяемся. Окопы вырыты глубоко: пригнись — и силуэт полностью исчезает. Под ногами скрипит песок, осыпается глина, ветки шуршат по каскам. На дне валяется мусор — окурки, бутылки, картон, пустые гильзы. Гатс от нетерпения скрежещет зубами. Ему хочется надрать задницу ещё кому-нибудь. Нам всем хочется. Мы идём по этим ходам быстрее и смелее, чем следовало бы, подгоняемые злостью и куражом.       У поворота нас встречает покойник. Он сидит, завалившись чуть набок, и уткнувшись лицом в стенку. Ноги перетянуты жгутами, лицо перекошено — всё в красном, земля под коленями убитого превратилась в кашу. Перед смертью этот урод успел надуть в штаны, и запах теперь соответствующий. Я бросаю на него равнодушный взгляд и перешагиваю. Кто-то из идущих за мной всаживает трупу две пули в голову для верности.        — Вечных тебе мучений, гнида.       Окоп вдруг расширяется и становится мельче — переходя в неглубокую балку. Та прямая, словно стрела, но вся завалена пожухлой листвой и ветками. Гатс ворчит, что проверит и, будто танк прёт вперёд. Мы едва поспеваем за ним, чуть отстаём — и это нас спасет.       Частый дребезг разрывает вдруг опустившуюся тишину. Гатс заваливается на правый бок, и лупит короткими вперёд. Я тоже валюсь — меня тянут за собой, но назад. Я шлепаюсь на задницу, затем — на спину, и вдруг начинаю ощущать себя черепахой. Идущий последним Лям огрызается очередями. Чертов бронежилет и разгрузка, будто весят тонну. Я переваливаюсь на бок.        — Гатс! Гатс!       Мы не видим его за зарослями, но слышим, как работает пулемёт. Очереди теперь короткие и отрывистые.        — Гатс! — Рявкает Лям.       Я не вижу Гатса, и не вижу куда они с Лямом лупят, поэтому поднимаю автомат и стреляю из подствольника «куда-то туда».        — В плиту поймал! — отзывается пулемётчик. — Дышать тяжело.       Сука. Да помогите мне кто-нибудь!       Меня рывком ставят на ноги. В наушниках хрипит. Лям и Злой обмениваются новостями.        — Надо проверить Гатса, — тупо говорю я.        — Злой подтягивается, — безаппелиционно заявляет Лям, и даёт короткую очередь. Пули роют землю метрах в двух спереди. Мы у границы их слепой зоны. А Гатс влез прямо Сатане в очко.        — Не-а. Давай без этой херни.       Лям мне не командир. Я карабкаюсь наверх и ползу через ветки. Они хлещут по лицу, сучки цепляют разгрузку, в носу запах прелой листвы и гари. К Ляму подключается второй стрелок, и дело идёт веселее. Пулемет вдруг замолкает. Пропахав животом несколько метров, я обнаруживаю Гатса на дне балки, в небольшой ямке. Он лежит на спине, и корчит рожи, которые должны означать крайнюю степень дискомфорта. Заметив моё лицо, он слабо улыбается и машет. Показывает на пулемёт — у того перебило ствол и коробку, и на рацию — та в фарш. Потом на себя и большой палец. Дышит он тяжело — грудь ходит неровно, лицо бледное. «Крови нет», — жестами показывает он.       Я клацаю связь.        — Гатс — живой, поймал в плиту. Рёбра переломало, видать. Где вас там носит?        — Влетаем, — хрипит наушник.       Я не успел ответить, потому что к привычному уже вялому обмену любезностями вдруг добавился бодрый хор ещё несколькх автоматов. Чуть приподнявшись, я обнаружил, что Злой со своими зашёл слева по дуге, и отрезал огнём последний блиндаж. Несколько запаниковавших фигур пытались было выскочить из окопов, и смыться, но были тут же перебиты, как только высунулись. Я тоже подключился к этому тиру. Гатса, тем временем, приводят в чувство Денди и Лям. Я скатываюсь к ним, чувствуя, как дрожь от адреналина не отпускает мышцы.       Пулемётчик выглядит бодро для человека, получившего пулю в грудь — он старается улыбаться, но липкая испарина и тяжелое дыхание выдают гнетущее ощущение тупой боли. Под формой у него проступает кровоподтёк — тёмное пятно размером с перекачанный теннисный мяч.        — Переломы ты себе точно заработал, тигр, — качает головой Денди, вкалывая Гатсу что-то из аптечки. — Надо тебя на эвак, на внутренние травмы чекнуть. Лям!       Тот разводит руками.       — Связь — говно. У Злого радейка — лучше.       У блиндажа уже всё закончилось. Кто не лежит мёртвый, того за загривок выволокли из окопов. Воняет гарью — внутри блиндажа что-то коптит. Трое чумазых, отощавших стоят на коленях с поднятыми ладонями. Глаза у двоих бегают, третий тупо пялится в пространство перед собой — контуженный. Они одеты в рванье. Их лица кажутся мне одинаковыми, и у меня создается впечатление, что это просто натянутые на мертвецов маски. Хотя мертвецов тут и без них хватает.        — Ебанные дебилы! — у Злого рвётся крышка, и он выпускает накопленное, но не растраченное бешенство монологом, всегда остающимся без ответа. — Кто вам, сука, сказал, что мы — режем и сжигаем?! Нахуя вы сюда приехали?!       Ему не отвечают. Ему никогда не отвечают — он тут дольше нас всех, но до сих пор спрашивает. Понятия не имею, почему он продолжает есть этот кактус. Коротким тычком в нос ближайшему пленному, Злой отправляет его на землю. Тот беззвучно стонет и зажимает водопад, корчась в пыли.        — Сука! — бессильная злоба в голосе.       Я останавливаюсь рядом с Леденцом. Он уже раскурил сигарету и лениво посасывает фильтр, наблюдая. Взгляд у него отрешенный, но ствол автомата смотрит на пленных, палец на спуске. Дернетесь, пидоры, давайте — говорит его поза. Он только этого и ждет.        — Злой разошелся что-то.       Леденец кивает.        — Да был тут один гаврик, — он показывает взглядом чуть вперед, где на боку, возле небольшой ямки, лежит развороченный в труху покойник. — Мы его раненного повязать хотели, а он — чеку, как только мы подошли. Двумя рожками успокоили. Что осталось — то подорвалось.       И он ржет над собственной рифмой. Мне это тоже кажется забавным.        — Нормально всё прошло, — отсмеявшись говорит Леденец. — Настреляли пидоров. Пара осколков в заднице — не беда.       Я киваю. К нам подходит уже успокоившийся Злой. Мы обмениваемся новостями. Сменщики уже рвут к нам. Гатса перевязывают и обкалывают. Мы вяжем пленных как следует — руки за спину, и втыкаем их лбами в землю, задницами к верху. Тому, который с разбитым носом, напхали в ноздри ваты. Всем троим сунули в зубы сигареты, и они смолят, стоя в этих нелепых позах.       Мы возвращаемся в окопы, разбредаемся, чтобы залечь среди деревьев — ждать и наблюдать, пока нас не сменят. Снова начинается рутина — батончики, шоколад, сигареты, тупорылые анекдоты. Карточные домики и воздушные замки оккупируют мою голову. Мои глаза закрываются, я гоню от себя эти соблазны, и стараюсь ни о чем не думать.       Сейчас…