Не попал

      Я вытащил восьмерку треф, открыл ее, скинул тройку и хмуро уставился на своего одинокого короля и десятку. Колонка, подключенная к чьему-то телефону сменила песню с иностранного рока на наш андеграунд. Или гранж. Я не особо силён в жанрах музыки, но такое мне нравилось. Я попросил оставить и сделать погромче.       — Ясно всё, — пробурчал сидевший справа от меня Бампер. Был он мрачнее тучи. — Опять проеб.       Я с любопытством посмотрел на него:       — Почему?       Он вытянут карту, грязно и витиевато выругался, сбросил:       — Рожа твоя, Артист, когда тебе карта прет, становится как у сытого кота. Даже глаза.       Денди взял карту, сплюнул и сбросил шестерку.       — Он прав. Ты так загадочен, что сразу все ясно даже слепому. Бери, Вишня.       Вишня пристально щурился на свои карты, потом на колоду — так, будто надеялся выиграть. Он сделал хороший глоток кофе из алюминиевой походной кружки. И взял карту.       — Да чтоб тебя! — Он скинул даму.       Я продемонстрировал им своего короля и сгреб выигрыш — сигареты, шоколад, энергетики, несколько мятых купюр.       Пока Вишня собирал карты, Гатс наблюдал со своей лежанки за входом в блиндаж. Взгляд у него был жесткий и холодный. Снаружи злой дождь колошматил землю. Порывистый ветер швырял водяные вихри о голые деревья. Осень, переходящая в зиму.       По блиндажу бродил, вытирая бока и морду о всё подряд наш кот — пятнистый, откромленный, наглый. Ничего, кроме сала и колбасы, он в качестве еды не воспринимал. Имени у него не было, так что мы просто называли его — Кот. Я поймал эту наглую морду за отъеденный бок, и принялся энергично гладить.       — Что там? — спросил я Гатса, расчесывая кончиками пальцев пятнистую спину. Кот заурчал, завибрировал, принялся лупить пушистым хвостом мои руки.       — Хорошая погода для работы. В такой пиздец все в блиндажах сидят, даже дозорные.       Я обернулся на вход. Мои товарищи тоже. Общий градус паранойи вырос, но с мест никто не сдвинулся.       Вишня раздал.       — Девяносто третья, — заявил я.       Гатс поморщился.       — Пошел бы ты, Артист, — сказал он беззлобно.       Я считал партии. Они не хуже календаря отмеряли проведенное на войне время. До того как нас перевели в этот сектор, я сыграл триста восемнадцать партий. И одни только боги войны знают, сколько я сыграл их до того, как начал считать.       — Думаешь, сменят нас на будущей неделе? — спросил Лям. Ожидание действовало ему на нервы.       — На кого, интересно? — Леденец с особой тщательностью перекладывал карты и рассматривал их. Верный признак — что-то интересное у него выходило. Я снова сосчитал свои очки. Двадцать один. Я выложил карты, усмехаясь:       — Вот так вот, ребятки. Учитесь, пока папа жив.       Лям выругался и шлепнул картами о ящик, служивший столом. Денди фыркнул:       — Сукин ты сын!       Он бросил на стол свою комбинацию — почти выигрышную — на двадцать очков. У Леденца оказалось две шестерки и валет. Я усмехнулся и снова сгреб банк.       — Выиграешь еще раз — получишь в бубен, — проворчал Бампер, нахмурившись. Он всегда хмурился. Улыбку на его лице видели всего раз, когда Денди во время артобстрела перевернул сорокалитровую кастрюлю супа на себя, пытаясь найти место, чтобы упасть.       Я собрал карты и начал тасовать.       Из соседнего блиндажа донеслось тревожное бормотание и шелест брезента, кто-то очень быстро пробежал по доскам, уложенным на дне окопа, шлепая по лужам.       — Ой-ой-ой-ой, — проскрипели торопливо. Хлопнула дверь нужника. Уже третий раз за последний час. Кот слез с моих коленей, и отправился докучать Гатсу.       — Вербе придется позывной сменить, — закуривая сигарету сказал Леденец. — На Бомбардировщик.       Вишня заржал. Бампер почесал щетинистый подбородок.       — А чего это с ним?       Денди, копаясь в кармане, чтобы достать сигарету, отозвался:       — Да в том подвале варенье персиковое было. С плесенью. Он верхний слой снял — дальше, мол свежее. Обожрался. Весь уголь на него ушел.       — Тогда не Бомбандировщик, — кивнул Леденец. — Длинно слишком. Персик.       — Персик — звучит, да, — согласился я, и раздал карты.       — Жадность всегда боком выходит, — глубокомысленно заметил Леденец, хмуро рассматривая свою комбинацию. — Дай ещё одну. Ох, курва!       — В этом случае — жопой, — отозвался с койки Гатс.       Брезент нашего блиндажа разошёлся в стороны, внутрь просунулась голова Вотсапа — новенького из третьего отделения:        — Здрасте, ребят, — он кивнул чуть ли не в благоговейном трепете. Для новеньких мы были богами войны, почти что Аресами во плоти, и за глаза они часто называли нас «стариками». Это было забавно, потому что большинству из нас не было и тридцати, и ещё меньшее количество проторчало на войне больше года. Но в таких условиях это пропасть.       — Вы кружку не видели?        — Какую ещё кружку? — не понял Леденец. Он докурил сигарету и зажег ещё одну.        Вотсап нахмурился. Юношеское лицо с редкой щетиной изображало тяжелые думы:        — Ну, красненькую такую… Эмалированную. С принтом.        — Красненькую… — задумчиво протянул Лям, разглядывая свои карты.        — С принтом… — почесал подбородок Бампер.        — Нет, не видели, — отрезал Леденец.        — Сестра подарила, — серьезно сказал Вотсап. — Можно поискать? Я вроде где-то тут оставлял, когда последний раз в дозоре стоял.        — Валяй, — махнул рукой Гатс, зачесывая Кота до абсолютного восторга последнего.        Вотсап протиснулся в блиндаж. Текло с него так, будто он только что вылез из бассейна. Зря он, конечно. Не найдет он своей кружки. Что не в твоем личном рюкзаке или бауле — то, считай, армейское имущество. Не удивлюсь, если кружке уже присвоен номер, и из неё тянет кофе какой-нибудь полковник.       Он окинул взглядом наше скромное жилище, прошёлся туда-сюда, оставляя мокрые следы. Тяжело вздохнув, он плюхнулся на свободный ящик.        — Зараза, — потухшим голосом подытожил Вотсап. Вода стекала с него лужицей.        — Не дрейфь, — сказал Леденец, лупя выигрышной комбинацией по столу, и сгребая банк. Сигарета в его зубах качалась в такт словам. Он хитро прищурился. — Новую выдадут. Чай, не десять лет назад, уж кружки-то армия нам обеспечит. Вот тогда война была, не то, что сейчас…       Я спрятал улыбку, жуя выигранную плитку шоколада. Леденец был чуть старше меня, и десять лет назад, когда война только началась, штурмовал женские общежития, а не посадки. Но Вотсап этого не знал. А значит…        — Да… — задумчиво протянул Вотсап, стараясь сделать лицо бравого и опытного вояки. — Война. Жестко тогда было?       Всё, попался. Сейчас Леденец ему все уши объездит. Игра остановилась. Каждый сделал серьезный вид, что готов внимать многолетней мудрости, но все прекрасно знали, что Леденец ещё тот трепач.        — Ну! — С серьезным видом сказал он, кивая. — Не то, что сейчас. Сейчас-то понятно — мордобой по полной, но тогда… Тогда вообще анархия была. Махновщина. Оружие в карты можно было выиграть.        — Врешь… — неуверенно сказал Вотсап, но подался немного вперёд.        — Да чтоб мне пусто было, — Леденец хлопнул себя по груди, очень натурально изобразив обиженный тон. — Сидели мы, значит, как-то на фишке… Чуть южнее от этого места, километров этак сорок. Ну, где ещё село с маслобойней, знаешь?        Вотсап серьезно кивнул — конечно, знает. Хотя никакого села и маслобойни там сроду не было.        — Ага, значит… — Леденец нарочито медленно раскурил сигарету. — Сидим. Смотрим. Наблюдаем супостата. Тут к нам на позиции залетели пацаны из шестидесятки. Ну, с первого бата, «Волки», ты в курсе должен быть.        — Конечно.        — Вот. Заплутали они маленько, а тут ещё и дождь начался, как сейчас, — он кивнул в сторону выхода. — Ну, мы их к себе и пригласили — чай попить да языками почесать. И в карты поиграть, понятное дело.       Леденец поискал глазами банку энергетика. Открыл, начал пить. Я спрятал улыбку, закуривая. Хитрец тянул время, придумывая новые подробности.        — А они у пидоров пушку отжали. Противотанковую, — Леденец сделал жест руками, который часто изображают рыбаки, рассказывая о своих рыбацких подвигах. — Ну и сыграли на неё.        — Да ладно? И что? — удивленным голосом спросил Вотсап.        — Вот тебе крест! — Леденец отпил из банки, и наклонился к собеседнику, будто собирался поведать ему все тайны вселенной. — И проиграли. И бочку с водой проиграли, и автоматы свои, и ящик гранат.        — Неужели всё вам отдали? Чем они воевали тогда — камнями и палками, что ли?!        — Конечно отдали, — кивнул Леденец. — Карточный долг — долг чести. Но они нормальные пацаны оказались, так что мы им предоставили возможность отыграться. Карта им поперла, но бочка и пушка у нас остались. Была проблема, конечно…        — Что за проблема? — насупился Вотсап.        — Проблема была в том, мой юный падаван, — Леденец закурил. — Что артиллеристов среди нас не было. Как стрелять-то?        — Ну да…        — Вот, — кивнул Леденец. — А через пару дней нас РЭРовцы посетили. Говорят, так и так — какой-то уж больно важный полковник вот-вот нагрянет с проверкой на позиции противника. А комбат наш тогдашний наотрез отказался въебать туда. Нельзя, мол. Снаряды все подотчетны, а вдруг — не попадут! А мы, значит, пораскинули мозгами — пушка-то у нас есть, снаряды не учтены. Стреляй!        — Так она ж противотанковая…        — Э! — Возразил Леденец. — Там такая пушка, что если умеючи, то можно берёзу с десяти километров перебить! Не веришь? — обиженно спросил он.        — Да верю-верю., — часто закивал Вотсап. — Но ты же сам сказал…       — Не перебивай, — отрезал Леденец.       Вотсап заткнулся. Я и остальные давились от смеха, пряча улыбки в сигаретах, кофе, батончиках.        — Ты Дядю знаешь?        Он кивнул. Кто не знает Дядю? Шулер, сбытчик краденного, мелкий, старый, сморщенный, как груша, ещё большее трепло, чем Леденец, и почти всегда пьяный. Бывший то ли коммерс, то ли контрабандист. А ещё прекрасный механик и отличный наводчик, который даже, будучи в стельку, соберёт из раздолбанного хлама работающий двигатель.        — Ну, вот. В соседней роте тогда служил. Мы к нему. Ну, а он, не изменяя своим многолетним традициям, был пьян мертвецки, в зюзю, в стельку, в сопли. Знай себе — храпит да воздух портит. Толкали мы его, толкали, трясли, по щекам били даже! Сбегали за нашатырём. Привели этого общипанного гуся в чувство. Давай его расспрашивать, как целиться-то из пушки, чтобы во-от туда попасть! Карту ему сунули, компас!        — И?        — И ничего! Квакнул он — «минус пол-хуя влево» и «плюс полтора хуя вверх» — да и завалился спать, пень старый. К нашатырю же он демонстрировал полное равнодушие. Сказывался многолетний иммунитет.        — Это как? — удивлённо вскинул брови Вотсап. Про кружку он, наверное, совершенно забыл.        — И мы задались тем же вопросом! — Щелкнул пальцами Леденец. — Начали думать. Был с нами ротный медик, на гражданке — уролог. Говорит, так мол и так, среднестатистический показатель — пятнадцать сантиметров, давайте от этого танцевать.       Мы уже хрипели, а Леденец с каменным лицом продолжал:       — Мы, понятное дело, не согласились — это у него дома, может, пятнадцать сантиметров, а вот в других местах размеры нормальные. Что он там за шарагу заканчивал одному богу известно, но доказывал своё мнение он стойко, чуть было до драки не дошло. В дискуссии пришли к выводу, что на среднестатистические показатели мы опираться не можем, так как каждый воин в таких важных вопросах опирается исключительно на собственный опыт.       Гатс, кажется, уткнулся лицом в подушку, и старался не умереть от душившего его смеха. Я и сам едва ли не свалился со стула.       Леденец продолжил:        — Добровольцев лезть в штаны Дяде очереди не было, хоть за линейкой и сбегали по старой армейской привычке — сначала делай, потом думай. Выручил нас уролог, не зря все же пылью университетской дышал. Предложил обзвонить жриц любви из ближайшего городка, у которых Дядя спускал всё заработанное честным и не очень трудом. Отыскали мы его записную книжечку, и устроили социологический опрос этих прекрасных в своей доброте женщин. Опрос показал, что субъективное мнение Дяди должно быть в районе четырнадцати сантиметров, — тут Леденец сделал скорбное лицо, видимо, жалея старика за его жизненные муки от такой несправедливости. — Путём нехитрых математических вычислений, мы определили, что вертикальная поправка должна составлять плюс двадцать один пятьсот десятитысячных, а горизонтальная — минус семь десятитысячных. Навелись. Зарядили. Выстрелили.        — Так… И?! — В нетерпении чуть ли не закричал Вотсап.       Лям был готов сползти на пол. Гатса трясло. Вишня и Бампер приобрели малиновый оттенок. Леденец выдержал драматическую паузу.        — И не попали, — сокрушенно сказал он, утопив окурок в пустой банке. — Снаряд выбил оконную раму, кружку из рук вражеского полковника, следующую оконную раму, да и полетел себе дальше. До сих пор летает, наверное. Дядя в тот злополучный день влил в себя смертельную для обычного человека дозу алкогольного спирта, что привело к не учету им поправки на ветер. А пушку у нас потом комбат отобрал. Чтобы не занимались самодеятельностью.       Тут уже всех разобрала истерика. Даже Вотсап улыбнулся, сообразив, что его разыграли. Хороший он парень — на армейские шутки только мудаки обижаются.       Скрипнула дверь нужника. Чьи-то торопливые шаги прошли до середины окопа, остановились, потоптались. Затем раздалось трагическое:       — Ох-ох-ох-ох-ох...       Снова скрип досок, топот сапог, хлопок двери. Где-то за горизонтом тяжело ухнул артеллирийский залп.       Денди, отсмеявшись, встал, поправил плащ.       — Пошли, Вотсап. Найдём твоему сержанту угля. Если он про поправку на ветер забудет... — он покачал головой. — Даже думать не хочу.