Хватка

Колеса конного экипажа невыносимо высоко скрипели, а ее голова готова была взорваться от мучительной боли. Рене еще сильнее вжалась лбом в обшитую бархатом стенку салона и сцепила зубы. Собственный череп сейчас казался девушке не более, чем хрупким сосудом, который едва-едва — каким-то чудом — удерживал разрушительную яростную бурю внутри. Виски пульсировали в такт ударам механизма на месте ее сердца, отдаваясь этой чудовищной мигренью. Комок стоял в горле, тошнота подбиралась все выше и выше. Раздражало все — свет, звуки, присутствие Клода напротив, корсет, который давил в ребра и не давал дышать свободно. Герцогиня бездумно перебирала бусины жемчужного ожерелья на шее. С каждым новым визгом деревянных колес, с очередным неожиданным хрустом гравия на неровной дороге, с каждым нетерпеливым и раздосадованным выдохом ее спутника девушке становилось лишь хуже. Ей казалось, словно даже ее собственный мозг сейчас бунтовал, набух до небывалых размеров и давил в прутья своей костлявой тюрьмы, стремясь вырваться из тягостных оков ее головы. Боль была неумолимой, пульсирующей сущностью. Рене могла бы с легкостью описать ее характер и индивидуальность — капризный, непредсказуемый и совершенно безжалостный. Такой же, как и я. Несмотря на то, что у нее уже почти сводило зубы, ей хотелось хохотать — не то от злости, не то от бессилия. Девушка плотнее зажмурила веки. — Въезжаем в Версаль, Ваша Светлость, — буркнул Клод, еще раз тяжело вздохнув. Если бы он не промолвил этих слов, Рене бы ни за что не поверила, что они уже почти добрались. По правде говоря, ее разум и сейчас не желал принимать озвученное. С губ герцогини все-таки сорвался мрачный смешок. Версаль давно прекратил быть просто дворцом или даже местом, если уж на то пошло. Он стал символом, стал статусом, стал ощущением. Он был везде — вокруг и внутри. Поглощал, укутывал, обвивал собой. Ароматом тубероз и журчанием фонтанов. Блеском, излишествами и бесконечными развлечениями. Беззаботным смехом самых богатых и влиятельных людей Франции, если не всего мира. Прекрасная яркая картинка на сером фоне бытия. Иллюзия, бурлеск, мираж, театр, притворство. Они все, словно бабочки и мотыльки, слетались, чтобы испробовать этот сладчайший нектар. Вот только сейчас он сочился горечью. Фонтаны теперь не работали, даже когда Людовик прогуливался дворцовыми садами. Все мероприятия были отменены, сияние величественных холлов померкло, а большая часть придворных сидела по своим покоям, устав от нескончаемого траура, и уныло дожидалась конца сезона. Вероятно, не менее половины из них и вовсе с удовольствием разъехались бы по своим родовым замкам и поместьям, если бы только так сильно не боялись оскорбить и разгневать Людовика. Рене тяжело вздохнула. Сейчас она не чувствовала даже аромата тубероз. Девушка нехотя раскрыла веки и выглянула в окно. Версаль. И правда. Вокруг было великолепие зелени, а стены дворца, украшенные роскошной позолотой, становились все ближе и ближе. А ей все еще не верилось. Герцогиня продолжала чувствовать фальшь, словно она смотрела на двойника, на самозванца, на доппельгангера. На пустую оболочку. На мертвеца. Версаль умер вместе с ним. Губы Рене скривились в презрительной улыбке. Против ее воли — у нее все никак не получалось сладить с реакциями собственного тела. Мысль о том, что человек без души мог сам быть душой чего-либо, казалась совершенно нелепой. Герцогиня перехватила взгляд Клода. Информатор приподнял брови, наблюдая за ней. Рене поспешно отвернулась к окну. Видимо, несколько дней в Париже приучили ее к расслабленности, и она перестала так хорошо контролировать себя и свои эмоции, как ранее. Это было недопустимо — Версаль подобного не прощал. Девушка скучающе смотрела на проплывающие мимо искусно остриженные деревья и кусты. Среди умирающей, пожелтевшей на солнце листвы мелькнула ткань темного сюртука — и тут же ее легкие остались без воздуха, а горло сжалось. Рене бездумно вцепилась руками в оконную раму и инстинктивно подалась вперед, приподнимаясь с места и внимательно вглядываясь в промежутки между пышной растительностью, среди которых вились садовые дорожки. — Ваша Светлость, что Вы делаете? — она услышала ошеломленный голос Клода. Рене не удостоила информатора и крупицей своего внимания. Она боялась упустить даже самый короткий миг, более того — страшилась моргнуть. Девушка закусила губу. Из-за деревьев вышла дама средних лет под руку с невысоким молодым мужчиной. Рене не помнила их имен — они происходили из мелкой знати. Придворные были облачены в темные одежды. Герцогиня устало опустилась назад на сидения и откинулась на мягкую спинку. Что со мной? Перед глазами все кружилось и плыло. Сейчас все ходят в черном. У нее не было сил даже мысленно отругать себя за непростительную глупость. Не хотелось ничего — только забраться под шелковые покрывала, закрыть глаза и проснуться в мире, в котором Александр Бонтан никогда не существовал. Но в той реальности не было бы и тебя. Мысль ощущалась болезненной и одновременно правдивой. Рене хотелось взвыть от досады. Видимо, Габриэль де Ла-Рени оказался не единственной подделкой. Осознавать свою вторичность было невыносимо, но некоторые копии со временем признавались шедеврами. Особенно, если настоящее творение было давно потеряно или уничтожено. Герцогиня шумно вдохнула носом. За окном уже мелькали стены Версаля. Она все еще чувствовала себя бабочкой, но на этот раз летящей не на нектар, а на огонь. Конный экипаж остановился перед парадным входом во дворец спустя несколько минут. К нему резвой поступью кинулся слуга. Он открыл дверь кареты и подал Рене руку. Девушка взялась за нее и, придерживая пышные юбки, плавно покинула салон. Ее плечи были расправлены, голова высоко поднята, на лице застыло безмятежное и невозмутимое выражение, пусть ничего даже отдаленно похожего она не ощущала внутри. По Версалю разрешалось ходить только в маске. Это было негласное правило, но те, кто его не придерживались, не оставались при дворе надолго. У нее же и вовсе не было никакого другого выбора. Теперь она — самая главная и значимая женщина в этих стенах. Королева без титула. И я никому не позволю отобрать у меня мое место. Каблуки туфель герцогини срезонировали стуком о черно-белый мрамор небольшой площади перед дворцом. Рене сделала несколько шагов вперед и почувствовала его почти сразу. Взгляд. Тягучий, пронзительный, тяжелый, обездвиживающий. Опасный. Враждебный. Голова взорвалась новой волной боли. Герцогиня посмотрела на Версаль — яркое солнце отражалось в позолоте дворцовой крыши. От бликов в глазах встали слезы. Девушка тяжело сглотнула и быстро заморгала. Периферийным зрением она заметила движение в окнах второго этажа. Холодок пробежал по спине. Она резко повернула голову в сторону правого крыла. Тут были покои короля, королевы и дофина. И спальня Александра. В комнатах бывшего губернатора все шторы были плотно задвинуты. Девушке казалось, что они слегка колышутся. По всему телу начали бегать мурашки. Она продолжала смотреть на окна покоев Александра, не понимая, чего вообще пытается добиться. Сбоку послышался легкий суховатый фальшивый кашель, в нем сквозило нетерпение. Рене вздрогнула и обернулась на звук. Клод стоял, не отрывая от нее внимательно взгляда. Он даже склонил голову набок, будто бы в сосредоточении, и прищурился, руки информатора были сложены за спиной. — Распоряжения все те же, Ваша Светлость? — мужчина приподнял бровь. — Да, — Рене твердо кивнула, с удовольствием отметив, что оттенок стали из ее голоса никуда не делся, несмотря на все внутреннее смятение. — Направляйтесь в комнату покойного губернатора. Сделайте все тихо и быстро. — Надеюсь, у меня есть хотя бы полчаса до прибытия людей де Ла-Рени, — буркнул Клод. — Не надо было гоняться за той чертовой каретой… Мужчина скривил губы и, казалось, был недалек от того, чтобы закатить глаза. Герцогиня почувствовала, как в душе начинает закипать злость. Почему-то ей виделось весьма маловероятным, чтобы информатор позволял себе так общаться с Александром. — Я плачу Вам не за то, чтобы Вы высказывали свои оценочные суждения, месье, — Рене сверкнула глазами. — Вы получаете деньги за результат. Так что, будьте добры, продемонстрируйте его. Мне все равно, как Вы это сделаете. Можете хоть вырвать документы из пасти де Ла-Рени вместе с его кривыми зубами. Вам все понятно? — Кристально ясно, Ваша Светлость, — тон Клода был спокоен, но Рене заметила, как заходили его желваки. Мужчина скованно поклонился ей, его глаза пылали недобрым огнем. Больше не сказав ни слова, он заложил мушкет за спину и быстрым шагом направился к парадным дверям. Герцогиня проводила Клода раздраженным взглядом. Давно пора урезать его гонор и его гонорары. Она еще раз подняла голову к правому крылу дворца. Окна второго этажа оставались мертвыми и пустыми. Девушка застыла. Не могла от них оторваться. Поднялся ветер, и Рене пронзило резким, сильнейшим порывом, который пробирал ее до костей. Дыхание осени чувствовалось все сильнее и сильнее. Девушка обхватила свой стан руками и тоже зашагала к парадным дверям. Слуги смиренно отворили их перед ней, но желанной она себя по-прежнему не чувствовала. Стены продолжали отталкивать ее. Рене медлила, стоя на пороге. Уговаривала себя переступить его. Ну давай, это же просто глупо. Это твой дворец. Ты — его хозяйка. Она ощутила на себе удивленные взгляды держащих двери мужчин. В горле пересохло. Важно не кто ты на самом деле, а кем тебя считают другие. Герцогиня заставила себя сделать шаг вперед. Затем еще один. Пока темп ее движений не стал устойчивым. Рене исподлобья посмотрела на ступени центральной лестницы и начала подниматься. Внутри дворца все было еще хуже, чем снаружи, где хотя бы солнце и голубое небо напоминали о жизни. Версаль же казался склепом. Зеркала все еще были завешаны черной тканью, хотя похороны королевы и губернатора остались позади. Стояла тишина. Неестественное, тревожное безмолвие. Словно даже звук умирал в этом месте. Рене взбиралась по лестнице, стараясь держать спину прямой, она вела ладонью по прохладному мрамору балюстрады, ища успокоения в его твердости. Но даже камень под пальцами был холодным и неподатливым, словно отвергая ее прикосновения. На площадке второго этажа девушка приостановилась. Дыхание перехватило, в боку кололо. Удары механизма в груди становились все более и более резкими и громкими. Казалось, что они отдавались от стен. Герцогиня заставила себя идти дальше. Коридоры выглядели пустынными и покинутыми. Лишь швейцарские гвардейцы стояли почти на каждом углу. Навстречу прошли несколько слуг и пара-тройка растерянных придворных. Черные одежды, суровые лица. Первые поклонились ей, вторые с трудом смогли выжать из себя улыбки. Рене продолжала чувствовать на своей коже мрачный, обвиняющий взгляд. Словно сам дворец ее ненавидел. Вы убили меня. Вы отняли мою душу. Вы осквернили меня. Девушка ускорила шаг, голова кружилась все сильнее и сильнее. Она больше не могла смотреть вперед, ее глаза опустились к полу. Герцогине хотелось спрятаться. Она выдохнула с облегчением и даже почти улыбнулась, когда увидела дверь в свою комнату и охраняющих ее двух швейцарских гвардейцев. Когда Рене схватилась за позолоченную ручку, ее настроение все еще было приподнято, но стоило девушке зайти внутрь, как лицо вновь окаменело. Темная ткань на зеркалах, пустота, завядшие цветы в вазе на прикроватной тумбочке. Но худшее — воспоминание о хохоте Александра в глубине тайного прохода почти недельной давности. Рене начало трясти. Чужой взгляд все никак не желал сходить с ее кожи. От черного цвета хотелось залезть на стену. Герцогиня пересекла комнату в несколько широких шагов и резко сдернула плотный материал с зеркала. В нем тут же блеснуло солнце, заглядывающее в высокие окна ее покоев. Рене стало немного легче. Она взглянула на свое отражение. Девушка перед ней была идеально бледной, какой-то почти неживой. Пухлые губы казались особенно яркими и сочными на фоне белизны кожи, а глаза — гораздо темнее обычного. Герцогиня потянулась пальцами к жемчужным шпилькам в своих волосах, вынимая одну за другой и надеясь, что ее головная боль хоть немного ослабнет, когда череп будет сдавливать меньше металла. За спиной скрипнула дверь и раздались тихие шаги. Рене едва подавила высокий вскрик. — Ваша Светлость, — раздался тонкий удивленный женский голос. — О, я не ожидала, что Вы вернетесь так рано. Помочь Вам распустить волосы? Герцогиня выдохнула и медленно обернулась на звук. Элиза стояла на пороге спальни с новым свежим букетом полевых цветов в высокой фарфоровой вазе, она склонилась в небольшом реверансе. Рене лишь сухо кивнула ей, возвращая свое внимание к отражению в зеркале. — Не стоит, — отстраненно промолвила она, вынимая последние шпильки из прически и выпуская локоны на свободу. — Я уже почти закончила. Сзади послышался щелчок двери и новые шаги. Служанка прошла в комнату и поставила вазу с цветами возле кровати, а после обернулась к герцогине. — Да что ж такое? Опять упала, — нахмурившись, пробурчала Элиза, быстро зашагав к туалетному столику, ее руки потянулись к тяжелой черной ткани. — Никак не хочет держаться. Сваливается по нескольку раз на день. — Оставьте, — отрезала Рене, искоса зыркнув на служанку, ее голос казался ледяным. — Пусть зеркало будет открыто. Элиза застыла, так и держа плотный темный материал в руках. — Траур еще не окончен, — она неуверенно поджала губы. — И непонятно когда будет, — герцогиня раздосадованно хмыкнула. — Мне нужно это зеркало. Я не могу остановить свою жизнь только из-за того, что она оборвалась у кого-то другого. Раздраженно выложив последние шпильки на стол, Рене развернулась на каблуках и отошла к небольшому столику возле окна, на котором стоял графин с вином. — Налейте, — приказала девушка, небрежно махнув рукой в сторону хрустального сосуда. — Я дико хочу пить. — Конечно, Ваша Светлость. Элиза поспешно подошла к ней, ее глаза казались испуганными. Рене покачала головой и отодвинула полупрозрачный тюль, вглядываясь в Версальские сады. Такие тихие, совершенно пустые. Чуть ли не заброшенные. Будто бы очередной летний сезон уже закончился. Побыстрее бы. Пале-Рояль был безвкусен и до безумия пошл, но, быть может, хотя бы там ее не будет преследовать взгляд покойного губернатора. Может, хоть из его стен выветрился его запах. Герцогиня была готова цепляться за любую надежду. Сбоку послышалось легкое журчание жидкости, а после — несколько несмелых шагов. Девушка вытянула руку в сторону, даже не посмотрев на служанку, та вложила ей в ладонь хрустальный бокал. Рене сделала один большой глоток и поморщилась. — Оно теплое, — герцогиня повернула голову к Элизе и прищурилась. — Почему вы не держали графин во льду или хотя бы в холодной воде? — Я… я не ожидала, что Вы прибудете так рано, Ваша Светлость. А лед очень быстро тает на солнце, холодная вода же нагревается, — пролепетала Элиза, покраснев. — Вы сообщали, что вернетесь лишь к закрытию сезона. — Моя комната должна быть готова всегда, — нахмурившись, выпалила герцогиня. — То, что меня нет во дворце не означает, что вы можете устроить себе выходной. Я очень разочарована в вас, Элиза. Очень. — Простите, Ваша Светлость. Я знаю, что мне нет оправдания. Рене заметила, что губы служанки затряслись, и впервые с момента возвращения в Версаль испытала что-то похожее на удовлетворение. Не было ничего приятнее, чем чувствовать власть. — Я заберу и вылью это, — служанка поспешно потянулась к ее бокалу. — Пожалуйста, только не увольняйте меня. Я принесу другую бутылку из подвала. Они обычно охлажденные. У Вас есть предпочтения по сорту, Ваша Светлость? Рене мрачно хмыкнула и отстранилась от девушки, не давая забрать свое вино. Предпочтения. Герцогиня сделала еще один небольшой глоток. Напиток кислил, казался слишком терпким и чуть ли не протухшим, но алкоголь все равно приятно согревал горло, отдавался легкой остротой на языке. Она бы сейчас выпила что угодно, лишь бы только снять эту тяжесть с себя, избавиться от давления в груди, от неистовой боли в голове. У нее не было желания ждать, пока Элиза вернется из погребов, пока ответственные за ее еду и напитки дегустаторы проверят вино на яд. Людовик был напуган, а в такие моменты становился упрямым и непреклонным, и она не могла найти ни одного хорошего предлога избавить себя от этой нелепицы, который не показался бы королю подозрительным. Версаль и его новые правила раздражали. Иногда Рене думала, что ей хотелось сбежать в Париж к отцу не только для того, чтобы перестать чувствовать преследующий ее взгляд покойного губернатора, но и чтобы просто спокойно пить и много есть. — У меня нет времени, — герцогиня покачала головой, разделываясь с оставшимся вином большими жадными глотками. — К тому же, это подарок короля. Выливать его — кощунство. Рене вновь прошла к окну, чтобы вернуть бокал назад на стол. По телу начинала разливаться ласкающая легкость. Девушка чувствовала, как румянец вспыхнул на ее щеках. Элиза так и стояла на одном месте, неловко переминаясь с ноги на ногу и заламывая пальцы. Ее глаза были устремлены в пол. — Мне нужно увидеть Его Величество, — герцогиня дождалась, когда служанка поднимет на нее голову, тон голоса Рене стал еще более властным и строгим. — Надеюсь, что когда я вернусь сюда, вино уже будет холодным, Элиза. Распорядитесь также, чтобы для меня подготовили ванную. И, ради всего святого, уберите отсюда эти мертвые цветы! — Непременно, Ваша Светлость. Я все сделаю и принесу все необходимое из королевских ледников так быстро, как только смогу. — Прекрасно. Рене коротко улыбнулась ей, и служанка тут же заметно выдохнула и расслабилась. Такая реакция была приятна. Герцогиня благосклонно кивнула и, поправив волосы, плавно развернулась, направляясь к двери. Она вышла из комнаты и вновь начала продвигаться сквозь недружелюбные холодные коридоры. Девушка не поднимала глаз от пола. Так было легче. Пустота величественного пространства вокруг сейчас даже шла ей на пользу. Рене пыталась придать себе побольше хрупкости, побольше ранимости, побольше уязвимости. Ее взгляд должен был стать оленьим, выражение лица — ангельским и детским. Людовик обязан был сам почувствовать желание защищать ее, спрятать так далеко от чужих глаз, как только возможно, — в красивую перламутровою ракушку, достойную самых больших и дорогих жемчужин. Король должен был думать только о том, чтобы де Ла-Рени больше никогда ее не нашел и не прикоснулся. Ноги сами привели ее к коридору, где располагалась королевская спальня. Дверь в комнату Александра оказалась закрытой, оттуда не доносилось ни единого звука. Девушка облегченно выдохнула, прекрасно понимая, что если бы люди де Ла-Рени уже были здесь, они бы не церемонились. Цепные псы не умели работать деликатно, когда их спускали с поводка. Клод же, напротив, всегда все делал тихо. Девушка подошла к спальне Его Величества. — Король у себя, месье? — мягко спросила она, хрупко взглянув на охранявших двери гвардейцев из-под длинных ресниц. — Его Величество отправился во дворцовую капеллу, Ваша Светлость, — тут же ответил один из мужчин. — Сказал, что хочет провести сегодняшний день наедине с Богом. Рене с трудом подавила кривую усмешку. Ну, конечно, как же иначе. Король не вылезал оттуда все три дня до похорон Александра. Иногда сидел там даже ночами. Он проводил время в обществе Жака-Бениня чаще, чем со всеми остальными придворными вместе взятыми. Даже родного сына видел гораздо реже, оставив совершенно растерянного и испуганного ребенка на попечение мадам Скаррон. Рене помнила абсолютный ужас, непонимание и пустоту в глазах Дофина, когда гроб с телом его матери предавали земле. Видела, как его маленькая детская ручка вцепилась в большую ладонь Людовика, как побелели костяшки пальцев. Она тоже когда-то так же, до боли, сжимала руку отца на похоронах собственной матери. Тогда, три дня назад, герцогине даже на мгновение показалось, что на месте механизма в груди у нее вновь появилось сердце. — Благодарю, месье, — не желая более вспоминать об этом, Рене склонила голову и развернулась, шагая в обратном направлении. Проходя мимо покоев Александра, она услышала невнятный шорох и приглушенное крепкое ругательство. Герцогиня оскалилась. Клод был явно при делах. Она быстро преодолевала коридор за коридором, повороты, лестницы, галереи, пока, наконец, не оказалась в той части дворца, которую посещала крайне редко — только во время традиционных воскресных служб. Не прийти на них было бы все равно, что в открытую заявить о связи с силами ада. Только Александр мог себе такое позволить. Потому что и был дьяволом. Рене застыла под сводом высокой арки, ее губы скривились в презрительной усмешке. Возможно, я тоже явилась откуда-то из Преисподней. Она ощущала себя в этой капелле совершенно чужой. Захватчицей. Варваршей. Ей казалось, что она вторгается туда, где ей не место. Девушка начала идти меж светлых каменных колонн, тянущихся к небесам. Ее шаги гулко отдавались в тишине огромного пространства. Мимолетная легкость, которую даровал алкоголь, была задушена запахом ладана и тревожным мерцанием свечей — отблески их огня плясали по стенам, отбрасывая длинные, бесплотные тени. Капелла была совершенно пуста. Людовика здесь не было — лишь высокая внушительная фигура Жака-Бениня стояла у алтаря. Епископ держал в руках Библию, его голова была склонена над пожелтевшими страницами. Он бормотал себе под нос, его губы быстро двигались. Рене прошла чуть ближе и смогла разобрать слова. — …ибо это не осознание, порожденное мирскими амбициями или желанием властвовать, а торжественный долг, дарованный Самим Господом, — чуть слышно струился его выразительный плотный голос. — Короли помазаны не столько для того, чтобы повелевать своими подданными, но чтобы служить им в отражение высшей жертвы Христа, совершенной ради всех людей. Писание учит нас: «Кто хочет быть бо́льшим между вами, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом». Он замолчал и приподнял голову от Библии, когда новое эхо шагов герцогини разнеслось по часовне. Брови Жака-Бениня взметнулись вверх в вежливом и каком-то нарочито возвышенном удивлении. — Мадемуазель де Ноай? Епископ закрыл книгу и, расправив широкие плечи, начал двигаться к Рене навстречу, остановившись в небольшом направленном луче света, проникающем сквозь высокие, полукруглые окна. — Не часто мне доводится видеть Вас здесь, Ваша Светлость, — священник склонил голову набок. — Но я рад, что Вы нашли время посетить эту скромную обитель. — Ваше Преосвященство, — герцогиня присела в небольшом реверансе. — Желаете исповедаться, мадемуазель? — безмятежные, а оттого совершенно безэмоциональные глаза священника остановились на лице девушки. — Боюсь, сегодня я не смогу Вас выслушать. Готовлюсь к будущей проповеди. Рене едва сдержала презрительный смешок. Ей было не за что просить прощения у Небесного отца. Она победила самого дьявола. Отправила его прямиком ад где ему самое место. Она избавила помазанника Господнего от долга, который тяготил его и который тот ненавидел. На какое ее деяние ни посмотри — оно было богоугодным. — Сегодня я ищу разговора не с Небесным Господином, месье, а с нашим, земным, — почтительно промолвила девушка, скрестив руки в замок перед собой. — Мне сказали, что я смогу найти Его Величество в часовне. — Все верно. Король был здесь с самого утра, — Жак-Бенинь позволил себе легкую улыбку. — Вера Monsieur le Roi лишь укрепилась за последние дни. Он стойко и смиренно переносит уготованные ему судьбой испытания. И вновь герцогине пришлось контролировать каждый свой внутренний порыв, чтобы не рассмеяться священнослужителю прямо в лицо. То, что Людовик все последние дни безвылазно сидел под сводами часовни, забыв обо всем остальном, говорило как раз об обратном — он с трудом справлялся со случившимся. Но она была почти уверена, что Жак-Бенинь это и так знал. И самодовольный прищур его глаз служил лишь дополнительным подтверждением ее мыслей. Король был ведомым, король был уязвимым, король хватался за простые решения и ответы. И, конечно, придворный проповедник не собирался просто так отдавать эту власть. О нет, Жак-Бенинь был готов держать конец поводка у себя как можно дольше. — Где я могу найти Его Величество сейчас? — голос девушки остался совершенно спокойным и учтивым, несмотря на тлеющее в ее душе презрение. — Он сообщил, куда направляется? — Король лишь изъявил желание прогуляться вокруг дворца, чтобы иметь возможность остаться с Богом наедине в окружении красоты и великолепия, — епископ говорил так, словно уже читал проповедь. — Думаю, что Версальские сады напоминают Его Величеству о месье Бонтане и его работе. О его наследии. Королю это помогает. Он все еще болезненно переживает утрату, а постепенно отпускать всегда легче. Да упокоит Господь душу почившего губернатора! Священник возвел глаза к своду часовни и перекрестился. Герцогиня была вынуждена повторить его жест, надеясь, что ее лицо сохраняет хоть некое подобие грусти и тоски. Внутри девушки пылало адское пламя. Именно такое, в котором сейчас и должен был гореть Александр, но это не имело никакого значения. Ее правда никому не была интересна. Если Его Величество скорбел по своему любимому слуге — то скорбели и все остальные. Искренне или притворно, но в большинстве случаев — второе. В конце концов все они были лишь отражениями — могущественными, смешными или жалкими — самого короля. Лишь Александру было дозволено стать отдельной сущностью, пусть и неотделимой от Людовика. Его тенью. Поджав губы, девушка сделала еще один реверанс. Жак-Бенинь внимательно наблюдал за ней. — Благодарю, что сообщили мне, Ваше Преосвященство, — герцогиня поднялась и расправила плечи. — Я оставлю Вас наедине с Вашими словами и Господом, и буду в смирении ждать момента, когда смогу их услышать. — Я буду счастлив увидеть Вас в воскресенье на проповеди, мадемуазель де Ноай. Девушка склонила голову и плавно развернулась, принявшись идти к выходу из часовни. От аромата ладана уже сводило зубы. Пламя свечей танцевало перед глазами. Она заставляла себя сохранять размеренный темп, чувствуя, что Жак-Бенинь пристально смотрит ей в спину. Дышать было сложно и нечем. Воздух. Мне нужен воздух. Святая обитель будто выталкивала ее. Девушка сжала челюсть, преодолевая последние пье перед аркой. Но стоило Рене ее пересечь, как она тут же ускорила шаг, едва останавливая себя от того, чтобы не начать бежать. Коридоры и галереи вновь превратились в один сплошной водоворот. На западную террасу она вышла в состоянии полузабытья. Герцогиня хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться. Ей казалось, что ее грудь сдавило чугунным обручем, и он сжимался с каждой секундой все плотнее. Рене шагала вперед, сама не понимая, куда идет, и где собирается искать Людовика, но ей было страшно остановиться. Она подозревала, что тогда может просто опасть на землю. Что со мной? Руки тряслись, девушка лихорадочно оглядывалась по сторонам, надеясь, что где-то среди листвы мелькнет знакомый мех горностая или черный бархат мантии. Ее встретила лишь пустота. Она шла вперед — все дальше и дальше, пока не уткнулась в фонтан Апполона. За ним располагался лишь Большой Канал. Людовика по-прежнему нигде не было видно. Герцогиня замерла. Она приложила дрожащую ладонь ко лбу, пытаясь успокоиться. Где он может быть? Голова вновь начала раскалываться от боли. У короля не было какого-то особого уголка, где он предпочитал предаваться раздумьям, или по крайней мере она о таком не знала. Рене внимательно вглядывалась в раскинувшиеся сады, нахмурив лоб. У Людовика не было и любимого места — они всегда возникали спорадически и менялись слишком часто. Но он обожает все новое. Взгляд девушки остановился на верхушках деревьев в северной части сада. Дракон. Рене сжала челюсть, вновь принявшись идти. Ее ноги уже болели и ныли. Ветер поднялся лишь сильнее, волосы развевались за ее спиной, юбки трепыхали, опутывая ноги. Приближающийся сентябрь давал о себе знать все заметнее. Небо затягивалось плотными облаками. Солнце то выглядывало, то вновь скрывалось за ними, отчего Рене кидало то в холод, то в жар. Постоянным было лишь одно. Взгляд. Тягучий. Мрачный. Вечный. Девушка свернула на узкие садовые дорожки, утопленные в высоких живых изгородях, петляла, но никак не могла избавиться от этого ощущения. Оно всегда было с ней. Достигнув Аллеи воды, она уже отчаялась и начала просто идти прямо. Впереди маячил фонтан Дракона. Как и все, он не работал, а оттого казался мертвым, как и весь Версаль. Новый порыв ветра принес с собой отрывок разговора. Рене остановилась так резко, будто налетела на невидимую стену. — … иногда я не могу спать. Я даже не хочу есть, мадам. Кусок в горло не лезет, — звучал в отдалении голос Людовика, но стоящая вокруг тишина позволяла ей расслышать каждое слово. — Я вообще ничего не хочу. Я только думаю, думаю, думаю. Эти назойливые настойчивые мысли не желают покидать мою голову. Не желают отпускать. Не дают покоя. — О чем они, мой господин? Рене чуть было не передернуло. Она узнала и второй голос. По затягиванию гласных, по благочестивому придыханию, по этому напускному раболепию. Франсуаза Скаррон. Несчастная бедная вдова. Герцогиня резко выдохнула через нос и начала медленно продвигаться к углу живой изгороди. Она приподняла юбку, чтобы ткань не создавала лишнего шороха. — Я думаю о том, что будет после. Что за пределами всего этого… — голос Людовика сорвался, он затих и молчал не менее десятка секунд прежде, чем продолжить. — Мария Терезия так никогда и не приняла моей веры, но она смиренно чтила своего бога. Она была праведна. Верна и послушна. Беспроблемна. Она чтила свой долг и выполняла его неукоснительно. Любила нашего сына. И, несмотря на то, что я никогда не смог ее полюбить, я бы соврал, если бы назвал ее плохой женой. Рене вжалась в живую изгородь. Людовик замолчал и издал усталый раздраженный звук. — Я верю, что она найдет свое место подле трона Господнего. Не важно, наш ли это Бог или ее собственный, — теперь казалось, что король говорит чуть ли не в нескольких пье от нее. — Но Александр… Голос Его Величества вновь сорвался. Он обреченно выдохнул, так горестно и болезненно, что Рене показалось, будто ее ударили по лицу. Она чувствовала эти пощечины постоянно, стоило только кому-то промолвить имя покойного губернатора. — Да, мой король? — мадам Скаррон заметно картавила. — Он был… слишком многим. Для меня и моей власти, — король ответил лишь после долгой паузы, его голос прозвучал сдавленно. — Он был моей тенью. Моей милостью и яростью. Моей рукой. Чаще всего он брал молоток и строил. Но когда надо — обнажал оружие, самое смертоносное, самое неумолимое — и убивал. Он всегда заботился обо мне, как порой о детях не заботятся их собственные родители. И я пытался одарить его своей благосклонностью в ответ. — Вы одаривали, — тут же промолвила мадам Скаррон, начав будто бы еще сильнее растягивать слова. — Все это знают. Всем это известно. В висках Рене неистово пульсировало. Кожа зудела от раздражения и злости. Не выдержав, она аккуратно выглянула из-за плотной листвы. Людовик сидел на второй от поворота скамейке за углом. Он располагался к ней спиной, герцогиня не видела лица короля, но его плечи были ссутулены, поза казалась ослабленной, подавленной и побежденной. Его величественная, украшенная мехом мантия небрежно лежала за ним, подол касался земли. Людовик был в темном камзоле, одна его рука безвольно свисала вдоль туловища. Другую же, крепко сжимая, держала в своих ладонях мадам Скаррон. Словно на контрасте с Его Величеством, она выглядела совершенно собранной и спокойной. Ее цепкие грязно-серые глаза следили за каждым вздохом, за каждым движением Людовика. Рене почувствовала, как у нее начали пылать щеки. — Да, одаривал. И все же этого мало. Для его души, — Его Величество поднял голову, посмотрев на сидящую перед ним женщину, и та ласково, почти по-матерински, провела большим пальцем по его ладони, король не одернул руки. — Александр служил мне с безграничной преданностью. Без вопросов. Без возражений. Мое слово для него было законом. Высшей ценностью. И иногда он совершал из-за этого ужасные вещи. Но его поступки, пусть порой и непростительные, всегда были ответом на мое пожелание. Людовик раздраженно мотнул головой и судорожно сжал кулак свободной руки. Он возвел глаза к небу, наблюдая, как последние участки яркой синевы затягиваются грозовыми облаками. — Я боюсь, что теперь его душу ждет суровый суд Божий за те действия, которые он совершил от моего имени, — пробормотал король, прикрывая веки. — И я ничего не могу с этим сделать. Я чувствую себя таким беспомощным! Его отчаянный крик бессилия разрезал тишину садов. Казалось, отбился от глади застывшей воды в фонтане. Рене вздрогнула, как и сидящая рядом с королем мадам Скаррон, но обе быстро подавили свои реакции. Герцогиня наблюдала, как Франсуаза несмело и робко дотронулась до груди Его Величества. Король тут же затих и обернулся к ней. — Ваше Величество, хотя на сердце Вашем и лежит тяжкий груз потери, пусть дух Ваш будет светел. Бремя долга часто окутано тенью, но именно намерения и преданность освещают истинную природу поступков, — ее голос лился плавно и четко, почти заученно. — Губернатор Бонтан, Ваш преданный слуга, действовал не ради личной выгоды или амбиций, а из преданности Вам, помазаннику Божьему, посланнику Господа на нашей грешной земле. Его действия, таким образом, служили высшей цели, предписанной Божественной волей. На Небесах знают об этом, поверьте. Рене закатила глаза. О, эта святость. Эти сладкие речи. Эта незыблемая праведность. У герцогини сводило зубы, словно от плохого вина. Никто не мог быть на самом деле настолько благочестивым и непорочным. Но мадам Скаррон носила эту маску гордо — ни единой трещины не появилось на ее поверхности, ни единого пятна. Личина будто бы приросла к ее лицу. — Но поступки, которые он совершал…, — король подался еще ближе к женщине, впитывал ее слова, словно губка. — Они были порой жестокими. Необходимыми для короны, да. Но терзающими душу, ее Божественную природу. Как такие деяния могут не запятнать человека? Не осквернить его? — Пути Господа неисповедимы, Ваше Величество. Каждый из нас обретает в этом мире свое место, свое предназначение, — Франсуаза отняла руку от груди Людовика и отодвинулась чуть дальше, но ее глаза продолжали пылать страстным огнем. — Действия сами по себе не имеют смысла. Лишь намерение, стоящее за ними, склоняет чашу весов. Месье Бонтан действовал по Вашему приказу, а значит, по Божественному праву, дарованному Вам. Его верность и долг, выполнение желаний своего короля и служение замыслу Господнему выставляют его поступки в ином свете — в свете, который Всевышний видит глазами, полными понимания и сострадания. На несколько мгновений все погрузилось в тишину. Настолько глубокую и густую, что Рене слышала шорох листьев, далекие завывания ветра, крики птиц в королевском зверинце, свое собственное тяжелое дыхание. А затем… Людовик расхохотался. Облегченно, по-детски беззаботно, заливисто, словно огромная ноша спала с его плеч. Он приосанился. Франсуаза Скаррон все еще держала его за руку. — Ваши слова приносят утешение моему скорбящему сердцу, — он накрыл своей второй ладонью ее. — Расскажите мне, мадам, быть может, я могу еще что-то сделать, чтобы склонить чашу весов на суде Александра в пользу Рая и Вечной жизни? Я молюсь каждый день. Говорю с Жаком-Бенинем. Пытаюсь быть смиренным. Но, возможно, есть еще что-то? Что-то большее? Он вновь подался ближе, и женщина мягко улыбнулась ему. Так нежно, так ласково, так тепло и так правдоподобно, что ее фальшь почти невозможно было заметить, если бы только глаза мадам Скаррон не остались такими цепкими и внимательными. Она зарделась и смущенно опустила взгляд. Рене поджала губы, одновременно раздражаясь и восхищаясь тому, как искусно та разыгрывала святую невинность. — Ваше Величество, желание почтить память месье Бонтана и помочь ему на пути к Вечной жизни благородно и чисто само по себе, — задумчиво промолвила Франсуаза, принявшись смотреть в небо, голос лился подобно отрепетированным речам Жака-Бениня. — Бог любит умеренность. Бог любит жертвенность. Проведите тридцать дней в созерцании и молитве, стремясь к более глубокой связи с ним. Пусть Вашими поступками руководит добродетель, а решениями — мудрость и справедливость. Она перевела глаза на Людовика и покраснела еще сильнее, но в этот раз взгляда не опустила. — Воздержитесь от пышных утех и направьте свое внимание на нужды и благополучие своего народа, — Франсуаза вновь робко улыбнулась. — Ваша личная жертвенность и самоотверженность будут отражать то торжественное почтение, которым народ Израиля одарил своих великих лидеров, Аарона и Мойсея. Господь это заметит. Господь Вас поймет и прислушается к Вам. — Вы говорите об аскетизме... о самоотречении и дисциплине, — тон Людовика стал взволнованным, он всегда говорил так об идеях, которые его особенно сильно будоражили, король провел пальцами по своим золотистым волосам. — Это сложный путь, но я вижу мудрость в Ваших советах. Александр был именно таким, мадам. Жертвенным. Мне приходилось буквально заставлять его принимать от меня благодарность. Он вновь рассмеялся, тихо и грустно, слегка покачивая головой. Франсуаза Скаррон вновь аккуратно провела пальцем по тыльной стороне его ладони, словно успокаивая ребенка. — Ваша доброта поистине не знает пределов, Ваше Величество. А готовность встать на столь смиренный и дисциплинированный путь свидетельствует о Вашей истинной силе и преданности, — она немного наклонилась и заглянула в лицо короля, пристально, внимательно, будто бы видела лишь его одного. — Помните, что этот период — не просто об ограничениях, но о духовном обогащении и просветлении. Идя по этому пути, Вы можете обнаружить, что ясность и покой, обретенные благодаря аскетизму, приближают Вас к Божественному, как никогда раньше, благословляя Ваше правление и Вашу власть обновленным чувством цели и гармонии. Людовик повернулся к Франсуазе, а затем потянулся и аккуратно заправил выбившуюся прядь черных, как смоль, волос за скромный темный платок, которым она покрыла свою голову. У Рене пересохло во рту, живот неприятно скрутило. — Вы удивительная женщина, мадам Скаррон, — промолвил король и, чуть касаясь, провел тыльной стороной указательного и среднего пальцев по ее щеке. — Такая мудрая, полная света и чистоты. Ваш муж был счастливым человеком. Воздух застрял в горле Рене. Происходящее было неправильным. Совершенно недопустимым. Внезапным. Она побледнела. Мадам Скаррон же, наоборот, зарделась. — Моей заслуги в этом нет, мой король. На все было провидение Божье. Она опустила взгляд, сказав эти слова не Его Величеству, а светлому камню скамейки. Людовик не отнял руку от ее лица. Рене чувствовала, как в душе поднимается злость. И возмущение, обида, неистовое раздражение, непонимание, растерянность. И страх. Липкий, животный, иррациональный, неконтролируемый страх. Оцепенение спало с ее тела. Она вновь могла двигаться. Более того — была обязана. Герцогине казалось, что если она не сделает хоть что-то прямо сейчас, то случится нечто непоправимое. Или же уже случилось. Негромкий противный голос в ее голове растягивал слова так же, как и мадам Скаррон. Поправив волосы, рукава платья и чуть сильнее спустив свое декольте, девушка стремительно вышла из-за живой изгороди. Франсуаза тут же подняла на нее свои грязно-серые глаза. — Ваше Величество. Герцогиня приложила все усилия, чтобы ее голос прозвучал мягко и мелодично — так, как она знала, Людовику нравится. Король обернулся через плечо. Его брови взметнулись вверх в удивлении, но уже спустя мгновение он лучезарно улыбнулся. Лишь сейчас мужчина отнял пальцы от лица мадам Скаррон. Не одернул, не резко отстранился — он сделал все плавно, почти нехотя, словно не считал, что совершал что-то неправильное. Словно прикасаться к щеке другой женщины на глазах своей maîtresse-en-titre было в порядке вещей. В целом, Людовик всегда жил именно так. Луиза де Лавальер могла бы подтвердить. В душе Рене горели языки пламени. Король медленно встал со скамейки, и мадам Скаррон тут же поднялась на ноги следом за ним. — О, моя прекрасная жемчужина, — Его Величество подошел к Рене и взял ее руки в свои, все еще чуть в замешательстве глядя на девушку своими янтарными глазами. — Я не ожидал увидеть Вас так скоро. Вы сказали, что хотите погостить у отца до закрытия сезона. Рене смотрела на него снизу вверх, придав своему лицу самое невинное и хрупкое выражение, на которое только была способна. В голове крутилась уже заготовленная речь, но учитывая настроение и недавние интересы короля, герцогиня решила скрасить ее несколькими дополнительными ситуативными деталями. — Я не смогла. Те несколько дней, что я была в Париже казались мне такими неправильными, Ваше Величество, — слова буквально отскакивали от зубов. — Будто бы я не на своем месте. Будто бы я отказываюсь от своего предназначения. А оно — быть рядом с Вами, мой король. В беде и в радости. Она почувствовала на себе колкий, холодный взгляд мадам Скаррон, которая неодобрительно пробежалась глазами по ее открытым плечам, по глубокому декольте, по распущенным волосам. Рене сдержала улыбку. Страдалицу умеете из себя изображать не только Вы. Но я еще способна при этом и прекрасно выглядеть. Герцогиня сделала еще один шаг к королю, останавливаясь на предельной границе социально одобряемой дистанции. Людовик сжал ее ладонь в своих. — Никогда не устану говорить, что Вы несете с собой утреннюю зарю, — благодарно выдохнул он. — Быть рядом со своим мужчиной и в испытаниях, и в победах — означает принять завет верности, которым дорожит Господь, — Рене смиренно склонила голову, лишь спустя миг вновь взглянув на Людовика из-за вуали густых ресниц. — Это отражение непоколебимой любви и преданности, которые Всевышний проявляет ко всему Своему творению. Вы согласны со мной, мадам Скаррон? Герцогиня стрельнула глазами в сторону женщины. Та вздрогнула и, кажется, на секунду даже опешила. На этот раз губы Рене все же дрогнули, но она быстро замаскировала свой хищный оскал под самую мягкую и доброжелательную улыбку. Людовик тоже повернул голову к Франсуазе. К разочарованию девушки, та уже успела взять себя в руки. Лицо мадам Скаррон не выражало ничего, кроме ее привычной благочестивой возвышенности. — Безусловно, мадемуазель де Ноай, — учтиво промолвила она, несмело переводя взгляд то на Рене, то на Людовика. — Именно обязательство идти вместе, невзирая ни на какие беды, является примером единства и любви, которые Господь желает для каждого из нас. Мне отрадно слышать такие слова от женщины, чья грудь не благословлена священным распятием. Рене едва сдержала громкий свистящий выдох. Какая змея. Рука герцогини чуть было инстинктивно не потянулась к жемчугу на своей шее, но она смогла себя остановить. Девушка почувствовала на себе взгляд короля, и кожей ощутила в нем налет неодобрения. Механизм на месте ее сердца неприятно екнул. Она не подала виду. — Я хочу, чтобы моя связь и мой диалог с Господом оставались между мной и ним, мадам Скаррон, — голос Рене был спокоен и тих. — Вера измеряется не размером креста на шее, а поступками и намерениями. Светом самой души. Франсуаза кивнула и снисходительно улыбнулась ей, сделав маленький шаг вперед. Она, словно бы случайно, поправила небольшое распятие, свисающее с деликатной серебряной цепочки на своей груди — оно совсем незаметно выделялось на темной ткани скромного закрытого платья женщины. Умный ход. Рене не хотя отметила мастерство ее крайне деликатной непрямой манипуляции, когда своим легким, визуально ненамеренным жестом мадам Скаррон одновременно и подтвердила прозвучавшие слова, и показала себя в еще лучшем свете. Еще более богоугодной. — Вы совершенно правы, Ваша Светлость, — Франсуаза продолжала мягко улыбаться, но ее глаза светились опасным пламенем. — Но нам с Вами посчастливилось жить в присутствии посланника Господа на Земле. А это значит, что диалог между Вами и Ним происходит каждый день, когда Вы стоите перед Его Величеством. Наш Небесный Господин не может принадлежать лишь кому-то одному, он принадлежит всем, как и мы все принадлежим Ему. И точно так же наш земной Господин принадлежит всему миру и весь мир принадлежит ему. Ничто под небом не должно скрывать своего единения с ним. — Весь мир принадлежит мне, — прошептал Людовик. Он смотрел только на мадам Скаррон, не замечая больше ничего и никого вокруг. И Рене похолодела от того, какой характер носил этот взгляд. В нем было глубокое восхищение, интерес, нежность. И голод. Страстный, неутолимый, яростный голод. Она уже видела такой взор у Людовика раньше. Когда-то он так же смотрел на нее. Два года назад, в ее первое лето в Версале, когда между ними все только начиналась. Когда она была новой. Герцогиня ощутила, как почва начинает уходить из-под ног. Возможно, у нее было гораздо меньше времени, чем она могла подумать. Возможно, королю больше не нужна была ни красота, ни ум, ни проницательность, ни начитанность, ни грация, ни высокие умения в постели. Нет, ему теперь требовалось что-то еще более необычное, что-то уникальное, что-то, чего у него никогда не было. Святость. Возможно, новая фаворитка могла появиться даже не завтра. Возможно, она возникла сегодня. — Ах, мадам Скаррон, иногда мне кажется, что устами Бога вещаю не я, а Вы. Как Вам это удается? — Людовик склонил голову, одаривая Франсуазу самой лучезарной из всех своих улыбок. — Что именно, мой повелитель? — женщина вновь зарделась и опустила глаза к земле. — Жак-Бенинь на предстоящей воскресной проповеди будет как раз вести размышления на затронутый Вами только что вопрос, — Его Величество обращался лишь к Франсуазе, удостоив Рене только короткого косого взгляда, хватка его ладоней на ее руке ослабла. — Давид, как образец христианского монарха. Он всегда утверждает темы со мной заранее. Не думаю, что кому-то другому при дворе могло быть об этом известно. Возможно, с Вами общаются ангелы? Рене тяжело сглотнула, чувствуя, как все ее естество сковывает первобытным, липким, удушающим ужасом. Ей не хотелось верить ни своим глазам, ни ушам. Она желала притвориться, что все это сон, какая-то глупая шутка. Это не может произойти. Нет. Не со мной. Хотелось закрыть веки. Оглохнуть. Быть не здесь. — Ангелы общаются с каждым из нас, Ваше Величество, — мадам Скаррон заговорила вновь, в ее растягивании слов появилось явное придыхание. — Со всеми, кто идет, не сворачивая, по пути, что был уготован для нас Господом и исполняет его святую волю. — Я бы хотел услышать Ваши мысли о Давиде после проповеди, — король склонил голову. — О его правлении, отношении с Богом, его стремлении к справедливости. — И его покаянии и прощении, конечно. Король и Франсуаза сейчас видели только друг друга. Никого не существовало более. Лишь они одни. В своем диалоге, в своем поклонении, в своем фанатизме. Рене до боли сжала кулак свободной руки. — И о принадлежности его к своему народу и народа к нему, — в глазах Людовика было все больше и больше восторга и восхищения. — Думаю, это будет прекрасный момент для придворных, чтобы показать свое единение со мной. Особенно в такие тяжелые времена. Его Величество, наконец, удостоил Рене крупицей своего внимания. Его взгляд остановился на жемчуге на ее шее. Оттенок неодобрения стал лишь более ощутимым, герцогиня чувствовала его теперь не только кожей, но и в глубине своего естества. Ей хотелось что-то сказать, но слова оставили голову. Буквально через миг Людовик отвернулся, вновь отдавая все внимание лишь мадам Скаррон и ожидая ее ответа. — К сожалению, в этот раз мне не удастся посетить воскресную мессу, — женщина виновато повела плечами и немного ссутулилась, но взора не отвела, ее голова оставалась чуть приподнятой. — Раз в месяц в церковь Сент-Этьен-дю-Мон приезжает епископ де Матиньон. Как раз в это воскресенье. После службы он собирает пожертвования для сиротского приюта при аббатстве Святого Венсана в Санлисе. Мы с моим покойным мужем долгие годы принимали участие в этом правом деле. Я не могу себе позволить прервать традицию. Это бы оскорбило мою память о супруге. К тому же бедные дети нуждаются в помощи как можно большего количества добродетельных людей. Ужас внутри Рене начал медленно вытесняться бессильной злостью. Сладкоголосая, расчетливая, лживая сука, скрывающаяся за верой и Господом. Самая опасная и непредсказуемая, таких ей видеть еще не доводилось. Пока что никто на ее памяти не опустился до того, чтобы использовать сирот, лишь бы только повысить свою ценность в глазах короля. Каждое слово Франсуазы било четко в цель. Ни единого промаха. Лишь центр мишени — раз за разом. Метко и безжалостно, четко и неумолимо. Герцогиня буквально чувствовала, как кровоточит сердце короля от стрел этой женщины, и не могла придумать ни одного ответного хода. Она училась бороться против вертихвосток и кокеток. Против красавиц. Но не против монашек. — О, я слышал о его прекрасном начинании, — лицо короля приняло мечтательное выражение. — Я передам Жану-Батисту, чтобы он выделил королевское пожертвование для несчастных детей. И, возможно, тоже посещу одну из проповедей епископа де Матиньона, когда… Когда все немного вернется на свои места. Голос Людовика стал хриплым, менее стойким. Появилась небольшая дрожь. Он устало выдохнул и провел ладонью по подбородку. — Такое деяние не останется незамеченным Всевышним, Ваше Величество, — мадам Скаррон благодарно улыбнулась, глядя на короля так, словно за его спиной светилось солнце. — Вы очень поможете месье Бонтану в его стремлении к Вечной жизни. Александр к ней никогда не стремился. Вы его не знаете и понятия не имеете, кто он. Не смейте искажать память о нем. Рене едва сдержала свое яростное отрицание. Лицо же Людовика вновь озарилось самой яркой улыбкой. Герцогиня чуть было не заскрежетала зубами. Ну, какая же гадюка. Манипуляция на манипуляции. Казалось, что все ее речи состояли только из этого. Король резко выпустил руку Рене, и она огромными ошеломленными глазами наблюдала, как он взял ладонь Франсуазы в свои и крепко сжал. — Благодарю Вас за разговор, мадам Скаррон. Признаться, мне его было мало, — Людовик даже снизошел до того, чтобы поклониться ей. — Но, боюсь, сейчас меня ждут более мирские вопросы. На последних словах он кивнул в сторону Рене, даже не удостоив ее взглядом. Девушке вновь показалось, будто ее ударили по лицу. Франсуаза присела в реверансе. Достаточно деревянном, слегка кривоватом. В нем не было ни грации, ни изящества, но глаза Людовика будто бы начали блестеть еще более ярко. — Да оберегает Вас Господь, Ваше Величество, — промолвила мадам Скаррон, поднимаясь. — Я буду молиться за душу месье Бонтана сегодня вечером и весь ближайший месяц, чтобы помочь Вам в Вашем порыве. — Я никогда не забуду этого, Франсуаза. Рене чуть не подавилась от возмущения после этой очередной очевидной манипуляции. И из-за того, как нежно и трепетно прозвучало имя женщины на устах короля. Мадам Скаррон, смущенно улыбнувшись, сделала шаг назад, и король выпустил ее руку. Франсуаза перевела свои мутно-серые глаза на Рене. — Ваша Светлость, — она отвесила ей небольшой полупоклон, почти издевающийся. — Мадам, — герцогиня склонила голову в ответ, надеясь, что в ее тон никак не прокралось раздражение. Франсуаза, одарив Людовика еще одним скромным взглядом, развернулась и зашагала к Аллее Воды, уже спустя несколько секунд скрываясь за живой изгородью. Людовик проводил ее глазами. На его устах застыла мечтательная полуулыбка. — Чистейшая и светлейшая женщина, — прошептал король, не отрывая взора от точки, где она пропала из виду. — Иногда беседы с ней наполняют мою душу даже большим теплом, чем слова Жака-Бениня. Его Величество поднял со скамьи свою меховую мантию, накинул на плечи и, все еще не глядя на Рене, указал рукой в сторону дворца. Не дожидаясь ее, он направился туда. Герцогиня быстро зашагала за ним. В ее ушах гудело, кожу пощипывало от волнения. Было ощущение, будто она теряет контроль. Над собой и над ситуацией. Маленькая, чуть сутулая темная фигура мадам Скаррон семенила вдалеке. Девушка с ненавистью смотрела ей в спину, надеясь прожечь в ней дыру. Она аккуратно дотронулась до руки Людовика, и тот, наконец, будто бы выйдя из транса, удостоил ее косым взглядом и чуть отодвинул локоть в сторону, чтобы она могла за него взяться. Рене стало немного легче дышать. Она постаралась расслабить лицо и выжать из себя легкую улыбку. — Мадам Скаррон безупречно добродетельна, — промолвила девушка, в голос пробралась лишь крупица яда. — И совершенно искренна. Когда она говорит, мне хочется верить каждому ее слову. — Согласен с Вами, — с энтузиазмом закивал король, совсем не уловив иронии в ее голосе. — Абсолютно. Рене решила, что сейчас лучше будет просто промолчать. Ее силы иссякали. Ей казалось, что стоит только открыть рот — и все ее маски будут сорваны. Девушка закусила губу. Налетел новый порыв ветра. Она поежилась. Людовик остановился и повернулся к ней. — Вы кажетесь обеспокоенной, моя Аврора, — между его бровей залегла глубокая складка. — Какие тревоги снедают Вашу душу? Рене подняла на него голову, пытаясь подобрать слова. Вы — моя тревога. И то, как король смотрел на Франсуазу Скаррон. Как разговаривал с ней. Как держал ее руку. Как дотрагивался до лица. Ваш взгляд — моя тревога. Что-то изменилось, едва заметно, почти незримо, но она чувствовала. Что-то пропало, испарилось, исчезло из глаз Людовика. Маленькая, совсем небольшая частица, но именно она решала судьбы. Герцогиню вновь передернуло. Король положил ладонь на ее плечо и немного сжал. Рене тяжело вдохнула. — Месье де Ла-Рени сегодня вызывал меня на допрос, Ваше Величество, — прошептала она, так робко и ранимо, как только могла. — Вижу, он серьезно взялся за дело, — Людовик кивнул. — Хорошо. — Х-х-хорошо? — от неожиданности Рене чуть было не поперхнулась воздухом. Она сделала резкий шаг назад, глядя на Его Величество огромными ошеломленными глазами. Его рука опала с ее плеча, и девушке показалось, что на нем остался грязный темный след, который все увеличивался, пока не покрыл ее тело полностью. На лицо упали несколько крупных капель дождя. — Я что-то не так сказал? — король нахмурился. — Вы были в курсе, что он вызовет меня на допрос? И ничего не сделали? — как Рене ни старалась, окончания предложений прозвучали излишне высоко, почти истерично. — Он собирался поговорить со всеми, кто был как-то связан с Александром, — Людовик лишь пожал плечами. — Думаю, что не ошибусь, если скажу, что Вы знали его лучше, чем кто-либо в Версале. За исключением меня, конечно. Сведения, которые Вы могли бы предоставить для де Ла-Рени — гораздо ценнее многих других. Герцогиня резко приблизилась к королю и положила ладонь на его щеку. Паника внутри нее все возрастала. Что-то сломалось, что-то поменялось. Людовик перестал быть щитом. Он больше не стоял перед ней — лишь рядом, если и вовсе не позади. — Любовь моя, я хочу, чтобы убийцы, которые лишили Вас и Францию своей тени, были найдены как можно быстрее, — отчаянно прошептала она, прижимаясь к нему еще ближе. — Поверьте, я абсолютно понимаю и разделяю Ваше желание. Но разве должно Ваше желание сопровождаться моим унижением? — Рене, я не могу взять в толк, — король хмурился все больше и больше. — В чем состоит Ваше унижение? И на его лице не было написано ни капли притворства. Он действительно не понимал. Или разучился видеть. Рене покинули остатки воздуха. Ситуация казалась знакомой, только тогда она была по другую сторону баррикад. Когда-то Людовик точно так же предпочитал не замечать нападки на Луизу и ее детей со стороны половины двора, собственной матери, Жака-Бениня. Потому что перестал считать ее незаменимой. Паника становилась все более сильной. Все повторяется. Девушке казалось, что ее оплевали. Она, наконец-то, поняла, что изменилось во взгляде короля и что пропало. Пьедестал. Возвышенность. Он теперь смотрел на нее, как на простую девушку, а не богиню, даже если и продолжал по привычке называть Авророй. Рене стиснула челюсть. — Габриэль де Ла-Рени всего несколько недель назад заточил меня в Бастилии по ложному обвинению, Ваше Величество. — И я уладил этот конфликт, — в тон Людовика закралось раздражение, он вновь начал идти вперед, не предложив ей руки. — Максимально быстро, благодаря тому, что Александр почти сразу же поставил меня в известность о произошедшем недоразумении. Это было первое, что я услышал, когда проснулся тем утром. — Губернатор Бонтан повел себя по-настоящему благородно, — Рене криво усмехнулась, едва подавив мрачный смешок. — Уверена, что он сделал это не столько по зову службы и своего долга, который твердит ему докладывать Вам обо всех событиях, сколько потому, что сам внутренне понимал — мне не место в тюрьме. Она все еще помнила его издевательскую улыбку. Его хохот, его ехидство, его радость на фоне ее затруднительного положения. Александр забавлялся над ней, откровенно и не скрываясь. Он крайне редко позволял себе быть настолько искренним. Герцогиня даже сейчас купалась в том воспоминании, словно в море нечистот. — Именно, Рене. Александр сделал для меня, для Вас и других очень много добра. Безвозмездно, не требуя ничего взамен, — король твердо кивнул. — Поэтому мы должны приложить все усилия, чтобы справедливость восторжествовала. В память о нем. Герцогиня стиснула зубы, чтобы не издать ни единого звука, хотя ей хотелось орать на весь мир. Растерзать его, разорвать в клочья. Александр. Александр. Александр. Нет, его эпоха вовсе не закончилась, когда закапывали гроб с телом. Позвоночник его эры вовсе не был перебит. Она ошиблась. Это была наивная мысль. Покойный губернатор все еще блуждал среди них — в каждой мысли, в каждом слове. Может, его уже и не было физически, но тень Александра всегда будет накрывать Версаль. Всю Францию. Ходить за ней по пятам. Убить можно было лишь человека, он же был нечто большим. Его наследие было бессмертно, его присутствие невозможно было смыть. Ее же эра закончится, как только Людовик заменит ее на пьедестале кем-то другим. Например, несчастной безликой вдовой. Они вышли к центральной аллее сада. Рене чувствовала, как слезы начали катиться из глаз, смешиваясь с каплями усиливающегося дождя. Она судорожно шмыгнула носом, даже не пытаясь сдержаться. Затем всхлипнула. Громко, демонстративно. Людовик резко остановился и ошеломленно посмотрел на нее. Надеюсь, хоть это оружие не потеряло своей силы. Девушка тряслась все сильнее и сильнее. — Мой король, как же больно и невыносимо, когда ко мне приходят вооруженные люди и пытаются увести под конвоем, словно какую-то беглую каторжницу, — Рене жалобно посмотрела на Его Величество из-под длинных ресниц. — Особенно на глазах моего отца. Мне пришлось со слезами умолять их, чтобы они хотя бы позволили мне сохранить мою гордость и приехать к месье де Ла-Рени в своей карете. Вы можете защитить меня хотя бы от подобных проявлений мужской жестокости? Она кинулась к нему и прижалась к широкой груди, лихорадочно комкая в кулаках ткань его одежды. Ее плечи дрожали, всхлипы стали еще более яростными. Герцогиня стиснула плечи, чтобы стать еще меньше, еще уязвимее. — О, мой нежный цветок. Они напугали Вас? Руки короля легли на ее спину, он начал нежно поглаживать ее, притягивая к себе немного ближе. Его подбородок опустился ей на макушку. Это оружие работает безотказно. Рене выдохнула. — Очень сильно, мой король, — прошептала она ему в грудь. — Сам месье де Ла-Рени пугает меня после произошедшего в Бастилии. — Я попрошу Габриэля быть деликатнее и в следующий раз назначать Вам встречи заранее и посредством корреспонденции, — Людовик ласково погладил ее по голове, пропуская пальцы сквозь плотные, сейчас уже немного влажные локоны. — Но я не могу совсем запретить ему подходить к Вам. Вы способны помочь его расследованию так, как никто другой. Рене подняла на него голову. Это был не тот ответ, на который она надеялась. Ее глаза продолжали наполняться слезами. Людовик положил руку на лицо девушки. — Я прошу Вас быть сильной, моя Аврора, — он провел ладонью по ее коже. — Как бы Вас ни пугал этот человек, нужно немного потерпеть. Ради Франции и ради меня. — Только ради Вас, мой король, — тут же ответила Рене, прижимая его кисть еще сильнее к себе. — Ибо Вы и есть Франция. И все под небом принадлежит Вам. Она видела, как расширились его зрачки, стоило лишь этим словам сорваться с ее уст. Как огрубело дыхание. Как его член дернулся сквозь ткань одежды и прижался к ее бедру. В глазах Людовика отразился голод, и ей почти казалось, что он сейчас преодолеет те несколько дюймов, что разделяли их лица, и вопьется своими губами в ее. Она приоткрыла уста. Король тяжело сглотнул, наклонился к ней и быстро поцеловал в лоб. Целомудренно. Невинно. Через миг он отступил на шаг назад, чуть разжимая свои объятия. Рене недоуменно наблюдала за ним. — Вы уже переняли на себя дела Александра? — Людовик прочистил горло, словно бы пытаясь отвлечься. Имя покойного губернатора вновь хлестнуло ее, словно плеть. Герцогиня набрала в легкие побольше воздуха, уговаривая себя сохранять спокойствие. Тебе нужно смирение, тебе нужна покорность. От этого зависело слишком многое. Она обязана была всегда оставаться Авророй, стоя перед королем. — Я только начала. Мне нужно время, — мягко промолвила девушка. — И, думаю, что дело шло бы гораздо быстрее, если бы месье де Ла-Рени не собирался забрать документы из покоев месье Бонтана к себе. — Я сам дал ему на это добро, — Людовик приподнял бровь. — Вы не согласны с моим решением? — Я понимаю логику и смысл, который стоит за ним, мой господин, — Рене быстро закивала, будто бы соглашаясь. — Но при этом для меня абсолютно очевидно, что если бы Александр был жив, он бы ни за что не позволил, чтобы в его документы влез кто-то со стороны. Я лишь хочу уважить желания покойного губернатора. — О, моя милая Аврора, — король взял ее лицо в свои руки. — Вся проблема и состоит в том, что Александр — мертв. А Вы только начали вникать в его работу. Я подумал, что нам понадобится вся помощь, которая только может быть. Габриэль способный и по-хорошему дотошный. Я верю, что бумаги Александра помогут ему докопаться до сути всей этой неразберихи. К тому же он пообещал вернуть все Вам после их изучения. Герцогиня чуть было не закатила глаза. Было даже нелепо, насколько мало Людовик на самом деле знал о подходах и стиле работы своего главного шпиона. У людей де Ла-Рени уйдет как минимум несколько недель, чтобы расшифровать одну страницу, если они вообще что-то смогут. — Я лишь хотела, чтобы процесс перехода обязанностей Александра ко мне завершился как можно быстрее, — Рене поджала губы. — Вмешательство месье де Ла-Рени замедляет все действо. — Я никогда не устану поражаться и восхищаться Вашей целеустремленности, мадемуазель де Ноай, — Людовик широко улыбнулся. — Не думаю, что хоть когда-либо мне довелось встречать женщин с настолько твердым внутренним стержнем. Она вновь заметила в его глазах намек на былое восхищение. На возвышенность. Казалось, что тепло начало разливаться по ее венам. Еще не все потеряно. Людовик взял ее за руку и быстро повел к дверям дворца. Они спрятались от все усиливающегося дождя под балконом второго этажа. — Воспользуйтесь вмешательством Габриэля, чтобы хоть немного отдохнуть, мой нежный цветок, — король переплел их пальцы вместе. — Я же вижу, что смерть Александра ударила и по Вам. Не просто так Вы хотели сбежать в Париж. Версаль сложно видеть… таким. Его отсутствие очень чувствуется. Король поднял глаза к дворцовым стенам. Выражение его лица на несколько секунд вновь стало траурным и напряженным. Он часто и неглубоко дышал, а затем начал усиленно моргать. Наконец, Людовик покачал головой и вновь повернулся к девушке. Дождь громко стучал по мраморной плитке небольшой площади. Рене дрожала. — Идите во дворец, моя жемчужина, — он положил руку на ее плечо. — Согрейтесь. Насладитесь тишиной и спокойствием. Пусть люди де Ла-Рени работают. Вы же посвятите этот день себе. — Вы сопроводите меня в мою комнату, Ваше Величество? — Рене облизала губы и соблазнительно улыбнулась ему. — Нет, — глаза Людовика были печальны, но в каждой линии его лица отразилась твердость. — Я хотел еще немного помолиться. Рене едва сдержала разочарованный выдох. Ей почти казалось, что все вернулось на свои места, но ответ короля ощущался словно предательский удар под дых. Ей нужно было отвоевать свое место возле Людовика. Восстановить пьедестал. Она не могла сделать это в церкви. Ей там было не место. Это вотчина мадам Скаррон. Чем больше король проводил времени в часовне и молитвах, тем опаснее становилась эта женщина. Герцогиня не желала допустить, чтобы на фоне причуд Людовика ее положение усугубилось еще больше. — Швейцарский гвардеец сказал мне, что Вы молитесь с самого утра, — Рене даже не нужно было стараться, чтобы изобразить на своем лице взволнованность. — Да. Но все равно не могу найти покоя. Король раздраженно выдохнул. Герцогиня видела сомнения в его глазах. И смятение, растерянность. Он не был уверен, что путь святости правильный, но следовал ему, потому что никто не предложил альтернативы. Не следовало мне пускать ситуацию на самотек. Отъезд из Версаля был ошибкой, как и потакание инфантильным капризам Людовика с самого момента смерти Александра. То же мне святоша. Короля пора было вернуть на привычную дорогу. Роскоши, излишеств и соблазна. Рене сделала шаг к нему, позволила их телам соприкоснуться, а своей груди проскользить вдоль его. Мужчина вздрогнул. Зрачки короля расширились еще сильнее, с губ сорвался хриплый выдох. — Возможно, молитвы недостаточно, Monsieur le Roi, — начала шептать Рене, глядя на короля из-под полуопущенных ресниц. — Возможно, нужно позаботиться не только о духе, но и о теле, мой король. Теплая ванная с розовым маслом, эти сладкие пары в воздухе, мягкое округлое тело прижимается к Вашей твердости. Мое тело. Она приникла к нему еще сильнее, положила ладонь на его живот, потянулась на цыпочках и накрыла своими губами его. Он ответил сразу же, издав сдавленный слабый стон. В нем была жажда, было желание. Безусловные. Безошибочные. Рене улыбнулась в его уста и отстранилась на несколько дюймов. Людовик смотрел на нее затуманенным взором. — Представьте, как мои руки скользят по Вашей обнаженной коже. По бедрам. По торсу, — она повторяла ладонью все действия, о которых говорила. — По Вашей шее. Мои губы касаются Ваших. Гораздо более нагло, чем только что. Король подался вперед, пытаясь вновь поцеловать ее, но герцогиня увернулась. Она облизала уста и подалась еще сильнее бедрами вперед. Рене больше не чувствовала его члена — возбуждение короля успело утихнуть. Жаль, что мы в публичном пространстве. Приходилось себя контролировать. Девушка не могла сделать все, на что была способна. Она пыталась маневрировать в рамках дозволенного. — И я опускаюсь на Вас, — мяукала герцогиня. — Вбираю Вас в себя. Всю Вашу длину. До остатка. Рене провела ладонью по его щеке. Вновь потянулась вперед, будто бы для поцелуя, но остановилась в дюйме от его губ. — Хотели бы Вы почувствовать меня, мой повелитель? — она сверкнула глазами и дерзко улыбнулась. — Как я сжимаюсь вокруг Вас? Как пульсирую от желания к Вам? Как ублажаю Вас? Как служу Вам? Как преклоняюсь перед Вами? Как восторгаюсь Вашей силой и мастерством? Вашим величием? Она почувствовала, как его член дернулся, увеличился в размерах. Королю нравилось слышать такие слова. Улыбка Рене стала еще шире. Франсуазе Скаррон были совсем неведомы такие трюки. Людовик, сжав челюсть, положил ладонь на ее руку у своего лица и, к удивлению девушки, с силой отвел в сторону. Он резко отступил назад. Герцогиня в ошеломлении отпустила его талию. — Прекрасная фантазия, моя Аврора, — едва смог выдавить из себя Людовик. — Я буду проигрывать ее в своей голове беспрестанно, пока не настанет конец сентября. — Конец сентября? — Рене недоуменно уставилась на него. Людовик сделал еще один шаг назад, явно пытаясь взять себя в руки. Он оправил свою одежду и пригладил волосы. Дыхание все еще вырывалось из него рваными порциями. — Я решил пожить тридцать дней как слуга Господа, чтобы лучше понимать тяжесть каждого принятого мною решения и прочувствовать участь наименьших из моих людей, — король приосанился и поднял голову к небесам. — Без страстей, без искушений, без излишеств. Мадам Скаррон верит, что такая жертва поможет душе Александра упокоиться с миром и достичь вечной жизни подле трона Господнего. Он всегда заботился обо мне. Я хочу последний раз позаботиться и о нем. Новый порыв ветра заставил Рене вздрогнуть. Так сильно, что казалось, будто каждая кость в ее теле начала ходить ходуном. Эта партия — за Вами, Франсуаза. Герцогиня не знала, что ответить на такой жертвенный порыв Людовика, как его разубедить. Любое возражение могло бы быть им воспринято, как нежелание с ее стороны почтить память его любимого слуги. Она была загнана в угол. Чертова Скаррон. Чертов Александр. — Ваша милость поистине не знает границ, мой король. Она склонила голову и присела в реверансе, ненавидя это притворство. Ненавидя короля. Всех вокруг. И себя. — Я знал, что Вы поймете. Как всегда понимали каждый мой поступок, — Людовик подошел ближе и опустил две ладони ей на плечи, по-дружески, если не сказать по-отечески. — Вы — зеркало, самое прекраснейшее из всех зеркал на земле, в котором я отражаюсь особенно величественно. И никогда я не смогу выразить словами свою благодарность Вам за это. Он наклонился и поцеловал ее в макушку, едва дотрагиваясь. Рене подняла к нему голову, но уже не смогла выжать из себя ни единой эмоции, кроме ненависти. Ее последние силы ушли на то, чтобы она не отобразилась на ее лице. А потому оно, скорее всего, казалось мертвым и пустым. — Я буду счастлив, если этот месяц Вы проведете подле меня, — король подарил ей еще одну улыбку. — И днем, и ночью. Впервые, как два истинных праведника. Его Величество поклонился ей и, развернувшись, направился назад к садам. Сквозь порывы ветра и косой дождь. Рене несколько десятков секунд смотрела ему вслед, пока его меховая мантия не скрылась из глаз. Людовик из прошлого снял бы ее со своих плеч и укрыл бы ею свою любовницу, видя, как сильно она дрожит. А герцогиню трусило так, что это невозможно было бы не заметить. От холода и от нервов. Двери в Версаль были открыты, слуги стояли возле них, терпеливо ожидая, когда же она зайдет. Рене закусила губу и медленно прошла внутрь дворца, плохо понимая, куда держит путь и что вообще собирается делать. В голове была лишь одна мысль. Я должна избавиться от нее. Любыми способами. Елейные, чуть картавые речи мадам Скаррон стояли в памяти. Весь тот яд, что она лила в доверчивые и беззащитные королевские уши. Не красавица. Не обладательница острого ума. Без впечатляющей родословной. Не молодая. Средняя во всем. Никакой харизмы. Никаких талантов. Ни единой большой заслуги. Кроме остервенелой фанатичной святости. Это было единственное, что отличало ее от всех остальных. И этого оказалось достаточно, чтобы отобрать у герцогини один из ее главных рычагов влияния на короля. Основное оружие. То, что между ног. Девушка брела сквозь дворец, не разбирая дороги. План. Мне нужен план. Она должна была переиграть ее. Обойти ее. Разве красота и интеллект могут пасть перед напускным благочестием? Вера мадам Скаррон была гиперболизирована, почти комична. Нелепа. Просто насмешка над дворцовыми интригами. Как Людовик может этого не видеть? Рене едва сдерживала себя, чтобы не кинуть ближайшей стоящей на постаменте вазой в стену. Как он может быть таким слепым? Эта женщина — просто пустышка, совершенно полый сосуд, перевязанный красивым чистым бантом. Рене скривила губы. Она не позволит ей победить. Никогда и ни за что. Ей было не впервой устранять соперниц — тело Франсуазы Атенаис уже год как с позором тлело в земле. Бонну вскоре будет ждать та же участь. Она обошла саму королеву. Избавилась от непобедимого Александра Бонтана. Мадам Скаррон? Просто смешно. Эту женщину даже соперницей называть было стыдно. Я — олицетворение придворной грации. Она — просто сноска в книге о моей эре в Версале. — Вход воспрещен, мадемуазель. Это крыло сейчас перекрыто. Рене вздрогнула. Незнакомый мужской голос выдернул девушку из ее лихорадочных мыслей. Она резко остановилась, только сейчас отняв глаза от пола. Перед ней стояли трое вооруженных людей, перекрывая путь. Не швейцарские гвардейцы и не мушкетеры. На мужчинах была простая темно-синяя униформа с вышитой золотой лилией и небольшим кораблем на груди. Люди де Ла-Рени. Под ложечкой у девушки неприятно засосало. Она огляделась по сторонам и узнала это место по расположению ваз и последовательности стоящих в них букетов с цветами. Рене была в самом начале королевского крыла. Ноги сами каким-то образом привели ее сюда. Ее ноздри начали раздуваться. — Что значит «перекрыто», господа? — вопрос вырвался сам по себе, властно и почти возмущенно. — Что вы себе позволяете? Король знает об этом самоуправстве? — Приказ месье де Ла-Рени… — начал было один из мужчин. — Месье де Ла-Рени не имеет права тут командовать! — рявкнула Рене. Стражники неуверенно переглянулись, явно не ожидая от нее такой ярости. Девушка сжала кулаки. Наглость этого человека. Если до этого она понятия не имела, куда направляется, то теперь ей во что бы то ни стало хотелось дойти до комнаты покойного губернатора и помешать обыску де Ла-Рени так сильно, как только будет возможно. Например, отвоевать часть документов, которые Клод не успел забрать. Или даже просто подействовать начальнику Парижской полиции на нервы. Ей хотелось сделать хоть что-то, чтобы показать этому угрюмому солдафону, что еще осталась в Версале сила, с которой необходимо было считаться, если король самоустранился от всех дел. Она шагнула вперед, вздернув голову. Центральный стражник метнулся в сторону, вновь перекрывая ей дорогу и крепко, до боли, хватая за кисть. — Пропустите! — девушка раздраженно зыркнула на него, пытаясь вырвать запястье. — И уберите от меня свои руки! Немедленно! — Никак не могу, мадемуазель. Месье де Ла-Рени просил не пускать никого из придворных, кроме короля и герцогини Марли. Ярость в ней умерла почти так же быстро, как и появилась. Сначала Рене даже показалось, что она ослышалась. Девушка перестала биться в руках стражника. — Герцогини Марли? — переспросила она. — Да, мадемуазель. В ее душе зрело довольство. Рене хотела рассмеяться. Чувствовать себя исключительной было приятно. Видеть признание, уважение. Наблюдать, как с ней считаются. Возможно, даже боятся. Герцогиня одарила стражника приторной улыбкой. — Что ж, тогда Вам лучше меня пропустить, месье, если Вы, конечно, не хотите разочаровать своего начальника, — она приосанилась. — Герцогиня Марли стоит перед вами. — Г-г-герцогиня..? — заикаясь, выпалил держащий ее стражник и тут же разжал свою ладонь, в страхе отойдя на шаг в сторону. — Чем докажете, мадемуазель? — нашелся его старший коллега, стоящий по правую руку. Рене одарила мужчину холодным взглядом, растирая запястье. На нем остался красный след от хватки стражника. — Докажу Вашим увольнением, месье, когда я доложу месье де Ла-Рени, что Вы его ослушались. И когда поставлю короля в известность об этом инциденте, — девушка приподняла бровь. — Желаете проверить? Наступила тягучая тишина. Мужчины казались ошеломленными. Герцогиня лишь хмыкнула и прошла вперед. Никто из стражников даже не шелохнулся, чтобы еще раз попытаться ее остановить. Трусы и слабаки. Лицо Рене растягивалось во все более и более широкой усмешке. Она все-таки не смогла сдержать тихого довольного смешка. Девушка свернула за угол. Звук застрял в ее горле. Как и дыхание. А сама она оцепенела. Он стоял в конце коридора. Александр. Это мог быть только он один. Его высокая стройная фигура. Широкая линия плеч, плавно сужающаяся к талии. Длинные ноги. Она видела его тонкий профиль. Голова губернатора была обращена к полу, он словно что-то выглядывал в узоре его мрамора. Рене хотела зажмуриться, хотела развернуться и немедленно уйти отсюда. Убежать, куда глаза глядят, но у нее, казалось, отмерли все мышцы в теле. Она не могла даже моргнуть. Александр был одет в тот же светлый, расшитый золотом, ассиметричный мундир с эполетом на одном плече, как и в ту ночь, когда она убила его. Ткань его камзола была совершенно чистой — на ней не виднелось ни единого следа крови. Блестящие черные волосы, как обычно, опадали волнами за спину, закрывая шею. Девушка не могла ничего рассмотреть. Раны, которые она нанесла ему, были скрыты. Ее начало трясти, в голове не было ни единой мысли. Только страх. Животный, отчаянный страх. Ей хотелось выть, но горло сжалось. Дышать становилось все сложнее. Губернатор резко поднял голову, и герцогиня вздрогнула, ожидая, что он сейчас обернется. Что он начнет приближаться, чтобы добраться до нее. Чтобы поймать ее. Чтобы накинуться на нее. Чтобы убить ее. Рене сделала шаг назад, судорожный выдох сорвался с ее губ. Время будто бы замедлилось, она чувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Ладони тоже стали мокрыми. За стенами дворца уже бушевала буря. Издалека донесся раскат грома. Механизм на месте сердца девушки колотился в горле, в висках. Голова раскалывалась. Внезапно Александр начал двигаться, но не к ней, нет. Вперед, отдаляясь от нее. Он так и не обернулся. Губернатор шагал совершенно беззвучно, словно не касался пола. Его внушительная фигура была все дальше, волосы чуть покачивались за спиной. — Стойте! — хрипло выпалила девушка, сама не понимая, откуда все-таки смогла достать свой голос. Он будто бы не услышал ее. Шел дальше. Рене сделала несмелый маленький шаг вперед. Затем еще один. Александр скрылся за поворотом. — Стойте! — крикнула герцогиня ему вслед. Она начала бежать за ним. Тело будто бы вышло из-под контроля ее разума. Что ты делаешь? Она не понимала. Ответа не было. Остался лишь импульс. Лишь рефлекс. И он толкал вперед. Рене свернула и вновь увидела фигуру Александра в глубине коридора. Он продолжал целенаправленно идти вперед, и ей казалось, что за ним тянется шлейф холода. Ее знобило все сильнее, но она бежала за ним. Платье развевалось, опутывало ноги. — Остановитесь же! — в отчаянии выкрикнула девушка. Но он лишь скрылся за очередным поворотом. — Александр! Она кинулась за ним. Когда герцогиня обогнула угол, губернатор был уже в середине очередной длинной галереи. Снаружи сверкнула вспышка молнии, и Рене чуть было не вскрикнула. В боку кололо, но она пыталась не отставать. Стук ее каблуков гулко отдавался от стен. Александр же по-прежнему не издавал ни звука. Будто бы невесомый. Ей казалось, что она сходит с ума. До него было уже около сотни пье, когда Рене все-таки уловила приглушенные шаги, но не мужчины перед ней, а кого-то другого. Тяжелые и быстрые, они не совпадали по ритму с движением ног губернатора. Через несколько секунд показался их обладатель. Герцогиня в ошеломлении застыла, наблюдая, как Клод резво выскочил из-за угла, прижимая к себе несколько папок с документами. Завидев ее, информатор тут же поспешил навстречу. Его лицо не выражало ничего, кроме облегчения и привычного самодовольства, словно вместе с ними в этом коридоре сейчас не двигался мертвец. Призрак. Фантом. Кем бы Александр сейчас ни был. Прогремел новый раскат грома. — Ваша Светлость, я как раз отправился искать Вас, — выпалил Клод, перекрикивая стихию, еще издали. Он приближался и смотрел только на девушку, будто бы действительно больше никого не видел. Словно покойного губернатора не было рядом. Информатор прошел в нескольких дюймах от Александра, не удостоив того взглядом. Никак даже не ощутив его присутствия. Рене в ужасе наблюдала за этой картиной. Ей хотелось выпрыгнуть из собственной кожи. Хотелось вопить. Хотелось проснуться от этого кошмара. Александр был все дальше, пока внезапно не остановился в конце коридора. Он резко повернул к ней голову. Его лицо было бледным, глаза светились синевой в сумраке дворцовых стен. Душа Рене чуть было не выпрыгнула из груди. — Ваша Светлость, Вы меня слышите? — информатор остановился прямо перед ней, недоуменно вглядываясь в ее лицо. — Клод… — выдавила из себя девушка, но это все, на что ее хватило. Она не могла оторвать глаз от Александра. От его фигуры, от его лица, от этого чертового светлого костюма, на котором не было ни капли его крови. Он словно поработил ее. Пригвоздил к стене, будто бабочку. Правый уголок губ мужчины пополз вверх. Он хищно улыбнулся и приподнял одну бровь. Галерею осветила новая вспышка молнии. — Куда Вы смотрите, Ваша Светлость? — Клод растерянно потер бровь, продолжая настороженно взирать на герцогиню. — Вы не…, — голос срывался, Рене тяжело сглотнула. — Не видели? — Что не видел? Клод обернулся через плечо и посмотрел в конец коридора. Повисла тишина. Никакой реакции от информатора не было. Он ничего не видит. Герцогиню мутило все больше и больше. Пол уплывал из-под ног. Она сохраняла стоячее положения на каких-то нечеловеческих остатках своих сил. Кривая улыбка Александра стала еще более мрачной и опасной. Он хмыкнул, и это был звук полный одновременно угрозы и удовольствия. У девушки больно кольнуло в груди. Перед глазами темнело. Она быстро заморгала, пытаясь прогнать черные круги. Новый раскат грома был оглушающим. Когда ее взгляд вновь сфокусировался на глубине коридора, Александра там уже не было. Еще спустя несколько секунд Клод повернул голову назад к ней. — Мадемуазель, что, черт дери, с Вами происходит? — промеж бровей мужчины залегла глубокая складка. — Извините за грубость. — Не важно… — Рене хотелось закрыть лицо руками, но она сдержалась, заставив себя перевести взор на информатора. — Зачем Вы искали меня, Клод? Ей нужно было отвлечься. Нужно было, чтобы он начал говорить. Чтобы быстрее вернул ее в реальность. Мужчина ответил не сразу. Он словно размышлял. Формулировал слова в своей голове. На его лице застыло одновременно подозрение и странное любопытство. — Мне показалось, или я слышал, как Вы кричали, Ваша Светлость? — Клод склонил голову набок. — Кричала? — Да, я отчетливо слышал Ваш голос и имя. Александр. — Это нелепо, Клод, — герцогиня попыталась рассмеяться так беспечно, как только ей позволяло ее состояние. — Вам, должно быть, померещилось. Зачем мне выкрикивать имя мертвого губернатора? — Я не говорил, что Вы выкрикивали имя месье Бонтана, — мужчина прищурился. — Лишь то, что я слышал, как Вы кричали «Александр». — Вам померещилось, Клод! — отрезала девушка. Ее голос отдался эхом в пустоте коридора. Так громко и так истерично, что брови информатора взметнулись вверх, а сам он сделал шаг назад. Рене громко выдохнула. Она не хотела говорить о случившемся. О своих… видениях. О своем… сумасшествии. Что со мной? Ей хотелось забыть. Девушка пригладила волосы, пытаясь взять себя в руки. — Говорите то, что хотели сказать, — она стрельнула в Клода суровым взглядом. — Люди де Ла-Рени сейчас перерывают вверх дном все в покоях месье Бонтана, — сухо сообщил информатор, почесав свободной рукой нос. — Они нагрянули в самый неподходящий момент. Я едва успел спрятаться за балдахином и просидел там почти час. — Они еще не ушли? — Нет. Продолжают копаться в каждом углу. — Как Вам удалось скрыться? — Уличил момент, когда все были повернуты ко мне задницами, — Клод довольно оскалился и хохотнул. — Были бы они служанками, им бы мало не показалось. Мужчина присвистнул, а девушка лишь скривилась от его лексики и всего, что она под собой подразумевала. Какой же мерзавец. Рене возвела глаза к потолку, прежде чем вновь впиться в информатора пытливым взглядом. — Вижу, Вам удалось что-то забрать, — девушка кивнула на папки в его руках. — Это только часть. Еще кое-что успел отнести в Вашу комнату, — тон Клода моментально стал серьезнее. — Небольшой сундук. Я точно видел, что Александр хранил там все документы, связанные с его шпионской сетью. К сожалению, он был закрыт на замок, но думаю, что можно будет как-то его взломать. — За это не беспокойтесь, месье, — Рене криво усмехнулась, вспоминая свою коллекцию отмычек. — Еще я взял папки с документами, — информатор приподнял свои трофеи. — Они лежали на письменном столе, поэтому я предположил, что там могут быть какие-то последние дела и операции. Мужчина запустил руку во внутренний карман камзола и достал оттуда небольшую книгу в кожаном переплете без каких-либо обозначений или слов на обложке. Дыхание Рене участилось, а механизм на месте сердца начал усиленно работать. — И еще напоследок прихватил дневник месье Бонтана. Или еженедельник. Трудно понять. Он зашифрован. — Хорошая работа, Клод, — девушка не смогла сдержать довольной улыбки. — Пока что этого будет достаточно. — Надеюсь, мои результаты настолько хороши, что за них доплатят? Мужчина приосанился и приподнял подбородок, буквально пожирая ее своими бесцветными, лишенными любых эмоций глазами. Деньги, всегда одни только деньги. Рене скривила губы. — Моя служанка принесет Вам мешок с экю чуть позже, — промолвила герцогиня, не сдержав капли презрения, которое проникло в ее голос. Клод этого не заметил или же сделал вид, что не заметил. Он оскалился. — С Вами приятно иметь дело, Ваша Светлость, — мужчина довольно хмыкнул и облизал губы. — А еще я буду очень рад увидеть Элизу. — У меня есть еще одно поручение к Вам, Клод, — тут же прервала ход его, без сомнения, отвратительно бесстыдных мыслей Рене. — Работа, работа и еще раз работа… — Деньги, деньги и еще больше денег, — парировала герцогиня. — Я слушаю, — Клод внимательно прищурился. — Вы еще общаетесь с тем месье, который помог мне в прошлом году… сводить герцога де Рогана на его незабываемую водную прогулку по Сене? — С которой тот загадочным образом не вернулся? — информатор вновь хохотнул. — Именно. — Не самый приятный собеседник, но думаю, я могу вновь на него выйти. — Сделайте, — Рене приподняла подбородок. — Мне вскоре нужно будет сводить кого-то другого на такую же памятную прогулку... в лес. Ее слова повисли в воздухе. Девушка прекрасно понимала, что Клод совершенно четко уловил значение и смысл, которые они под собой подразумевали. Эту завуалированную просьбу о подготовке нового убийства. С каждым разом принимать такие решения становилось проще. Они будто бы стали повседневностью. В глазах информатора, как обычно, не мелькнуло ни единой эмоции. — Как Вам будет угодно, мадемуазель де Ноай, — он учтиво поклонился. — Отнесите свои трофеи в мою комнату, — распорядилась Рене, голос казался стальным. — И приступайте к работе. — Непременно, Ваша Светлость. Еще раз склонив голову, Клод зашагал вперед. Герцогиня не обернулась ему вслед. Ей нужно было идти в другом направлении. В самый конец королевского крыла. Перед каждым поворотом душа девушки готова была вырваться из клетки ее ребер. Она боялась вновь увидеть его. И будто бы одновременно с этим хотела. Но Александра нигде не было. Ее темп был устойчивым и быстрым. Когда Рене свернула в коридор, где располагались комнаты короля и покойных королевы с губернатором ее будто бы резко и насильно вырвали из объятий тишины. Из спальни Александра доносился гул нескольких голосов и невнятная возня. Девушка замедлилась. Дыхание сбилось. Она вновь нервно пригладила волосы. Когда до покоев губернатора осталось всего несколько десятков пье, из них начали выходить люди де Ла-Рени, нагруженные стопками документов. Их было немало. Рене не успела сосчитать, она была слишком взбудоражена, но стражников точно оказалось не меньше полудюжины. Все они прошли мимо нее, не удостоив даже взглядом, словно она — пустое место. Языки пламени вновь неприятно лизнули душу. Девушка стиснула зубы. Она аккуратно заглянула в открытую дверь комнаты Александра. Вновь темное дерево, бордовые ткани, полутьма, занавешенные окна. На полу валялись ящики, вытащенные из письменного стола, его личные вещи, книги. Казалось, что по комнате пронесся ураган. Рене тяжело сглотнула. Все это ощущалось неправильным. Он всегда ценил порядок. Герцогиня не могла понять, почему ее это трогает. Почему ей не все равно. Иногда ей казалось, что только у нее было право прикасаться к чему-то, что принадлежало ему. Рене скривилась от собственных мыслей. Габриэль де Ла-Рени стоял посреди комнаты к ней спиной и, кажется, финально ее оглядывал. Он был без привычного строгого мундира, который сейчас висел на стуле возле письменного стола. Светлая хлопковая сорочка отвратительно сочеталась с пепельной кожей главы Парижской полиции, отчего он выглядел еще более несуразным. Герцогиня застыла на пороге, пытаясь заставить себя его переступить. В горле пересохло. Давай же. Давай. Она сделала шаг вперед. Возникло ощущение, будто к ногам были привязаны тяжелые булыжники. В нос тут же ударил сильный и резкий аромат крепкого чая, ванили и корицы. — И вновь мы встретились, месье де Ла-Рени, — промолвила девушка, голос прозвучал глухо и хрипло. Она прокашлялась. Начальник полиции тут же обернулся к ней. — Герцогиня Марли, — мужчина не потрудился даже вежливо кивнуть. — Я вижу, Ваши люди быстро управились. Рене указала рукой на хаос на полу, неодобрительно скривив губы. — Я нанимаю лишь тех, кто умеет работать четко и без лишних вопросов. — Но, кажется, не особо аккуратно, — холодно промолвила девушка. — Они стражники, а не прислуга, — Габриэль лишь отмахнулся и пожал плечами. — Уверен, что в Версале найдутся люди, которые устранят этот беспорядок. — Я попрошу слугу покойного губернатора Бонтана убраться в его комнате, — Рене покачала головой. — Видит Бог, он в последнее время сидит без дела. По понятным причинам. — Возможно, Вам стоит взять его на службу к себе? — начальник Парижской полиции прошелся по периметру комнаты, оглядывая каждый угол. — Будет обидно, если человек останется без работы и средств к существованию только потому, что какой-то мясник расправился с его господином. Рене была рада, что Габриэль в этот момент стоял к ней спиной и не заметил, как ее губы против воли растянулись в самодовольной улыбке. Мысль о том, чтобы забрать к себе еще кого-то, кто когда-то принадлежал Александру, отзывалась болезненным мрачным наслаждением в душе герцогини. У нее теперь была его должность, его дело, его сеть, его влияние, его шпионы, Клод. Теперь, быть может, и Робер. Забрать старика к себе действительно было бы приятнее, чем просто отпустить со службы. — Вы дали на редкость созидательный совет, месье де Ла-Рени, — она позволила своему голосу прозвучать мягко и благосклонно. Габриэль лишь невнятно хмыкнул в ответ, продолжая рыскать взглядом по комнате. Он подхватил со стула свой мундир и быстро облачился в него. Рене сделала еще несколько шагов вперед. От запаха корицы кружилась голова. — Кажется, Вы не упустили шанса совершить набег на чайную коллекцию губернатора? Зачем? Девушка приподняла брови, искоса глянув на небольшой сервант в углу, где она знала, Александр хранил свои многочисленные банки и металлические контейнеры. — С чего Вы взяли, мадемуазель? — Запах. Эта терпкость корицы так и витает в воздухе. Габриэль де Ла-Рени резко обернулся к ней. Его брови взметнулись вверх. Рене моментально похолодела. Начальник Парижской полиции выглядел удивленным. — Я… не чувствую никакого запаха, герцогиня Марли, — в замешательстве промолвил он. Она застыла. Мысли вновь покинули голову. И стало очень страшно. Что со мной? Грудь сдавило тугим обручем. Габриэль внимательно смотрел на нее, явно ожидая ответа. Рене не могла из себя ничего выжать. Ей хватало сил только стоять. Только смотреть в одну точку. И страшиться самой себя. — С Вами все в порядке, Ваша Светлость? — начальник Парижской полиции сделал несколько шагов к ней. — Да, — одно слово все-таки смогло прорваться сквозь ее сдавленное горло, а за ним пошли и следующие. — Видимо, у меня тонкий нюх, месье. Девушка подняла на него голову и попыталась как можно более невозмутимо пожать плечами. Подозрительный прищур не покинул сурового лица де Ла-Рени. — Вероятно, очень тонкий. Потому что Ваши парфюмы я слышу прекрасно, — мужчина сделал еще один шаг вперед, и он казался угрожающим. — Роза и османтус, если я не ошибаюсь. — Жасмин. — Они похожи, — кивнул де Ла-Рени. А ее голову тут же наполнили воспоминания о той ночи, когда она впервые увидела Александра после его смерти. В своем сне. Он тоже чуял на ней османтус, но в отличие от главы Парижской полиции, знал ее так хорошо, что все равно понял, что это жасмин. Что со мной? Виски гудели. Хотелось за них схватиться. Хотелось осесть на пол. Она чувствовала чужой взгляд на своей коже с того самого момента, как вошла в эту комнату. Взгляд Александра. Пронзительный, совершенно уникальный. — Вы выглядите взволнованной, Ваша Светлость, — заметил Габриэль де Ла-Рени. Рене прошлась по комнате, сама не понимая, что делает. Ноги против воли подвели ее к письменному столу покойного губернатора. Она провела рукой по его деревянной поверхности. — Как Вы думаете, мог ли он выжить? — вырвалось из ее горла, и герцогине тут же захотелось ударить себя кулаком по лбу. — Кто мог выжить? — голос де Ла-Рени за спиной звучал совершенно растерянно. — Александр? Рене резко обернулась к мужчине. Он внимательно смотрел на нее. — Да, — скорее прошептала, чем промолвила она. Начальник Парижской полиции несколько секунд молчал, словно бы пытаясь определить, не шутит ли она. Рене уже и сама не понимала. Возможно, все это — шутка моего разума. Габриэль не сдержался и прыснул. Его смех был похож на истошный лай своры собак. Герцогиня поморщилась от звука. Она впервые видела и слышала его таким. — Вы насмехаетесь надо мной, Ваша Светлость? — удалось выдавить мужчине сквозь хохот. — Вы же были на его похоронах! — История знает случаи, когда людей хоронили заживо. — Подозреваю, Вы говорите о летаргии? — Верно. — Но губернатора Бонтана не нашли мирно уснувшим в своей постели. На нем было с десяток ножевых ранений в шею и лужа крови под ним! Габриэль глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Рене чувствовала, как у нее горят щеки. Девушка не понимала, зачем это спросила, выставив себя совершеннейшей идиоткой. Возможно, даже сглупить было лучше, чем смириться с тем, что она просто сходит с ума. — Месье Фламбер, врач, с которым я осмотривал место преступления неделю назад, зафиксировал смерть губернатора, — голос де Ла-Рени стал серьезнее, он подошел еще чуть ближе, глядя на нее сверху вниз. — Но если месье Бонтан каким-то образом выжил, то проведенное после вскрытие его точно добило. Можете поверить, после такого в живых не остаются. Рене почувствовала, как тошнота начинает подбираться к горлу. Возможные картины этого процесса встали в ее воображении. Она не понимала, почему собственный разум желает ее так неистово мучить. — Если Вы желаете, я могу прислать Вам отчет месье Фламбера о смерти губернатора Бонтана, — глава Парижской полиции оскалился. — Не самое приятное чтиво, но оно точно развеет Ваши сомнения, если они до сих пор остались. — Пришлите, месье, — Рене приподняла подбородок, твердо заглянув в темные глаза де Ла-Рени, хотя никакой уверенности внутри не чувствовала. — Я хочу ознакомиться. Габриэль лишь сухо кивнул, после чего отошел от нее, направляясь к двери. На пороге он еще раз окинул взглядом комнату, в конце концов остановившись на герцогине. — Что ж, моя работа здесь завершена на сегодня, — глава полиции хмыкнул. — До встречи, мадемуазель де Ноай. Предполагаю, что до скорой. — Жду не дождусь, месье де Ла-Рени, — ни ее голос, ни взгляд не дрогнули. Габриэль отвесил ей традиционный деревянный поклон и, казалось, скривился от того, что делает это. Уже через секунду его высокой нескладной фигуры в проходе не было. Рене выдохнула. Она даже не подозревала, что задерживала дыхание до этого. Девушка осталась одна. В комнате, в которую не хотела бы больше зайти никогда в своей жизни. Как и начальник полиции ранее, герцогиня огляделась по сторонам. Судя по состоянию спальни, надеяться на то, что она найдет что-то, чего не успели заметить и вынести люди де Ла-Рени, не приходилось. Девушка скривила губы в раздражении. Запах корицы продолжал стоять в воздухе. Она чувствовала его даже более ярко, чем раньше. Рене повернула голову к серванту в углу. В конце концов Габриэль мог и наврать, что они ничего не трогали. Она начала идти к шкафу, с каждым шагом осознавая нелепость своей затеи. Зачем им выносить его чай? Разум уже иронизировал над ее телом, но оно упорно не слушалось. Герцогиня резко открыла дверцы серванта. Внутри царил идеальный порядок. Банки, контейнеры — полки были заставлены почти полностью. Не похоже, что здесь кто-то к чему-то прикасался. Девушка покачала головой и раздраженно захлопнула шкафчик. — Убийца. Она чуть не осела на пол. За спиной раздался мрачный бархатный голос. Такой четкий, такой звучный в этой тишине. Воздух вырвался из груди девушки рваными ошметками. Сзади начали доноситься размеренные шаги. Вкрадчивые. Крадущиеся. Словно походка хищника. Ей становилось все холоднее, руки немели. — Почему Вы не можете меня отпустить, Рене? Вновь хрипловатый грудной баритон. Теплый, но такой темный. Рене стиснула зубы. Вновь шаги. Отчетливые. Непрекращающиеся. Ее пронзил необъяснимый импульс. Девушка резко обернулась. Она была готова к чему угодно, но не увидеть совершенно пустую комнату. Никого не было рядом. Это испугало ее еще больше. Несколько мгновений было тихо, если не считать приглушенного смешка. Она надеялась, что этот звук ей послышался. Как и все до этого. — Почему Вам не дает покоя мой запах? — голос Александра разливался по комнате. — Мой образ? Мои слова? Мои документы? Ее рот сам приоткрылся, но ничего из него не выходило. Она была совершенно одна. В комнате больше никого не было, но Рене слышала его голос. Он говорил с ней. Этот звук невозможно было принять за вой ветра за окном, стук дождя или раскаты грома. Девушку трясло так, что она едва могла стоять на ногах. — Почему я не даю Вам покоя? — тон Александра был почти нежным, он лился откуда-то со стороны кровати. Глаза девушки расширились. Балдахин. Тот самый, за которым прятался Клод. Чувствуя странное, необъяснимое, иррациональное возбуждение, Рене резко преодолела небольшое расстояние до кровати губернатора и одернула тяжелую бордовую ткань. За ней было пусто. И буквально сразу вокруг нее послышался заливистый смех. В нем таилось чистейшее удовольствие и наслаждение. Герцогиня отпустила ткань так резко, словно ошпарила руку. Она отпрянула от кровати. Схватилась трясущимися ладонями за виски и начала их растирать. — Вас нет здесь. Вас нет, — бормотала Рене, ее голос терялся в его смехе. — Вас здесь нет. Хохот резко оборвался, будто кто-то высосал весь звук из пространства. — Нет? — в голосе Александра слышалось искреннее веселье. — С кем же Вы тогда разговариваете? — Ни с кем, — в отчаянии шептала девушка, пятясь от кровати, пока не уткнулась в письменный стол. — Я одна. Одна. — Вы знаете, как называют людей, которые говорят сами с собой? — Вы умерли, — Рене выпалила в пустоту. — Вы умерли, Александр! — Нет, не умер. Вы убили меня! Его разъяренный рык почти сбил ее с ног. Герцогиня схватилась рукой за деревянную поверхность. Лишь это удержало ее от падения. Кулаком другой руки она начала в исступлении бить себя по левому виску. — Вас здесь нет. Вас нет. — Признайте! — Нет. Нет, — теперь она била по обоим вискам двумя руками. — Вас нет. Вас нет. — Не хотите брать на себя ответственность? — Александр лишь хмыкнул. — Возможно, это бы помогло. Рене лишь судорожно замотала головой из стороны в сторону. От этого уже ничего не поможет. Ей не хватало воздуха. Мутило так, что в горле стоял жар. Виски пульсировали нечеловеческой болью. — Молчите? В бархатном баритоне губернатора не было ни капли жалости. Слезы начали катиться по лицу девушки. Ей хотелось просто выть. Просто жалобно скулить, сидя на коленях на полу. — Возможно, потому что Вы подсознательно знаете, что ответственности на Вас и нет? — голос Александра звучал уже открыто издевательски. — Нет? — в отчаянии переспросила девушка, лихорадочно бегая глазами по комнате. — Я не истекаю кровью, Рене. Вы уже успели забыть? — Лжец! — выпалила герцогиня. — Я видела ее. Вашу кровь. Я все видела! — Тогда признайтесь в том, что Вы сделали. — Нет! Рене начала мерить шагами комнату, словно загнанный, окровавленный зверь. Этому должно быть объяснение. Просто должно. Везде был его взгляд. Его слова. Его голос. — Вас нет здесь. Вас нет, — бормотала она, сжимая голову. — Как тогда? — Александр вновь рассмеялся, почти ласково. — В покоях Людовика? Девушка застыла. В груди стоял неистовый стук. Слезы застилали глаза. Она не знала, где он. Он будто бы был везде. Герцогиня не понимала, в какую сторону обращаться, чтобы заговорить с ним. Она почему-то посмотрела в потолок. — Это был не… не сон? — ее голос дрогнул. — Сон? Как же много вариантов... — губернатор мрачно хмыкнул. — Отметины на Вашей шее — тоже сон? Ее рука тут же потянулась к горлу, перебирая жемчужины ожерелья. Пальцы пробежались по коже. Следы хватки его призрачных пальцев уже почти сошли, но ей казалось, что она все равно всегда будет их чувствовать. — Кто я, Рене? Его голос проникал чуть ли не в само ее естество. С губ девушки все же сорвался жалобный жалкий писк. Глаза продолжали лихорадочно метаться по комнате. Они остановились на небольшом рисунке в виде бутона розы на стене. Механизм на месте сердца пропустил удар. Александр словно бы говорил из самой каменной кладки. Проход. Герцогиня кинулась туда, почти бегом, и с размаху ударила по деревянной панели. Потайная дверь с привычным тихим щелчком отворилась. Рене застыла, вглядываясь в темноту, словно ожидая, что сейчас из нее в комнату ворвется мстительный яростный дух cо светло-голубыми глазами. Ладони вспотели еще больше, дыхание перехватило, но ничего не происходило. Рене сделала несколько медленных шагов к открывшемуся проходу. Время текло словно в полусне. Тело слушалось крайне плохо, казалось вялым и неподатливым. Она оперлась рукой о стену и выглянула из-за скрытой двери. Тут же раздался леденящий душу хохот. Не из тайного коридора. Где-то за спиной. — Неужели Вы действительно думали, что все так просто? Голос Александра сохранил свои дымные мрачные полутона, даже несмотря на очевидное веселье. Она снова услышала медленные шаги за спиной. На этот раз они приближались. Их звук был все громче, перекрывал даже неистовый стук, которым теперь уже, казалось, билось все ее тело. Аромат ванили стал более заметным. За окном раздался еще один раскат грома. — Кто я, Рене? Девушка вздрогнула. Она ощутила легкое прикосновение пальцев к своей пояснице. Невидимая рука вела ими вверх по ее хребту в агонизирующе медленном темпе. Герцогиня вновь тихо не то заскулила, не то застонала. Ее ладонь сама, будто бы против воли, потянулась к волосам, чтобы убрать их через плечо. Она открыла свою спину. Сзади послышалось мрачное хмыканье. И она больше не могла пошевелиться. Рука так и застыла в воздухе поднятой вверх, недалеко от плеча. Казалось, что тело ей больше не принадлежит. — Вы знаете, — шепот Александра звучал уже прямо над ухом. — Но Вы боитесь. Она ощутила новое прикосновение к своей талии. Едва ощутимое, словно бы призрачное. Невидимые пальцы продолжали скользить вверх по ее хребту, они были уже в районе шейных позвонков. Здесь давление увеличилось, а она резко и громко выдохнула. Кожа покрылась мурашками. Было холодно и одновременно жарко. — Я часть Вас. Мужская ладонь легла на ее застывшую в воздухе кисть. Рене все еще не могла пошевелиться, но видела боковым зрением, как длинные тонкие пальцы обхватили ее запястье. Начали с силой вести ее руку к стене возле тайного прохода, пока ладонь девушки не прислонилась к ней, плотно и крепко, почти до боли в костяшках. Не было смысла сопротивляться. Не было смысла бороться. Ее тело словно само выбрало своего нового господина. Возможно, она действительно всегда принадлежала ему. Вы моя, Рене. Всегда были. И всегда будете. Воспоминание о тесном паланкине, его бедре, прижатом к ее, его холодных грозовых глазах заставило все внутренности скрутиться. Возможно, Александр всегда был прав. У нее была только отсрочка. И саму себя она взяла лишь в аренду. Он продолжал вжимать ее ладонь в стену. Она видела вены на его коже. Вздувшиеся жилы. Ладонь Александра была холодной. — Я Ваш восход и Ваш закат, — лился его голос, второй рукой он зарылся в ее волосы на затылке, заставляя отвести голову чуть в сторону. — Ваш последний и первый вздох. Я Ваша жизнь. И Ваша смерть. Он резко дернул ее за локоны. Будто бы даже не прилагая особой силы, но она затряслась, словно тряпичная кукла. Сердце билось так быстро, так высоко. Девушка облизала пересохшие губы. Абсолютное бессилие пугало. Слезы текли из глаз. От запаха ванили кружилась голова, живот скручивало в тиски. Александр отпустил ее руку у стены, но девушка не убрала ее. Просто не посмела. С губ сорвался еще один сдавленный писк. — Я — часть Вас, Рене. Всегда был и всегда буду. Теперь уже навеки, — губернатор провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, утирая капли слез. — Здесь. В Вашем разуме. Прекрасном, ярком и блестящем, как полдень. Таком же, как и у меня. Он выпустил ее волосы, и обе его ладони легли на виски девушки с двух сторон. Пульсация ее крови словно передавалась его рукам. Он чуть надавил, а Рене исступленно вскричала, через секунду закусив губу. Внутри все сжалось. Каким-то образом неистовая головная боль ушла, будто ее никогда и не было. По телу вниз разливалась странная расслабленность. Рене схватилась за стену и второй рукой. Колени тряслись. Она могла осесть на пол в любой момент. Ладони Александра проскользили вниз по ее лицу, по ее шее, по ее плечам, пока они не оказались на ее ребрах спереди, чуть ниже груди. Он несколько раз провел ногтями по ткани ее платья из стороны в сторону. Рене тяжело дышала через нос. Почему-то между ног начало пульсировать, и она ненавидела себя за это. Одна его рука поднялась чуть выше и, играючи, пробежалась по ее груди, цепляя соски сквозь тонкий материал. — А еще я теперь навеки тут. В Вашем сердце, — мужская жилистая ладонь неожиданно схватила ее за левую грудь, крепко сжав. — Темном, опасном и уродливом, как полночь. Как бесконечная ночь. Звук, вырвавшийся из ее горла, теперь невозможно было принять ни за что другое, кроме стона. — Оно тоже такое же, как и у Вас? — пролепетала девушка, губы еле двигались. — Сердце? — О нет, — Александр хрипло рассмеялся. — По сравнению с Вашим, мое — лишь сумеречные часы перед закатом. Тусклые, но все еще сохраняющие последние лучи света. Отдаю Вам должное, здесь Вы меня действительно превзошли. Но лишь здесь. Звучало почти как похвала. Щеки Рене пылали. Что со мной? Она хватала ртом воздух, низ живота тлел. Герцогиня непроизвольно сжала бедра и чуть было не застонала повторно. — Вам не убежать от меня, Рене. Не смыть меня. Не забыть меня. Я всегда буду рядом. С каждым предложением Александр все сильнее и сильнее сжимал ее левую грудь, дополнительно надавливая двумя пальцами на сосок. Вторая его рука оставила ее ребра и, описав полукруг по плечам девушки, порхнула к шее. — Вы — моя. А я — Ваш, — тон Александра стал еще темнее, еще ниже. — Отныне и навсегда. Горло герцогини покинул новый судорожный стон, а тело зашлось сильной дрожью. Его рука сжалась на ее шее. — И умру я лишь тогда, когда умрете Вы, — он резко дернул девушку на себя. Рене уткнулась спиной в твердое упругое тело. Разум отозвался новым животным страхом посреди пустоты. Плоть ныла огнем. Что со мной? Возможно, это уже был ад. Возможно, она горела в нем. — Обернитесь, — хрипло прошептал Александр. — Посмотрите на меня. — Нет, — на остатках своего самообладания смогла выдавить из себя Рене. — Нет? — он хмыкнул, давление его руки на шее девушки усилилось. — Боитесь? Да. Больше всего на свете. Она знала, что если обернется, то точно не увидит пустой комнаты. Призрачные руки не покинут ее шеи. Возможно, этот поворот головы будет последним ее деянием в жизни. Возможно, часть ее этого хотела бы. Но даже если бы она не боялась, его просьба все равно была невыполнима. Рене утратила способность управлять своим телом, иначе как можно было объяснить вспыхнувший жар внутри. И между ног. — Отвечайте! Его тон стал приказным, а ее разум тут же откликнулся. — Не боюсь. — Лгунья. И вновь нотки странной нежности прорвались в его голос, а ее сердце предательски затрепетало. Александр почти никогда так с ней не разговаривал, но его тембр казался ей особенно приятным в такие моменты. Обволакивающим, плотным и густым, словно дорогой воск. — Вы боитесь так сильно, что я опять не чувствую на Вас ни розы, ни жасмина, — он вновь стиснул ее грудь, и Рене сдавленно простонала. — Лишь герань. Лишь османтус. Терпкие и резкие, как и Ваш страх. Его ладонь то сжималась, то расслаблялась на ее шее. Воздух поступал внутрь неровными мучительными порциями. Сомкнув руку на ее горле еще один раз, Александр резко потянул девушку на себя. От неожиданности Рене вскрикнула, но звук получился едва различимым. Она закинула голову, прогибаясь в лопатках, уткнулась макушкой в его широкую плоскую грудь. — Но почему, Ваша Светлость? — казалось, что Александр говорит сквозь стиснутые зубы. — Чего Вам опасаться? Ведь если меня нет, то я не могу Вам ничего сделать, верно? Ни одна мысль в голове по-прежнему не появилась. Даже та, которая твердила, что ей все мерещится. Кому приятно подозревать себя в сумасшествии? Возможно, было бы лучше, если бы призраки существовали. Возможно, было бы спокойнее, если бы губернатор выжил. Слезы беззвучно стекали по щекам. — Или я все же есть, герцогиня? Девушка судорожно всхлипнула. Ей удалось замотать головой из стороны в сторону. Амплитуда была небольшая, почти незаметная. Рука Александра, сжимающая шею, обездвиживала ее. — Кто я, Рене? От шепота губернатора по всему ее телу пробежали разряды молний. Теперь уже не только снаружи, но и в голове, стояли раскаты грома. — Я сказал, посмотрите на меня! — рявкнул Александр, так громко, что в ушах начало звенеть. Рене тяжело сглотнула и дернула головой в сторону. Двигаться оказалось нелегко, его хватка на горле была по-прежнему сильна. Она преодолевала и ее, и саму себя. Герцогиня медленно обернулась через плечо. Первое, что она увидела, были его глаза. Пронзительные и яркие, как океан в лучах солнца. В его взгляде застыли ярость и злость, и огонь, и презрение, и ненависть, и что-то еще. Что-то неуловимое. Что-то, отчего ее сердце стало биться втрое громче и гораздо быстрее. Он давно не смотрел на нее так. Возможно, даже никогда. Внимательно и жадно, будто действительно видел ее. Будто она не была для него пустым местом. Пылью и грязью под его ногами. Будто она что-то значила. Губы Рене сами собой приоткрылись, возможно, в немом крике, но ни единый звук не покинул ее горла. Она сглотнула еще раз. Александр нависал над ней. Он был в том же парадном светлом костюме, в котором она видела его в коридоре. Лицо мужчины казалось еще более бледным, а черты лица потусторонне спокойными. Из угла его рта стекала тонкая струйка крови. Уста губернатора изогнулись в кривоватой усмешке. — Какая смелая… — прошептал он. Его рука покинула ее грудь. Александр аккуратно дотронулся до ее лица, провел по щеке ладонью. Рене инстинктивно прижалась к ней в поисках хоть какой-то опоры, и вновь возненавидела все свое естество за это. Девушка ощутила странную липкую влагу на коже. — Отважная маленькая... муха. Глаза губернатора полыхнули опасным огнем, а улыбка стала еще более хищной. Слова ударились о ее кожу, словно пощечина. Он раздавит меня. Раздавит. Раздавит. Разум вопил на нее, а к Рене резко вернулась способность двигаться. Герцогиня дернулась, пытаясь высвободиться из крепкой хватки Александра. Он не отпускал. Рука на ее шее сжалась еще сильнее. Она же забилась все отчаяннее. Кинулась вперед всем телом. Раздался горестный хруст, а затем небольшие камни опали вниз, словно мелкая охотничья дробь. Ее жемчужное ожерелье порвалось. Рене вырвалась из рук губернатора. Или скорее он позволил ей это сделать. Девушка вылетела в темноту и холод тайного прохода. Мрак окутал ее. — Вам не скрыться от меня! — услышала она его хохот за своей спиной. Рене бежала вперед, не разбирая дороги. Тело все еще казалось вялым и заторможенным, ноги налились свинцом. Она будто бы прорывалась сквозь вязкую ткань сна. В груди болело, в горле першило, лицо пощипывало от слез. Девушка обернулась через плечо на бегу. Вдали виднелся его силуэт. Вокруг него словно бы стоял ореол света. Александр быстро шел вперед, преследовал ее, и она вновь не слышала его шагов. — Вам от себя не убежать! — выкрикнул губернатор. Рене лишь ускорилась. Вперед. Вперед. Вперед. Она уговаривала себя ни в коем случае не останавливаться. Герцогиня свернула за угол. Ноги путались в юбках. Она наступила на их подол и потеряла равновесие, падая в еще более густую тьму. Удар об пол был резким и мучительным. Она продолжала слышать его смех. Александр хохотал, и хохотал, и хохотал, пока все вокруг погружалось в небытие.