Удушье

Небо рыдало над ее головой. Густые кроны деревьев не могли сдержать напора и силы ливня, их стволы стонали от налетающих порывов ветра. Полутьма леса осветилась вспышкой молнии. Рене стремительно шла вперед, стиснув зубы. Она промокла, казалось, до самых костей. В туфлях хлюпала вода. Девушка уже даже не обходила лужи — в этом не было никакого смысла. Платье влажно липло к ее коже, волосы — к лицу. Было не по-летнему холодно, ее знобило. Сверху раздался громкий раскат грома. Людовик беспрестанно тяжело вздыхал за ее спиной и никак не прекращал приговаривать, что он накажет всех виновных — и тех, кто стрелял в воздушный шар, и тех, кто проглядел опасность, и тех, кто не пришел вовремя на помощь и заставил его бродить по лесу под проливным дождем. — Александр должен будет немедленно докопаться до сути этой катастрофы! — голос короля звучал раздраженно и обиженно. — Подобное совершенно недопустимо! Рене скривила губы в презрительной усмешке, радуясь, что успела обогнать Людовика на несколько сот пье, иначе ее образ «прекрасной Авроры, несущей утреннюю зарю» был бы безвозвратно уничтожен. Александр. Конечно, всегда Александр. Король вовсе не собирался ничего делать самостоятельно. Она еще сильнее ускорилась и попыталась успокоиться, боясь сказать что-то лишнее. Его Величество вообще хоть на что-то способен без помощи своего камердинера? Оскал Рене стал еще шире. Ей хотелось, чтобы Людовик замолчал, а не напоминал ей лишний раз, что она находится во власти и милости, судя по всему, не просто одного из самых влиятельных людей Франции, но еще и умнейшего и способнейшего из них. Как я могу надеяться, что хоть когда-нибудь его обыграю? Девушка сжала кулаки. От безнадеги хотелось разрыдаться. В целом, сейчас она даже могла бы себе позволить. Дождь все равно скрыл бы следы ее слез. Маска осталась бы нетронутой. Сзади раздался громкий всплеск воды и треск веток. Рене быстро обернулась. Меховая мантия Людовика зацепилась за низкие кустарники, отчего король чуть было не потерял равновесие. Он стоял в большой грязной луже, пытаясь высвободиться. Девушка закатила глаза и, не дожидаясь, пока ему это удастся, зашагала дальше. Еще быстрее, еще решительнее. Ей хотелось как можно скорее оказаться в Версале — в тепле, в комфорте, в заботе. Почувствовать прикосновение сухого гладкого шелка к своей коже. Забраться под плотные покрывала, утонуть в мягкости перин. Возможно, погрузиться в теплую ванну. Людовик ее замедлял. Ему давно нужно было избавиться от шкуры этого несчастного мертвого зверя на своих плечах или, еще лучше, — отдать мантию ей, чтобы она могла хоть немного согреться. Но за все это время Его Величество лишь жаловался и угрожал неведомым противникам. Даже сторону света и предположительное направление до Версаля пришлось определять ей. Благо, опальный и давно мертвый дядя когда-то научил ее ориентироваться по расположению мха на деревьях. Одна. Я всегда одна. Навеки сама по себе. И никто никогда мне не поможет. Девушка приподняла промокшие насквозь юбки и принялась взбираться вверх по небольшому склону. Достигнув вершины, она остановилась, упершись рукой в шершавый ствол ближайшей сосны. Сердце бешено колотилось в груди. Воздух вырывался из легких неравными порциями. Рене поняла, что больше не слышит за собой хлюпанья шагов Людовика или его тяжелого дыхания. Никто теперь не приговаривал за спиной. Девушка обернулась. Короля нигде не было видно. Судя по всему, он окончательно отстал. Рене неуверенно потопталась на месте, прикусывая губу и думая, как поступить. Ею овладела растерянность. У него всяко будет больше шансов быстрее оказаться во дворце, если я первая найду дорогу назад и приведу кого-то на помощь. Стоило мысли промелькнуть в сознании, как она почувствовала странное облегчение. Это правое дело. Божье даже. Я спасаю его. Я делаю это ради него. Рене твердо кивнула, словно пытаясь себя финально убедить в безальтернативности принятого решения, и начала углубляться дальше в чащу. Ее знобило. Зубы стучали. — Ваше Величество! Сир! Было сложно сказать, действительно ли ей послышался отголосок далекого крика или просто шум леса причудливо смешался в нечто эфемерное, издали напоминающее человеческую речь. Она так устала. Происходящее воспринималось словно сквозь плотную дымку. Тело заунывно болело. — Людовик! Ваше Величество! Мой король! Теперь звук стал ближе и четче. Объемный глубокий голос разносился среди деревьев, от него листья и ветки кустарников будто бы затрепетали, а по лужам пробежала крупная волнообразная дрожь. Сердце Рене заколотилось сильнее. Она начала идти на звук. — Мадемуазель де Ноай! Тот же бархатный баритон, полный сложноописуемых оттенков, полутонов и легкой хрипотцы. Александр. Девушка ускорила шаг. У него такой красивый голос. Она с ужасом осознавала, что ей не просто приятно слышать его сейчас, но еще и радостно. Такая нелепая абсурдная мысль. Что со мной? Ее щеки начали пылать. Возможно, от длительного соприкосновения с холодным воздухом. — Александр, я здесь! — крикнула она, так громко, как только могла, прорываясь сквозь комок в горле. — Рене! — голос камердинера будто бы стал еще глубже и ниже. Тело задрожало, и ее, казалось, оставили последние крупицы самообладания. Девушка побежала вперед. К его голосу. К нему. — Рене! Не молчите же! — тон Александра стал словно бы отчаяннее. — Так я быстрее Вас найду! — Я здесь! — ее пульс скакал, как бешеный, она бежала и кричала, задыхаясь. — Я здесь! Я здесь! Я здесь! Ей так хотелось, чтобы он нашел ее. Каким бы невыносимым, ужасным и надменным Александр ни был, он всегда знал, что делать. Он бы отвел ее в безопасность, он бы обеспечил ее комфорт, он бы распорядился принести ей чай и заказал бы взамен промокшего испорченного платья три новых — еще красивее и роскошнее, чем прошлое. Александр бы спас меня. Обязательно бы спас... чтобы продолжить свой шантаж, чтобы контролировать ее, чтобы ограничивать ее свободу, не давать ей быть собой, не позволять стать искренней и чистой перед другими. Пламя ненависти вновь пожирало душу девушки, но она не замедлила своего бега. Если это — плата за спасение, то она готова была ее отдать. Наверное, в этой жизни существовала судьба похуже, чем во всем подчиняться Александру. Он, по крайней мере, действительно был выдающимся человеком. Служить ему было почти не стыдно. Если бы он только не был простолюдином. Слезы злости застилали глаза. Камердинер был почти идеальным, а она так не любила признавать его превосходство. — Я здесь, Александр... — еще раз промолвила Рене, сдавленно и тихо, словно принимая поражение. Еще одна вспышка молнии осветила густую лесную чащу, и он появился из-за стволов деревьев спустя несколько секунд. Девушка тут же застыла, словно наскочив на непроходимую стену. Его серо-зеленый скромный, но неизменно элегантный сюртук полностью промок и сейчас казался почти черным. Длинные волосы блестели от влаги, лежали расплавленным обсидианом на его плечах. Но в отличие от нее, Александр не дрожал — лицо мужчины было совершенно безмятежно и спокойно, словно вода отбивалась от него, как от стального щита. — Рене, — промолвил он, гораздо мягче, чем обычно. Александр принялся идти к ней, преодолевая последние оставшиеся пье. Девушка обхватила себя руками, тело по-прежнему неумолимо тряслось под его пристальным испытывающим взглядом. Она уже мысленно приготовилась отвечать на десятки вопросов о Людовике, его состоянии и местоположении. Почти ожидала услышать гневную тираду камердинера, в которой тот бы распинал ее за эгоцентризм и недальновидность, за глупость. За то, что совершила немыслимое — посмела оставить короля и спасаться самой. Она уже представляла, как его губы изогнутся в презрительную усмешку. Александр бы никогда так не поступил — он бы умер за Людовика и поэтому, конечно же, считал себя лучше ее. Лучше всех людей на этой земле. Рене вздернула подбородок, готовая вобрать в себя его ярость и неудовольствие. Вы сами меня выбрали, сами вырвали меня из привычной жизни. Теперь пожинайте, что посеяли. Александр остановился перед ней, глядя на девушку сверху вниз. — Как Вы? — он склонил голову набок. И Рене чуть было не подавилась воздухом. Возможно, она уже успела сойти с ума. Возможно, ей мерещилось. Возможно, она просто хотела в это верить. Но камердинер смотрел на нее так, словно не задал свой вопрос из простой учтивости и куртуазности. Казалось, будто бы он видел ее — и усталость, и страх, и боль — все, что скопились в ней. Словно она не была для него просто инструментом без души, принципов и гордости, словно не превратилась в бесплотное отражение Людовика. Александр смотрел так, будто перед ним стоял человек. Ее губы сами собой приоткрылись. Рене не знала, что сказать, судорожно хватаясь за свою ненависть, которая сейчас ускользала от нее, падая ниц перед беспокойством и еще чем-то неуловимым в его взгляде. Камердинер снял свой сюртук, оставаясь лишь в светлой шелковой рубашке, которая тут же покрылась крупными каплями, и накинул плотный материал ей на плечи. Девушка почувствовала остатки тепла его тела, проникающие сквозь ее кожу, берущие в плен. Рассудок окончательно оставил ее. Рене не могла понять, как в один момент пристально смотрела на катящиеся по его лицу потоки дождя, а в следующий — утыкалась лбом в широкую грудь Александра, чувствуя сталь мускулов. Ее руки обвили его торс, она вцепилась пальцами в ткань рубашки за его спиной. Ее душили рыдания. — Вы пришли за мной, — прошептала Рене, всхлипывая. Камердинер рассмеялся. Это был мрачный и глубокий звук, который, казалось, шел прямо из его утробы. Девушка невольно улыбнулась сквозь слезы. Его ладонь опустилась на ее голову. Он несколько раз с нажимом провел по влажным локонам, не то лаская ее, не то наказывая. — Разве могло быть иначе, мадемуазель де Ноай? — другая его рука легла ей под подбородок. — Я всегда буду идти за Вами. Без особого труда он высвободился из ее объятий, хотя Рене и бездумно сопротивлялась, не желая его отпускать, словно позабыв на секунду о том, что бороться с ним всегда было бесполезно. Александр приподнял голову девушки на себя. Она встретилась с бездной его серо-голубых глаз. — А Вы всегда будете бежать ко мне, Рене, — камердинер медленно провел по ее лицу ладонью, будто бы успокаивая ребенка. Девушка хотела возразить. Сказанное им было совершенно нелепо, да и попросту скандально. Она ненавидела Александра и ничего в жизни не желала больше, чем высвободиться из-под его контроля. Избавиться от него. Смыть с себя. Сделать вид, что они не знакомы. Прикинуться, будто его нет и никогда не было. Она хотела все это выплюнуть ему в лицо, но слова застряли в горле. Возможно потому, что другая ее часть — какая-то гораздо более темная и первобытная, глубинная, истинная и древняя — знала, что это просто обман и пустое бахвальство. Если бы Александр сейчас оттолкнул ее и сказал, что она свободна, что она может идти, куда захочет, делать, что пожелает, Рене бы осталась на месте, словно оцепенелая. Она бы не двинулась ни в каком другом направлении, кроме того, что вело к нему. И камердинер это прекрасно понимал. Он ведал обо всем во Франции. — Вам не скрыться от меня, Рене, — словно читая ее мысли, Александр криво усмехнулся и еще раз провел ладонью по ее щеке, на этот раз задевая большим пальцем губы. Она прикрыла глаза. Прикосновение отозвалось дрожью во всем теле, нытьем в животе, жаром между бедер. Она не видела камердинера, но чувствовала, что его лицо — все ближе и ближе. Аромат ванили и корицы смешался с прохладой дождя, став более терпким, более древесным. Таким опьяняющим и темным. — Так просто все не закончится, мадемуазель, — прошептал Александр. — Не разочаровывайте меня. Она уже чувствовала его горячее дыхание на своей коже. Он провернул ладонь и проскользил ее тыльной стороной от лица девушки по шее вниз, задержавшись на ключицах. Провел по ним из стороны в сторону, размазывая холодную влагу по ее коже. Она выгнула грудь навстречу его прикосновениям. Стон сорвался с губ. Рука камердинера потянулась еще ниже. Он аккуратно опустил кончики двух пальцев под вырез платья и, стиснув ткань, дернул вниз, еще сильнее углубляя ее декольте, — так уверенно и невозмутимо, словно имел на это право. Возможно, так и есть. Все, чем владела Рене, было куплено на его деньги, но он пытался не злоупотреблять своей властью над ней. Девушка ахнула и распахнула веки. Александр был в полудюйме от нее. Его глаза светились дьявольским огнем. — Оттолкните меня, мадемуазель... — прохрипел он, оскалившись. Это был приказ. Он успел отдать много подобных за недолгое время их знакомства. И впервые желание пойти против его воли оказалось сильнее, чем ее страх или разум. Рене схватила Александра за воротник и, отчаянно потянувшись к нему на носочках, с силой дернула на себя, заставив мужчину впиться в ее губы. Вкусить ее. Попробовать ее. Возможно, он отравился бы ядом, что сочился из ее души. Возможно, они умерли бы вместе, сомкнутые в этом безумном поцелуе, чтобы продолжить свою войну в аду или в последующей такой же несчастной и проклятой жизни. Рене была уверена, что они встречались раньше неоднократно. Подобная всепоглощающая ненависть не могла уместиться в один земной человеческий срок. В какие-то жалкие десятилетия. Нет, она продолжалась вечно. Она была всегда. Еще до сотворения мира. И сейчас они будто бы вернулись в тот момент, когда ничего и никого не было вокруг. Только она и он. Одни. В пустоте и темноте. Она не боялась, что кто-то может их увидеть. Не переживала, что Людовик найдет к ним дорогу. Его не было. Никого не было. Она чувствовала свободу и дурманящее счастье. Рене исступлено простонала. Александр же оставался издевательски спокойным и безразличным. Несмотря на то, что его губы двигались с таким же пылом и страстью, она была контролируемой и словно бы заученной. Механической. Он не издавал ни звука. Его рука опустилась на ее плечо, вторая — обвила шею, но камердинер не увеличил своей хватки на ее коже, а Рене хотела, чтобы он растерзал ее. Чтобы вдавил в ствол дерева или повалил на землю. Чтобы овладел ею, чтобы подчинил себе по-настоящему. Чтобы увидел, что она выдержит, что она не сломается, что он никогда не сможет ее уничтожить, что она черпает силы в его власти над собой, питается ею и рано или поздно выйдет из-под контроля. Ей хотелось, чтобы ему стало страшно. За нее и за себя. Рене вжималась в него все сильнее, требуя его ярости, кусала его губы — вкус железа раскрывался на языке — пытаясь заставить Александра почувствовать то же безумие, которое ощущала она. Его руки скользнули по плечам девушки вниз, рывком стягивая ткань промокшего сюртука, и на секунду покинули ее тело. Он отвел свой корпус чуть назад, но жар и напор его губ стал лишь еще неистовее. А затем резкая боль пронзила Рене в районе груди. Холодная, тонкая и совершенно непередаваемо прекрасная. Его ладонь вернулась к ее коже — нежно легла на щеку. И в следующий момент он все же простонал в ее губы. Великолепный долгожданный выстраданный звук, от которого ее желудок сжался еще сильнее, и она ахнула, отстраняясь от тела камердинера. Александр тяжело дышал. Эти хриплые вдохи и выдохи — единственное, что выделялось на фоне его безмятежности и невозмутимости. Губы мужчины оказались закусанными до крови, но он улыбался. Его глаза стали совершенно темными, взгляд был устремлен на нее. Ниже лица, ниже шеи, ниже ключиц. Рене опустила голову. Из ее груди наполовину торчало длинное тонкое лезвие, рука Александра все еще удерживала его рукоять. С губ девушки сорвался новый хриплый стон. Вкус железа на языке стал лишь ярче. От уголка рта к подбородку опускалась теплая капля. Было так больно, так мучительно. Темно-красное пятно растекалось по платью вокруг эпицентра ее агонии, становилось все больше и больше, расходилось во все стороны. — Мое сердце… — слабо прошептала она, поднимая испуганные глаза на Александра. — У Вас его нет, Рене, — прошипел камердинер, его ноздри раздувались, а бровь приподнялась вверх. Он утер тыльной стороной ладони кровь со своих губ, а затем вывел ею ровную линию на ее скуле, будто бы помечая. Девушка завороженно и неверяще смотрела на него. — Разве не это Вы мне все время и пытаетесь доказать, мадемуазель? — глаза мужчины сверкнули новым языком адского пламени. — Я даю Вам еще один шанс. Ее глаза расширились в ошеломлении. Горечь в его улыбке стала лишь заметнее, камердинер нависал над Рене, как Атлас, держащий над собой весь небесный свод. Больше Александр не произнес ни слова — только пронзительно смотрел на нее, будто бы не желая упустить ни секунды оставшихся моментов ее жизни. В его взоре был вызов. И презрение. И ожидание. И любопытство. Игнорируя свои инстинкты и защитные барьеры, Рене подалась всем телом вперед. Клинок вошел в ее грудь по самую рукоять. Она вскричала от боли и вцепилась руками в его воротник, силясь не упасть. Александр придержал ее за талию. Так крепко, будто бы никогда не собирался ее отпускать, будто бы давая ей понять, что он будет ждать ее в новой жизни на очередном витке их обоюдной ненависти, чтобы попытаться хотя бы в следующий раз найти из нее выход. В груди девушки стояла агония, но она же и светилась эйфорией. Взгляд Александра смягчился. Рене разглядела в нем оттенок сожаления. — Зачем Вам это было нужно, мадемуазель? — прошептал он почти нежно, заправляя мокрые пряди волос ей за ухо. — Чтобы стать мной? — Нет, — еле выдавила из себя девушка, перед глазами темнело. — Никто не сможет быть Вами. И Вы это знаете. — Чтобы быть со мной? — его пальцы порхающе пробежались по ее щеке. — Чтобы быть… достойной Вас. Чтобы… — голос срывался, говорить было все сложнее. — Чтобы Вы поняли… осознали… свою ошибку... Тогда она увидела то, что давно хотела рассмотреть в его глазах. Признание. Восхищение. Уважение. И что-то еще. Темное, могущественное и всепоглощающее. Девушка улыбнулась, прикрывая глаза. Катарсис. Он сам был катарсисом. Александр поцеловал ее, ловя последние сиплые стоны, что вырывались из горла девушки, и не давая упасть ее обмякшему телу. — Старайтесь лучше, Рене, — прохрипел он в ее губы. Она судорожно вдохнула и резко раскрыла веки, но лица губернатора и его точеных хищных линий больше не было перед ее глазами. Не было ничего. Только темнота — плотная и удушающая. Боль в груди тоже исчезла. Лишь механизм на месте сердца неистово бился. Это и есть безвременье. Мысль в голове казалась такой яркой и правдивой. Это то, откуда мы с Александром вышли и где начинаются циклы нашей ненависти. Ее лицо само растянулось в широкой улыбке. Рене расхохоталась. Мне нужно лишь дождаться его. И все начнется сначала. Новая жизнь, новый шанс завершить эту войну или продолжать ее бесконечно. Она не знала, чего хотела больше. Минуты тянулись, тягуче и мучительно. Ее глаза начали привыкать к темноте. Над собой она увидела неровную каменную кладку. Ощутила запах сырости и старой сосны. Рене кожей чувствовала твердость пола. Безвременье оказалось фальшью. Жестокой иллюзией. Девушка лежала в тайном проходе. Ничего не закончилось и ничего не начнется. Нет, она все еще находилась в середине этого безжалостного цикла. Все ее тело сжалось, каждой его клеткой она будто бы ощущала несправедливость и горечь этой потери. Только сейчас Рене поняла, что по ее щекам катятся слезы. Все происходящее постепенно вставало на свои места. Бестелесный голос Александра в пустоте его комнаты, его призрачные пальцы, скользящие по ее спине. И сам он — его лицо, струйка крови возле рта — так близко, так четко, так реально. Рене начала бить крупная дрожь. Она вспомнила его руки на своем горле, нехватку воздуха, натяжение ожерелья. Ладонь девушки метнулась к шее. На ней ничего не было. Не сон. Ее затрясло еще сильнее. Образы складывались перед глазами. Отчаянный бег по тайному проходу, шелест и вихрь юбок. Он, преследующий ее. Страх. Падение. Болезненное, жесткое. На руки, лицом вперед. Кто-то перевернул меня. Рене неожиданно осознала, что держит что-то в кулаке. Она поднесла руку к лицу, мышцы слушались крайне плохо и побаливали. Девушка медленно раскрыла ладонь. В ней лежала маленькая жемчужина. С губ сорвался еще один резкий выдох вместе с жалким писком. Это метка. Его метка. Свидетельство, что мстительный и яростный дух Александра лишь отступил, но не оставил ее. Забавлялся с ней, как кот с мышью. С мухой. Герцогиня облизала губы. Она зажала бусину в кулаке, впиваясь в кожу ногтями. Через дюжину секунд Рене резко оттолкнулась от пола и попыталась принять сидящее положение. К ее удивлению, это ей удалось с первой попытки, хотя голова тут же начала нещадно кружиться. Она прислонилась к стене, вжалась в ее холодный камень виском, восстанавливая дыхание и хоть какие-то остатки самообладания. Через несколько минут у нее получилось встать. Девушка сделала несколько нетвердых шагов вперед, в сторону своей комнаты, но застыла. Жемчужина в ее кулаке, казалось, пульсировала — все мощнее, все настойчивее. Мое ожерелье. Рене закусила губу, понимая, что его ошметки и град бусин так и остались лежать в покоях Александра. Она жалобно заскулила, не понимая чего боится больше — вновь столкнуться с мертвым губернатором или оказаться на очередном допросе де Ла-Рени, объясняя, почему ее порванное украшение лежит в комнате, где и нашли бездыханное, исколотое порезами тело Александра. Еще один высокий писк вырвался из ее горла. Страх стал постоянной эмоцией. Не было ни дня, чтобы она не испытывала его с тех самых пор, как занесла руку с острым лезвием над шеей губернатора. Рене обернулась через плечо, всматриваясь во тьму коридора за спиной. Она могла бы найти Клода. Попросить его скрыть улику. Но что, если окажется поздно? Что, если я буду его долго искать? Что, если де Ла-Рени забыл что-то и вернется в комнату? Она схватилась за виски. Голова вновь раскалывалась. Девушка и так не имела ни малейшего понятия, сколько пролежала без сознания на каменном полу. Она обреченно всхлипнула. Одна. Всегда одна. Никто ей не поможет. Безнадежно поджав губы, Рене спрятала жемчужину в правый карман платья и, развернувшись, зашагала в обратном направлении. Туда, откуда убегала. В его комнату. Александр вновь был абсолютно прав. Даже во сне. Казалось, что в любых реальностях и жизнях она будет идти к нему. Всегда. Слезы безостановочно текли по ее лицу, но Рене заставляла себя двигаться вперед, прорываясь сквозь ледяное оцепенение ужаса. Перед тем, как вновь открыть потайную дверь в комнату губернатора, девушка прижалась глазом к смотровому отверстию. Его спальня была совершенно пуста, погруженная в тот же хаос из разбросанных вещей после набега людей де Ла-Рени и в засасывающую тишину, но она уже знала, что это ничего не значит. Александр мог появиться в любую секунду. В любой форме. В любом месте. Смерть скинула с него любые оковы. Девушка сдержала еще один всхлип, чтобы не нарушить стоящего вокруг безмолвия или, возможно, чтобы не привлечь его внимания. Глубоко вдохнув и зажмурившись, она быстро, пока не успела окончательно испугаться, нажала на выступ в стене, открывая потайную дверь. Остатки ее ожерелья лежали прямо возле прохода — бусины же рассыпались в разные стороны, укатились во всех направлениях. Не заходя в комнату, Рене резко опустилась на колени и принялась собирать то, что было поблизости. Она подхватила основную нить со все еще нанизанными на нее камнями и спрятала в левый карман платья, отдельно от той жемчужины, что Александр оставил в ее руке. Следом отправились лежащие неподалеку бусины. Было тихо, так неестественно, так тревожно. Звуки грома больше не разрывали ткань реальности, дождь не бился в оконные стекла. Девушка собрала все, до чего смогла дотянуться, а затем застыла. Пересекать порог комнаты отчаянно не хотелось. Даже от мысли об этом ее начало мутить. Рене не знала, что произойдет, если она вновь потревожит своим присутствием пространство его спальни. Осквернит его. Но я обязана забрать все. Я не должна оставить ни следа, который мог бы меня хоть как-то запятнать. Рене несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь отыскать в себе достаточно мужества, а затем поднялась на ноги. Герцогиня сделала один неуверенный шаг в покои Александра и тут же ощутила на себе его взор. Он здесь. Она чувствовала его. В ее душе не было ни единого сомнения. Девушка остановилась, воздух громко вырывался из ее легких. Ничего не происходило. Так утекли несколько секунд, прежде чем Рене осмелилась зайти чуть глубже в его комнату, по пути подбирая одинокие жемчужины. Все тело покрылось мурашками. Постоянно оглядываясь и не спуская глаз с каждого пье этих проклятых покоев, Рене вновь опустилась на колени и прислонила голову к полу, осматриваясь. Бусины были везде — под письменным столом, под сервантом. Под кроватью их покоилась целая горсть. Она тяжело вздохнула и оттолкнулась от пыльного паркета. В совершенно пустой комнате раздался мрачный объемный хохот, а из ее горла инстинктивно вырвался громкий вскрик. Девушка зажала себе рот двумя руками. Холодный пот выступил на лбу. Чужой смех оборвался так же резко, как и начался. — Мне нравится видеть Вас на коленях, Рене, — через секунду она услышала низкий голос мертвого губернатора, который опять словно бы струился сквозь стены. Девушка отняла дрожащие ладони от лица. Нужно быстро все собрать, пока он не материализовался. Почему-то ей хотелось верить, что Александру для этого требуется какое-то время и силы. Возможно, он насыщался ее страхом. Она попыталась подняться, но ноги тряслись так сильно, что через секунду герцогиня вновь опала на пол. Стиснув зубы, она поползла к серванту, минуя брошенные книги и одежду, безостановочно осматриваясь по сторонам, чтобы убедиться, что комната пуста. — Я и не думал, что Вы решитесь зайти сюда так скоро, моя отважная маленькая муха, — в тон Александра в этот момент прокрались совершенно бесспорные нежность и удовольствие. — Или же Вы — мотылек, летящий на меня, словно на пламя? Позволите ли Вы мне теперь именно так Вас и называть, мадемуазель де Ноай? Девушка несколько раз судорожно всхлипнула и запустила ладонь под сервант, собирая трясущимися пальцами три небольшие бусинки, что покоились под ним. Руки тряслись так, что с первого раза это у нее не получилось. — Putain! Рене выпалила сквозь зубы ругательство, которое было ей знакомо еще с самого детства и ее походов с дядей по сомнительным тавернам, но она впервые осмелилась его озвучить. Александр вновь хрипло рассмеялся, словно наслаждаясь ее несдержанностью. Девушка, наконец, смогла схватить бусины и засунуть их в карман платья к остальным. Она тут же поползла к письменному столу, на этот раз даже не пытаясь подняться. В конце концов, Александру нравилось видеть ее на коленях. Возможно, это его задобрит. Возможно, он не нападет. Вопреки ужасу, который сковывал все ее мышцы, губы герцогини изогнулись в злом оскале. — Вам понравился мой подарок, Рене? — словно бы между прочим поинтересовался Александр. Жемчужина, которая лежала в ее кармане отдельно от остальных, словно бы начала прожигать ткани платья, отдаваясь жаром в бедре и между ног. Девушка вновь услышала шаги и резко обернулась. В комнате по-прежнему никого не было, но звуки не прекращались. Сцепив челюсть, Рене преодолела последние пье до письменного стола. — Признаться, Вы удивили меня, mon papillon, — тон Александра стал на несколько градусов темнее и опаснее. — Я недооценил ни Вашей безрассудности, ни упорства. Bravo, Renée! Bravo! По комнате начали разноситься одинокие объемные аплодисменты. Герцогиня быстро собирала жемчужины, лежащие под столом, подгоняемая этим звуком. Внутренне ей казалось, будто Александр ее поддерживает. Ритм, который он задал, отдавался ускоренным пульсом во всем ее теле. Она схватилась руками за стол — на этот раз ей все же удалось встать на ноги. Девушка кинулась к кровати. — Вы еще долго будете метаться по моей комнате, Рене? Его голос приобрел оттенок одновременно скуки и нетерпения, отчего герцогине тут же стало не по себе. Не зли его еще сильнее. Девушка вновь упала на колени и опустилась грудью на пол. Голова шла кругом. Видимо, ею овладело полное безумие, если она всерьез начала думать, что и как ей делать, чтобы не оскорбить и не спровоцировать мертвеца. Кто он? От страха ее тело едва слушалось. Бусины были далеко, закатились почти под самый центр кровати. Обреченно выдохнув, девушка распласталась на паркете и потянулась рукой к жемчужинам. Пальцам не хватало нескольких дюймов. Рене подалась вперед, залезая под каркас почти на половину корпуса. Шаги стали громче и отчетливее. — Знаете, хоть я и безумно люблю Ваше великолепное общество, но довольно. Сейчас я хочу побыть один, — Александр мрачно хмыкнул. — Не будьте же такой ненасытной, мой мотылек. Рене быстро начала собирать онемевшими пальцами бусины, закусив нижнюю губу в сосредоточении. — Я даю Вам пять секунд, чтобы уйти, мадемуазель де Ноай, — теперь в голосе губернатора осталась лишь угроза. Ее начало трясти еще сильнее. И без того деревянные пальцы теперь стали еще менее чувствительными. Она выронила даже те жемчужины, что уже успела собрать. Девушка сдавленно всхлипнула. Ей не хотелось даже думать, что будет, когда отведенное ей время закончится. — Раз…, — почти пропел Александр, и в его тон вновь вернулись оттенки нежности и теплоты. Девушка судорожно хватала камни. На полу осталось еще около пяти. Они лежали дальше всех остальных. Рене отчаянно потянулась за ними. — Два… Ей удалось подобрать три жемчужины. Добыча уже едва помещалась в ее кулаке. — Три… Паника взяла за горло. Гори оно все огнем. Девушка подалась назад, выползая из-под кровати. В своем лихорадочном состоянии, стремясь как можно быстрее убежать отсюда, она дернулась вверх. Это было преждевременно. Затылок больно стукнулся о деревянный каркас. Сдавленный болезненный выдох и вскрик сорвались с ее губ друг за другом, а из глаз посыпались искры. В почти полной прострации герцогиня все-таки смогла сесть на колени, запихивая жемчужины, которые ей удалось достать, в карман платья. — Четыре… Рене не могла понять, в каких внутренних глубинах нашла силы, чтобы вскочить на ноги. Все тело ходило ходуном. В первый миг она была так дезориентирована, что не сразу поняла, в какой стороне расположен тайный проход. Ее глаза отчаянно метались по периметру комнаты, пока она, наконец, не увидела зияющую темноту открытой двери на фоне стены. Девушка кинулась туда. Все движения казались до невозможности вялыми. — Пять! — Александр почти прорычал. В ту же секунду она услышала за собой его стремительные громкие шаги. До прохода было еще около десятка пье. Герцогиня почти запрыгнула в него и, схватившись ладонью за дверь, резко дернула ее на себя, захлопывая. Звук щелчка почти оглушил ее. Рене обессиленно прижалась лбом к противоположной стене. Плечи тряслись. По щекам яростными потоками бежали слезы. Она тяжело дышала и никак не могла успокоиться. Что со мной? Девушка издала затравленный стон, вцепилась руками в каменную кладку, чтобы не упасть, иначе она могла бы больше никогда не подняться. — Умница, — тихий приглушенный шепот лился из комнаты Александра сквозь стену. — Успели. Рене оцепенела, боясь упустить хоть звук. Страшась услышать, как потайная дверь откроется. У нее уже совсем не осталось сил. Она бы даже не предприняла попытки бежать. Пусть он поймает меня. Пусть раздавит. Пусть завершит цикл и начнет новый. Они все испортили в этот раз. Возможно, в следующий — будет лучше. Если со смертью Александра ничего не закончилось, то, быть может, хотя бы с ее гибелью это произойдет. Рене облизала губы. — До скорой встречи, мой мотылек, — его нежный голос прозвучал еще более слабо. Через секунду до герцогини донесся лишь едва различимый шум удаляющихся шагов. А потом на нее опустилась тишина, которую разрывали лишь ее хриплые сдавленные всхлипы. Нет, он же сказал, что все не закончится так быстро. Рене начала смеяться. Тихо, отчаянно, сквозь слезы, заглатывая их. Конечно, Александр ни за что не подарил бы ей быстрой смерти. Пощады не будет. Не после всего, что она сделала. Ее лицо уже пощипывало от соли, когда все же Рене осмелилась сделать несколько неуверенных шагов дальше по коридору. Герцогиня плелась в свою комнату. Ей казалось, что она уже прошла не менее сотни лье. Каждый дюйм ее естества болел — от затылка до пальцев на ногах. Рене казалось, будто ее избили. Она брела вперед, придерживаясь рукой за стену. С каждым новым поворотом голова ощущалась все более тяжелой, мутило так сильно, что в какой-то момент девушка согнулась пополам. Рвотный позыв был почти невыносимым, но из горла вырвался лишь истошный, мучительный, сухой кашель. Желудок пылал пустотой. У нее не осталось даже желчи. Возможно, ее нутро оказалось настолько ядовитым, что там ничего не выживало. Будто бы через тысячу лет Рене открыла потайную дверь и вошла в свою спальню. Она была издевательски спокойной и безмятежной, в то время как ее мысли и чувства скакали на такой бешеной скорости внутри головы и души, что девушка даже не могла уцепиться ни за одну из них. Ее штормило, бросало из стороны в сторону, шатало. Нетвердой походкой Рене подошла к своей кровати и устало осела на нее. Покои были залиты золотистым светом заходящего солнца. Буря закончилась, тучи на небе рассеивались. Рука девушки инстинктивно залезла в правый карман платья. Она вытащила одинокую жемчужину, полученную от Александра «в подарок», и поднесла ее к глазам, внимательно всматриваясь в отражения и отблески на ее гладкой поверхности. Такая красивая и такая мертвая. Совершенно бездушная. Как и я. Мысль отдалась мурашками на поверхности кожи. Глубоко вздохнув, девушка отложила бусину на прикроватную тумбочку. Ее взгляд упал на графин с вином, стоящий у окна. Хотелось осушить его досуха. Хотелось забыться. — Элиза! — голос прозвучал властно и требовательно, словно по привычке. Ответом ей стало безмолвие. — Элиза, Вы нужны мне! — Рене позвала еще громче. И вновь тишина. Герцогиня подождала несколько секунд, прожигая взглядом дверь в небольшую комнату служанки. Она так и не открылась и никто из нее не вышел. Где эта глупая девка? Рене раздраженно выдохнула и резко встала с постели. От злости к ней моментально вернулись силы. Жажда убивала. Ей невыносимо хотелось пить. Много и прямо сейчас. Девушка достигла стола, где стояло вино, в несколько широких быстрых шагов. Герцогиня положила ладонь на граненый хрусталь. Он казался еще более теплым, чем утром. Эта дурында даже не догадалась убрать графин подальше от солнца. Рене устало провела ладонью по лицу. Ее окружали тупицы и идиоты — начиная, как ни прискорбно, с Его Величества и заканчивая служанкой. Единственные по-настоящему умные люди в этом проклятом дворце и стране либо пытались закрыть ее в тюрьме, либо хотели отобрать короля, либо лежали в могиле. А действительно ли он там? Сомнения прогрызали душу насквозь. Кто Александр теперь? Виски сильно ныли. Мысли жужжали в голове, как назойливые мухи. Рене покачала головой, пытаясь их отогнать. Девушка раздраженно сорвала с графина хрустальную пробку и плеснула вино в стоящий рядом одинокий бокал. Ее руки все еще тряслись, а потому часть жидкости оказалась на светлом дереве стола. Пятно визуально было почти неотличимо от крови. Она теперь преследовала ее повсюду. Рене сделала большой глоток и ожидаемо поморщилась. У нее даже в голове не было таких ругательств, которые могли бы описать этот вкус. Putain. Девушка стиснула зубы и принялась пить залпом, подавляя новый рвотный рефлекс. За все в этой жизни необходимо было платить. Это — цена возможности как можно быстрее погрузиться в омут забвения. Одного бокала оказалось мало. Тело и разум требовали большего, умоляли утопить их в алкоголе. Девушка вновь потянулась к графину. Дрожь в руках лишь усилилась. Она никак не могла удержать горлышко у края бокала. Хрусталь упрямо соскакивал. Как бы мысленно герцогиня ни умоляла себя взять свои чувства и порывы под контроль — ничего не получалось. К черту. Рене приникла к графину и начала пить вино напрямую из него. От ужасного вкуса и запаха перед глазами все плыло. Горло начало отчаянно сжиматься, не желая больше принимать в себя это пойло. Девушка с громким звоном поставила хрустальную емкость на стол. Это был звук досады и отчаяния. Ее вновь начали душить слезы. Все рушилось, все валилось из рук, все ускользало сквозь пальцы. Она даже была лишена простых наслаждений. Вина. Еды. Отдыха. Покоя. Последнюю неделю все казалось невкусным и пресным. Сон не шел, заставляя ее часами ворочаться в кровати, забываясь лишь под утро тревожной дремой, полной кошмарных образов. И крови. Вокруг нее всегда было так много крови. Рене попыталась дойти назад до кровати, чтобы лечь, но тело сдалось уже через несколько шагов. Девушка едва успела придержаться за туалетный столик и осела на мягкий пуф возле него. Спину больше невозможно было держать прямо. Она склонилась над светлой деревянной поверхностью и уткнулась в нее лбом. Весь ее стан затрясся, она дала волю рыданиям. Я ненавижу Вас, Александр. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу Вас. Это из-за него она вновь стала такой жалкой. Она всегда слабела перед ним. Это он встал костью поперек ее горла. Это он окутал ее путами и не отпускал даже в своей смерти. Это он владел каждой частицей ее сознания. Сводил ее с ума. Время перестало иметь значение, возможно, тоже порабощенное мыслями о губернаторе. Рене же просто существовала в этом мрачном Чистилище. В какой-то момент послышался щелчок открывающейся двери. Оттуда полилась задорная жизнерадостная мелодия — кто-то мычал ее себе под нос. — Боже мой, мадемуазель де Ноай! — через секунду послышался испуганный писк Элизы. — Что с Вами? Рене резко подняла голову и повернулась к ней. И без того испуганные глаза служанки стали еще шире — теперь в них считывался форменный ужас. Ее рот приоткрылся в немом вскрике, в дрожащих руках она держала железную миску, которая была с горкой наполнена льдом. Из горла герцогини вырвался еще один сдавленный всхлип, и она тут же разозлилась на себя за проявление такой постыдной слабости при посторонних. — Почему мое вино опять было теплым, Элиза?! — рявкнула девушка, словно пытаясь смыть свой позор. Служанка вздрогнула, и герцогиня почувствовала новый прилив энергии и уверенности. Срываться на ком-то другом было приятно. Это отвлекало от собственного плачевного состояния. В прямом и в переносном смысле. Рене тут же перестала ощущать себя мелкой. Много кто в этом мире был ниже нее. Она словно бы возвысилась. — П-п-простите, мадемуазель, — пролепетала Элиза. — Я сначала отправилась на кухню и распорядилась, чтобы Вам приготовили горячую воду для ванны, а потом заглянула в погреба за новым вином. Пока они дегустировали его, чтобы убедиться, что оно безопасно, пока я несла его сюда, начался ливень с грозой. Королевские ледники находятся на большом расстоянии от дворца. Я хотела переждать бурю, чтобы не промокнуть и не схлопотать желчь в легких. Моя тетушка умерла от такого. — Я плачу Вам не для того, чтобы выслушивать оправдания, Элиза. Это уже второе лишь за один день, — прошипела Рене, чуть было не закатив глаза. — Быстрее ставьте новое вино в лед. Я умираю от жажды! Служанка не сдвинулась с места, лишь продолжала смотреть на герцогиню полными первобытного ужаса глазами, словно за ее спиной стоял призрак. Возможно так и было. В конце концов, Рене все еще чувствовала на себе его взгляд. Александр мог быть где угодно. Мог быть прямо здесь в эту самую минуту. Просто пока что не дал о себе знать. Герцогиню передернуло. Ярость в душе взметнулась еще выше. — Элиза, вы оглохли? Мне повторить еще раз? — девушка приподняла бровь. — И, ради Господа Бога, прекратите так на меня смотреть! — Мадемуазель, — едва пролепетала служанка. — На Вас… кровь. Много крови. Рене застыла. Первые несколько мгновений ей хотелось верить, что сказанное — шутка, пусть и очень плохая. Конечно, это была совершенно глупая надежда. Элиза бы никогда не посмела сделать что-то подобное. Герцогиня медленно повернула голову к зеркалу над туалетным столиком и лишь сейчас увидела свое отражение. Лучше бы я ослепла. Ее волосы были растрепанны и торчали в разные стороны, платье — все измято, много где виднелись пыльные разводы — результат ползания по паркету. Но самым худшим было не это. На ее лице остался кровавый отпечаток ладони Александра, его длинных изящных пальцев. Такой же бурый след тянулся от лица к шее, но даже эта яростная линия меркла на фоне огромного кровавого пятна на ее груди, чуть выше выреза платья. Контуры отметины не были бесформенны. Они оказались симметричны, образовывая рисунок. Мотылек. Воздух застрял в ее горле. Рене бездумно провела ладонью по краю крыльев, размазывая их. Хотя бы больше не муха. Ей стало дурно. — Смойте это с меня, Элиза, — выдавила из себя герцогиня, не отрывая взгляда от своего отражения. — Немедленно. — Конечно, Ваша Светлость. Служанка тут же кинулась к комоду и поставила на него миску со льдом. Она так же резко распахнула первый ящик, выудила оттуда небольшое хлопковое полотенце и быстро подбежала к подоконнику, где стояла чаша с холодной водой, полная плавающих лепестков розы, чтобы смочить в ней ткань. Несколько раз выжав теперь уже совершенно влажный материал над поверхностью посудины, Элиза развернулась к Рене и в нерешительности застыла. Герцогиня почувствовала ее тяжелый взор на себе и развернулась к ней. Раздражение вновь поднималось по стенкам ее естества вверх, до самого горла. — Чего Вы ждете, Элиза? — на то, чтобы прозвучать хотя бы приблизительно учтиво, казалось, ушли ее последние силы. — Ваша Светлость, могу ли я попросить Вас пересесть на кровать или в любое другое место, чтобы я помогла Вам смыть кровь? — служанка то и дело опускала глаза к полу и нервно крутила полотенце в руках. — Или позвольте мне сначала закрыть зеркало черной тканью. Я не хочу отразиться в нем. Рене чуть было не задохнулась от возмущения. Какая неслыханная дерзость. Но эта эмоция быстро поникла и умерла под весом совсем других чувств. Ошеломления. Сожаления. Растерянности. Раскаяния. Возможно, Элиза всегда была права. Возможно, все дело в этом чертовом зеркале. Оно — причина, почему никто не видит и не слышит Александра, кроме нее самой. Его дух смог зацепиться за меня сквозь отражение, потому что я оказалась слишком самонадеянной и слишком гордой, чтобы прислушиваться к суевериям глупых простолюдинов. Рене недовольно скривила губы. Она совершила ошибку, и сейчас дорого за нее расплачивалась. Не нужно было открывать его. Не нужно было смотреться в него. Возможно, действительно были силы в этом мире непомерно более опасные и могущественные их всех вместе взятых. Всему тому кошмару, что происходил сейчас с ней, должно было быть объяснение. Она не могла просто сойти с ума. Нет, только не я. Ее разум был крепче и долговечнее бриллиантов. Возможно, если еще кто-то заглянет в зеркало, то дух Александра зацепится и за него тоже? Что, если это заставит мертвого губернатора ослабнуть? Разделиться? А то и вовсе — исчезнуть? Ей нужно было ритуальное подношение. Ей нужна была жертва. — Вы будете омывать меня здесь, Элиза, — твердо промолвила Рене, приподнимая подбородок и понимая, что не чувствует ни капли жалости. — Но Ваша Светлость, я… — Выполняйте! — рявкнула герцогиня. — Выполняйте немедленно, иначе завтра ноги вашей в Версале и у меня на службе больше не будет! Я сыта по горло вашим неповиновением и бестолковостью! Тяжело дыша, она пристально воззрилась на служанку. Та с трудом сглотнула и, простояв истуканом еще несколько секунд, все-таки начала медленно идти к ней. Рене удовлетворенно кивнула. Всем в этом мире управляли деньги. И королями, и самыми бесправными крестьянами. К счастью, сейчас у нее такой власти было немало. Элиза присела перед девушкой на колени, старательно пытаясь не смотреть в зеркало, но герцогиня прекрасно понимала, что голова служанки в нем отражается. Берите новую игрушку, Александр. Оставьте меня в покое. Ноздри девушки начали в возбуждении раздуваться, она вновь почувствовала прилив сил. Элиза аккуратно стирала кровь с ее лица, шеи и груди. Она закусила губу, в глазах стояли слезы. Рене наблюдала за ней, а в душе поднималось иррациональное ощущение триумфа. Возможно, мне все-таки удастся спастись. Ее пульс восстанавливался, механизм на месте сердца перестал работать на пределах своей скорости. — Моя ванна готова? — властно поинтересовалась Рене. — Да, Ваша Светлость, — голос Элизы звучал механически, она бережно скользила по коже герцогини мягкой тканью полотенца. — Я распорядилась, чтобы воду постоянно подливали, не давая ей остыть, пока Вы не придете. — Чудесно, — Рене позволила своим губам изогнуться в благосклонной улыбке. — Отправимся туда сразу же, как Вы закончите и приведете в порядок мои волосы. Элиза вздрогнула от ее слов и подняла на герцогиню глаза. В них была мольба. Буквально каждая черта ее простого, не обремененного красотой лица, просила о милости. Служанка отчаянно не хотела провести у зеркала еще больше времени. Рене смотрела на нее прямым твердым взглядом. Ее лицо осталось совершенно непоколебимым и безучастным. Терпите, дорогая. Служба — это страдания и боль. Герцогиня едва сдержала кривую усмешку. Они с Александром знали об этой истине лучше, чем кто-либо в мире. Спустя несколько минут Элиза встала, отложила полотенце на туалетный столик, взяла гребень и, обреченно вздохнув, принялась расчесывать огненные волосы Рене. Девушка следила за ней в отражении. Губы служанки беспрестанно двигались. — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да придет Царствие Твоё, да будет воля Твоя и на земле, как на небе, — бормотала Элиза себе под нос. — Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь. Герцогиня едва сдержала презрительный смешок. Какой цирк. От дьявола подобная бутафория не спасала. Но Элиза не сдавалась. Каждый раз, заканчивая молитву, она уходила на новый круг. От ее бормотания Рене вновь начало мутить. Возможно, она тоже была исчадием ада. Служанка все лепетала и лепетала — до тех пор, пока, наконец, не вернула гребень на туалетный столик и не отшатнулась от зеркала, пропадая из отражения. Надеюсь, Вы успели зацепиться за свою новую добычу, Александр. Губы Рене изогнулись в хищном оскале. Она плавно приподнялась с пуфа. — Отряхните мое платье, — герцогиня искоса посмотрела на служанку. С губ Элизы сорвался судорожный выдох. Рене сделала несколько шагов назад, но осталась стоять аккурат напротив зеркала. Она грозно зыркнула на женщину и нетерпеливо махнула рукой. Поджав губы, Элиза вновь подошла к ней, почти вжав шею в плечи, и принялась очищать черный шелк ее юбок и лифа. Давайте, цепляйтесь же за нее, Александр. Преследуйте ее. Оставьте меня в покое. Рене прожигала глазами свое отражение. Ей казалось, что она почти видит огонь в своих глазах. Отряхнув последние пыльные полосы с блестящей ткани, служанка поспешно отскочила в сторону, отойдя от зеркала еще дальше, чем была до этого. Она опустила голову к полу и нервно заламывала пальцы, покусывая губы. Рене хотелось рассмеяться. Нет, дорогая, если он решит прийти за вами, вы не убежите. И ничто вам не поможет. Расправив плечи, герцогиня плавно направилась к двери. — Захватите из гардероба новое платье, Элиза, — не глядя на служанку, распорядилась она. — Что-то темно-синее. Этот черный цвет меня уже утомил. Девушка вышла в коридор. Швейцарские гвардейцы, охраняющие комнату, учтиво склонили головы, но Рене прошла мимо них, едва удостоив мужчин взглядом. Ее голова была высоко поднята. Маска благородного безразличия накрыла лицо герцогини сразу же — так естественно, словно она в ней родилась. Эту силу не мог у нее отобрать даже Александр. Рене всегда представала идеальной для Версаля. Людовик был абсолютно прав — Его Величество отражался в ней лучше, чем в ком бы то ни было другом. И герцогиня всегда могла трансформировать себя в соответствии с его желаниями. Если из бабочки ей нужно превратиться в серую моль, она бы это сделала, не раздумывая. Рене уже не могла сказать точно, осталось ли в ней хоть что-то от себя самой, или все ее естество стало зеркальной поверхностью. Возможно, ее истинная сущность выходила на свет лишь в темноте, лишь в своих кошмарах, лишь в эпицентре боли. Возможно, настоящая она была достойна лишь страданий. Тогда я вновь смогу стать мотыльком. Son papillon. Кожа вновь покрылась мурашками, а жар ненасытно пылал внутри. В ушах стояли слова Александра, а предательская мысль не желала уходить из головы. Его голос звучал так красиво, когда он это говорил. Девушка закусила губу. Ее шаги гулко отдавались от стен. Версаль по-прежнему казался заброшенным. Ей встретились лишь несколько спешащих по своим обязанностям слуг и скучающих придворных. Элиза, тяжело отдуваясь, нагнала герцогиню почти у самых дверей в ванные. В руках у служанки было объемное темно-синее платье. Рене облегченно выдохнула и тут же внутренне отругала себя за такую реакцию. Александра не волновало, был ли кто-то возле нее. Если бы на то была его воля, губернатор бы явился, даже если бы она стояла в центре огромной толпы. Все равно его больше никто не видел. Он принадлежит мне не меньше, чем я — ему. Герцогине стало еще жарче, пламя опускалось к низу живота, механизм на месте сердца стал стучать лишь громче. Вопреки ее воле, губы начали растягиваться в кривой усмешке. Рене остановилась перед дверью ванной и подождала, когда Элиза откроет ее перед ней, прежде чем ступить внутрь. Ее тут же встретила ласкающая теплота и густой ароматный пар. Герцогиня чуть было не застонала от удовольствия. Хоть какое-то пространство в Версале не было погружено в траур по Александру. Здесь она по-прежнему чувствовала привкус роскоши и удовольствий. Рене вдохнула полной грудью, казалось, впервые за эту неделю. Аромат розового масла и гибискуса проникал в каждую ее клетку. Слуги подлили в большую медную ванну, накрытую белой льняной подкладкой, новую порцию горячей воды из переносных емкостей и, поклонившись, выскользнули за дверь. Повесив новое платье на ширму, Элиза подошла к герцогине и принялась бережно развязывать шнуровку ее одежды. Рене в нетерпении ждала. Желание погрузиться в теплую негу уже почти стало нуждой. Когда служанка справилась с последними узлами на корсете и высвободила ее формы из его тисков, оставляя Рене лишь в полупрозрачной нижней сорочке, девушка вновь ощутила на себе пристальный взгляд. Но теперь он не казался враждебным. Скорее внимательным. Оценивающим. Она почти чувствовала кожей, как глаза Александра скользят по ней — от ног до головы. Мощный спазм прошелся по всему ее телу. Герцогиня инстинктивно прикрыла себя руками. Интересно, нравится ли ему? Дыхание стало поверхностным. Щеки горели. Элиза подошла к девушке, но не решилась прикоснуться к кружевам оставшегося на ней тонкого слоя одежды, с удивлением наблюдая, как Рене все плотнее обхватывает себя, обнимает, пытается уменьшиться, стать незаметной. Секунды тянулись. Ее вдохи и выдохи становились все более и более громкими и хриплыми. Выражение лица служанки стало поистине обеспокоенным. — Ваша Светлость, с Вами все в порядке? — взволнованно прошептала она. — Вам дурно? Рене подняла на нее глаза. Элиза вновь выглядела почти испуганной. Герцогиня сдавленно сглотнула. В горле было до невозможности сухо. Ей удалось покачать головой в отрицании. Она с трудом отняла от себя руки и попыталась их расслабить. — Все прекрасно, — промолвила Рене, как-то даже слишком громко, словно бы желая, чтобы Александр ее услышал. — Продолжайте. Никогда она не даст ему возможности лицезреть, что он победил. Что он действительно сломал ее. Что раздавил и растоптал ее. Она будет подниматься раз за разом, пока в какой-то момент Александр не дарует ей милости остаться лежать бездыханной. Элиза потянула нижнюю сорочку вверх. Рене приподняла руки, чтобы позволить ей, стащить ткань со своего тела. — Мадемуазель, — служанка ахнула и, казалось, чуть не подавилась своим же вскриком. — Ваши ноги… Герцогиня опустила взгляд. На ее коленях расцветали яркие фиолетовые синяки. Еще с полдюжины поменьше украшали лодыжки. С губ сорвался легкий смешок. Рене в очередной раз не смогла подавить улыбки на своих устах. Она вновь вздернула подбородок вверх и расправила плечи. Теперь девушка была абсолютно уверена, что Александру понравится. Он всегда наслаждался ее страданиями. И, судя по тому, как жгло и пульсировало между ног, — не он один. Подавшись грудью вперед, Рене прошла до отблескивающей медью в оранжевом пламени свечей ванны. Бедра девушки покачивались с заметной амплитудой. Не обращая внимания на все более растерянный и непонимающий взгляд служанки, она медленно провела рукой от шеи вниз, проскользила пальцами сквозь ложбинку меж пышных грудей, спустилась ниже, останавливаясь лишь у лобка. Ей было неинтересно, что о ней думает Элиза — она жаждала совсем другого внимания, и герцогиня, к своей радости, все еще продолжала чувствовать его. Искры огня пристального пронзительного взора Александра полыхали по всей поверхности ее кожи. Ей было мало. Ее собственных недолгих прикосновений оказалось совершенно недостаточно. Она чувствовала странную жажду. Какую-то темную опасную энергию. Рене изящно вошла в ванну и опустилась в нее почти по самый подбородок, расслабленно прислоняясь к ее стенке и приподнимая голову к потолку. Она в блаженстве прикрыла веки. Вода, полупрозрачная от масла и растворенных в ней солей, окутала ее, ласкала все тело, которое сейчас казалось совершенно невесомым, но даже этого было недостаточно. Хотелось большего. Хотелось вновь проскользить по своей плоти руками. Не пропустить ни единого ее участка — снаружи и внутри. Хотелось чужих ладоней. Грубых. Мужских. Покрытых шершавыми мозолями. Забудь об этом. Твои нездоровые фантазии — невозможны. Рене закусила губу. Она была возбуждена. Пульсация между ног стала почти невыносимой. Девушка сжала бедра и чуть было не простонала. Герцогиня резко открыла глаза, боясь, что Элиза догадается о ее состоянии, но, к счастью, служанка уже ушла за ширму — оттуда то и дело доносилось ее тихое шмыганье носом. Рене аккуратно провела пальцами от лица к шее — с нажимом, с силой. Кожа под ее ладонями казалась шелковой. Тело тут же отозвалось усиленным желанием. Девушка уже сейчас не знала, как сможет выдержать без плотских утех до конца сентября. Чертова Скаррон. Эта ненавистная чопорная женщина отобрала у нее даже касания мягких и нежных, чуть ли не юношеских по ощущениям рук короля. Рене скривилась. От появившейся в голове мысли, что было бы неплохо как-то нанести ночной визит Арману, чтобы окончательно не зачахнуть, стало одновременно волнительно и тоскливо. Граф де Гиш безусловно был бы совсем не против скрасить траурные версальские будни несколькими часами чистого удовольствия, но Рене больше не могла себе такого позволить. Не в момент, когда возле внезапно возомнившего себя праведником Людовика вилась непогрешимая и добродетельная мадам Скаррон. Злость почти испепеляла ее изнутри. Девушка в исступлении сжала груди в своих ладонях. Крепко, до боли. Громкий стон сорвался с ее губ. — Ваша Светлость! — тут же встрепенулась Элиза. Герцогиня едва успела убрать руки на края ванны и принять расслабленную позу, прежде чем голова служанки высунулась из-за ширмы. На ее лице ярко застыло выражение беспокойства и недоумения. В горле Рене стало еще суше. Ей вновь хотелось вина. На этот раз хорошего. Она так страстно желала отдаться легкости, даруемой алкоголем. Ей нужно было, чтобы Элиза ушла отсюда. Вопреки здравому смыслу, ей хотелось остаться одной. Я в безопасности. Он не убьет меня сразу. Сначала помучает. Еще один стон едва не вырвался из ее пересохшей гортани, а бедра непроизвольно сжались. В душе же крепла уверенность. — Отправляйтесь в мою комнату, — распорядилась Рене, впившись в служанку властным взглядом. — Охладите вино и вернитесь ко мне с графином. Убедитесь, что оно ледяное. Не смейте нести ничего другого. Очередной оплошности я не прощу. Герцогиня вновь закрыла глаза и прислонила голову к краю ванны, этим давая понять, что больше ничего не скажет и любых дополнительных вопросов не потерпит. — Будет сделано, Ваша Светлость, — тихо промолвила Элиза в ответ. И уже через несколько секунд слуха Рене достиг звук ее едва различимых шагов, а затем — мягкий щелчок двери. Наконец-то. Девушка медленно вдыхала и выдыхала носом, все больше погружаясь в теплую негу. После всех событий этого ужасного дня, ей казалось, что она плывет или, быть может, даже парит. Напряжение уходило отовсюду, кроме низа живота — там же оно только концентрировалось, становилось все более и более заметным, ощутимым. Оно жгло и требовало действий. Молило о давлении. О трении и ласках. О толчках. О безумии. Рене согнула ноги в коленях. Скользнула одной рукой вниз, провела ею по всему телу, едва уделив внимание грудям и соскам, прижала пальцы к плотному пульсирующему комку нервов — почти к сосредоточению своего напряжения. Герцогиня всхлипнула. Боже, как же хорошо. Ее рука начала описывать уверенные круговые движения, все ускоряясь. Плоть была так чувствительна, так отзывчива. Каждое прикосновение отдавалось раскаленными искрами наслаждения в сознании. Она уцепилась за них — за эти ощущения. Они были полны жизни на мертвом полотне картины прошедших нескольких дней. Это все, что у нее осталось. Последнее, что никто у нее не мог бы забрать. Ее тело, ее воля, ее руки, ее желания. Девушка увеличила нажим своих пальцев на клиторе, и ее громкий стон разрезал тишину пространства. — Я так и знал, что Вы не просто так отправили свою служанку за вином. Звук чистейшего удовольствия, что вырвался секунду назад из ее горла, оборвался в полете. Рене резко вдохнула, глаза расширились в испуге и ошеломлении, а живот скрутило в страхе, но от этого он заныл лишь неистовее. Голос Александра вновь лился сквозь стены. Такой же плотный, такой же темный, еще более низкий и хриплый. Невероятно красивый. Он проникал сквозь кожу, порабощал, подчинял себе. Иначе она никак не могла объяснить, почему стоило ей лишь его услышать, как ее бедра неконтролируемо подались вверх, вжимаясь в руку, моля о давлении. Рене вновь исступлено простонала, увеличивая скорость своих пальцев. Разум будто бы погрузился в спячку. Она не понимала, куда делись ее стыд и смущение. И были ли они хоть когда-нибудь в ней. Не могла объяснить, почему несмотря на животный и почти панический ужас продолжала ублажать себя с удвоенной силой, словно это были ее последние минуты на земле. Возможно, в глубине души она и думала, что они действительно могут таковыми оказаться. Из горла герцогини вырывались сдавленные всхлипы. Александр рассмеялся. Мягко, едва различимо. Дымно, как и всегда, но в этом звуке сейчас не было ни угрозы, ни опасности. До Рене долетали нотки удивления, какого-то темного удовлетворения и даже чуть ли не восхищения. Ее бедра сжались сильным спазмом, и еще один стон вырвался сквозь стиснутые зубы. — Бедное распутное создание, — голос Александра тянулся в воздухе расплавленной карамелью. Она задрожала, приоткрывая рот и выгибаясь в груди, упираясь затылком в бортик ванны. Пальцы терзали клитор уже почти лихорадочно. Его слова лишь раздували огонь, возносили его до статуса пожара. — Такое... совершенно развратное, — его тон стал еще темнее. — Совершенно бесстыдное. Рене притянула свободную руку ко рту и зажала его, чтобы заглушить свой сладострастный вскрик. Она не понимала, что с ней происходит. В голове взрывались фейерверки, стирая в небытие любую мысль, которая пыталась там возникнуть. Девушка могла только двигать ладонью между ног, только жадно ласкать себя, только вслушиваться в его слова. Они стали ее мыслями, ее воспоминаниями, ее сутью. Даже если бы она захотела, то больше не нашла бы в себе сил остановить творящееся безумие. Но и этого желания не было ни в ее душе, ни в ее разуме. Его отсутствие почти пугало. Еще. Еще. Еще. Говорите со мной, Александр. Говорите. Ей хотелось слышать его голос. Хотелось, утопить себя в нем. — Вы всегда такой были, Рене? — словно считав ее мысли, губернатор зашептал вновь, томно и вкрадчиво. — Или страх открывает в Вас то, о чем Вы даже не догадывались? Она не знала, что ответить. Несколько объяснений все-таки возникло в тумане ее сознания, но они противоречили друг другу. Одно твердило, что все происходящее — результат безумия, другое — что безумием была та реальность, которую она знала раньше. Неизведанная, пугающая и сильная энергия пульсировала сквозь нее, подчиняла, усиливала каждое прикосновении в десятки раз, сжимала легкие. — А Вы как считаете, Александр? — выдавила из себя Рене. — Оба варианта верны, — ни секунды не подумав, ответил мужчина, она услышала кривую усмешку в его голосе. Герцогиня начала бесконтрольно смеяться. Конечно, он все знает. Интересно, все ли люди в этой жизни находили кого-то, кто понимал их с полуслова, ведал о каждом желании, о каждой мысли, о каждом порыве души и плоти? Интересно, у многих ли людей таким человеком был тот, кто их презирал и кого они сами отчаянно ненавидели? Интересно, она единственная такая счастливица? Рене хохотала и не могла остановиться. Это все — ошибка в ткани мироздания. Какой-то совершенно случайный сбой. Секундное неправильное течение времени. Только поэтому ей удалось убить Александра. Иначе он бы никогда не позволил. Не было никакого триумфа в ее деянии. Герцогиня так и не обыграла губернатора. Нет, ей просто повезло. Вечность была виновна в его смерти, а не она. Это Вечность допустила, чтобы произошла такая нелепая ошибка. Возможно, поэтому его дух все никак не мог успокоиться. Возможно, дело не в зеркале, а в справедливости. А значит, Александр никогда не придет к Элизе, сколько бы времени та ни провела перед своим отражением. Он мой. Только мой. Герцогиня вновь громко застонала, рука дернулась, она коснулась входа в лоно. — Вы правы, месье Бонтан, — хрипло прошептала Рене. — Как и всегда. Девушка вошла в себя одним пальцем, чувствуя жар и особую тягучую вязкую влагу внутри. Стенки сжимались вокруг. Она ласкала себя, продолжая цеплять ладонью клитор, практически сразу же набирая темп. Стоны теперь уже срывались с ее губ почти безостановочно, заполняя пространство вокруг. Прошло не менее минуты прежде, чем она опять услышала его бархатный баритон, который еле прорвался сквозь звуки ее удовольствия. — Вы ведь знаете, что я смотрю? Александр звучал преступно и до скрежета в зубах спокойно и невозмутимо, словно она не ублажала себя сейчас прямо перед ним. Словно эта картина не вызывала в нем никаких эмоций. А чего ты ожидала? Александр — мертв. Рене оскалилась, понимая, что все равно хочет впечатлить его. Плевать, что он — покойник. Она все равно желала его одобрения. Жаждала опять почувствовать то восхищение, которое услышала в его голосе несколько минут назад. Герцогиня взвинтила темп движений своей руки. — Знаю, — смогла ответить девушка сквозь стоны. — И Вы хотите, чтобы я смотрел. Александр не спрашивал, он утверждал. О, этот тон. Самоуверенный, гордый, ироничный. Как когда он говорил о своей работе или о себе, или о всех людях, которые ему должны, или о том, как много ему обо всех известно, или когда разговаривал от имени короля. Рене была уверенна, что если бы губернатор сейчас соизволил материализоваться перед ней, то она бы увидела на его устах кривую усмешку, а его бровь была бы немного приподнята. Образ Александра ярко стоял перед глазами. Ее лоно стало пульсировать еще сильнее. — Хочу, — она теперь могла говорить только с придыханием. — Я думаю, Вам нравится то, что Вы видите. — Я думаю, это Вам нравится, что я вижу Вас. И вновь он попал точно в цель, а ее бедра тут же отреагировали на это неистовой дрожью. Она хотела, чтобы он смотрел. Не как на грязь под своими ногами, не как на пустое место, не как на муху и даже не как на мотылька. А на человека. На женщину. Александр так никогда и не научился делать этого при жизни. Возможно, хотя бы смерть преподнесла ему урок. — Ответьте, — Рене вздернула подбородок к потолку, почему-то вновь думая, что именно так обращается напрямую к мертвому губернатору. Он молчал. Секунды тянулись, а ее все сильнее накрывало отчаяние. Герцогиня еще больше выгнулась в спине, словно стремясь продемонстрировать ему себя. Ее рука все быстрее двигалась между бедер. Стоны становились громче — еще слаще, еще провокационнее. Ну же, говорите. Она всхлипнула. Напряжение сгущалось внизу живота. Девушка добавила второй палец. Внутри было так тесно и так горячо. — Нравится. Его ответ прорвался сквозь распутные звуки, что лились из ее рта и хрустальный плеск воды. Рене ахнула и потеряла ритм, ее глаза расширились в ошеломлении. Пик удовольствия, за который ей почти удалось зацепиться, ускользнул. Но в голове и теле стояла совершеннейшая эйфория другого рода. Губы сами растянулись в безмятежной улыбке. — Мне понравится еще больше, если Вы свесите одну ногу с края ванны, mon papillon, — голос Александра стоял уже, казалось, в самом ее естестве. — Не дождетесь. Нежная улыбка на ее устах превратилась в хищную. Внутри поднималась волна уверенности. Рене сверкнула глазами и оскалилась, вновь набирая темп. Александр же расхохотался, и она почти тактильно ощутила удовольствие, которое таилось в его смехе. Тело стало трястись еще неистовее. — Поверьте, мотылек, дождусь, — в тоне губернатора не было ни единого сомнения. Герцогиня простонала оглушающе громко. Ему было достаточно нескольких слов, чтобы вновь распалить в ней что-то слишком темное и неудержимое. Рене зажмурилась, лаская себя внутри все глубже и быстрее. Ритм стал сбивчивым и неровным, но все ускорялся и ускорялся. Вода плескалась в ванной. Девушка то до боли закусывала губу, то, наоборот, приоткрывала рот в немом крике, жадно глотая воздух, то вновь неконтролируемо стонала. Бедра не желали оставаться на месте, то и дело подаваясь навстречу ее пальцам. Она прогибалась в пояснице. Наслаждение накатывало. Каждая его волна была выше предыдущей. Она чувствовала, как напряжение в ней сжимается. Мучительно, болезненно, прекрасно. Так близко. Уже почти. Высшая точка удовольствия была совсем рядом — она практически чувствовала его на своем языке. Рене вновь начала улыбаться, выстанывая и толкаясь в свою руку. Лоно пульсировало. Ее трясло. — Это никуда не годится… Александр хрипло шептал, но его туманная фраза сейчас показалась ей громче своих стонов. Рене резко раскрыла глаза, тяжело дыша. Ее рука застыла между бедер, каждый дюйм плоти пульсировал нереализованной, украденной, вырванной прямо из рук эйфорией. Взгляд был расфокусированным, сама она — дезориентированной. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, как говорить. — Что? — разум смог сформировать лишь одно слово. — Я думал, Вы более искусны, Рене. Ее сердце пропустило пару ударов. Герцогиня была почти уверена, что на несколько секунд оно и вовсе прекратило биться. Она пару раз моргнула, все еще не веря своим ушам. От стыда хотелось уйти с головой под воду и больше никогда не выплывать. Лоно болезненно сжалось вокруг ее пальцев. — Вы не дарите себе удовольствие, mon papillon, — в голосе Александра явственно слышалось разочарование и что-то подозрительно похожее на сочувствие. — Вы просто утоляете нужду. Кто Вас к такому приучил? Она оторопела. Просто смотрела в потолок, пытаясь что-то ответить, но никак не могла себя заставить. От его наглости герцогиня едва могла вспомнить, как дышать. Как он посмел? Критиковать ее. Поучать ее. Не восхищаться ею. Оборвать ее на самом пике удовольствия, перед неизбежным падением в бездну, не дав сделать этот шаг. Рене чувствовала настолько сильное возмущение, что казалось, будто от него кровь закипала в жилах. Ненавижу. Ненавижу Вас, Александр. Она не помнила, была ли хоть когда-то объята такими испепеляющими огнем и обидой. Невыносимый даже после смерти. Худший человек, которого когда-либо носила эта проклятая земля. Самовлюбленный, надменный, холодный, безэмоциональный, совершенно бесчувственный, требовательный, беспощадный, категоричный. Каждый эпитет в его сторону, рождавшийся в ее голове, отдавался в теле новым приступом сильнейшей пульсации. Рене раздраженно выдохнула. Что ты делаешь? Ее рука вновь начала двигаться между бедрами. Упрямо. Целенаправленно. Словно бы пытаясь что-то доказать. — Наслаждение не создано для того, чтобы его срывать, — внезапно баритон Александра стал более чувственным, слова лились, будто строки поэзии. — Наоборот, оно должно прорасти сквозь Вас. Расцвести. Раскрыться. Рене лишь увеличила темп, вопреки всему, о чем он рассуждал. Ей хотелось, чтобы его слова разбились о ее немоту и безразличие, о ее несгибаемость, о ее волю получать удовольствие так, как она считала нужным и как умела. Людовик не давал ей времени, чтобы наслаждаться. Его непросто было довести до состояния возбуждения, еще сложнее — в нем удержать. Это и было искусство — и герцогиня владела им так хорошо, как никто другой. Ей пришлось адаптироваться, натренировать свое тело быстро подходить к пику, чтобы успевать за стремительностью желания короля. Людовик не давал ее оргазму расцветать или раскрываться — с ним его нужно было срывать сырым, недоношенным, чтобы не остаться вообще ни с чем, изнывая от неудовлетворенности под аккомпанемент его сонного сопения и причмокивания. — Наслаждение — это процесс. Важен путь к нему. Преграды и препятствия. Преодоление. Эмоции от всего, что происходит, — в своей задумчивости Александр звучал будто бы еще ниже. — Вы же просто преследуете результат. Его поучения ударились об нее словно высокая и мощная прибрежная волна. Вибрация разлилась по всем конечностям. Такие непроизвольные реакции собственного тела безумно злили. Она продолжала яростно входить в себя пальцами. — Его Величество не жаловался, — прошипела герцогиня. — А остальные? — Александр хмыкнул. — Я была только с Людовиком. — Если король верит в эту ложь, Рене, то не думайте, что и я в нее поверю. Теперь губернатор смеялся. Громко и заливисто — вновь звук чистейшей эйфории, которую он, казалось, не получал даже от лицезрения ее самоудовлетворения. Рене сбилась с ритма. Щеки пылали, а живот заныл еще сильнее. Наверное, ей не стоило удивляться. Александр не шутил — он действительно знал все и обо всех. Она бы не удивилась, если бы его агенты каждый день выкладывали перед ним отчеты, не только о том, с кем она была, но и как долго и в каких позах. Интересно, возбуждало ли его прочитанное? Герцогиня судорожно сглотнула. Ей становилось втрое жарче даже от простой фантазии, что губернатор действительно мог уделять подобным распутным докладам внимание — что он читал их и даже запоминал. — Так что говорили Ваши другие любовники, Рене? — отсмеявшись, вновь повторил свой вопрос Александр. Она молчала. Отчасти из-за того, что не хотела говорить, но больше — потому что не знала, что сказать. Герцогиня даже не могла вспомнить. Все эти ночи были такими будничными и рутинными. Простым отвлечением, обезболивающим против одиночества и разочарования. Арман, если ей не изменяла память, изрекал ничего не значащие комплименты, которые было бы приятно услышать любой женщине. Он всегда становился нежным, заботливым и до скуки учтивым после единения. Мысли шевалье де Лоррена всегда были лишь о принце Филиппе, тот же предпочитал размышлять либо о более низких, либо о более высоких материях, чем просто оценивать чьи-то навыки в постели. Возможно, несколько раз он сравнил ее формы с античными статуями богинь или процитировал пару сонетов Шекспира. Воспоминание было ускользающим. Вероятно, Рене и вовсе его придумала. Они втроем тогда были изрядно пьяны. Был ли кто-то еще? Герцогиня напрягла разум и все-таки выудила оттуда нужное воспоминание. Генриетта. Английская принцесса в основном предпочитала говорить лишь о себе. Девушка облизала губы. — Отвечайте, mon papillon! — рык Александра заставил ее содрогнуться всем телом. — Их все устраивало, — что-то было фундаментально неправильно в ее сознании, но она не могла молчать, когда он так ей приказывал. — А Вас? В голос губернатора внезапно прорвалась нотка нежности, а ее сердце резко повернулось в груди. Она ненавидела и себя, и его за такое свое состояние. — Что вообще может о плотских утехах знать тот, кого никогда не интересовали ни женщины, ни мужчины? — раздраженно выпалила герцогиня, сверкнув глазами. — Кто Вам поведал эту глупость, Рене? — возможно, впервые с момента своей смерти Александр звучал почти ошеломленно. — Жан-Батист. — И Вы всерьез поверили человеку, который в своем возрасте продолжает читать рыцарские романы? Теперь уже смеялась она. Нет, конечно, ей подобное представлялось почти немыслимым. Александр обладал определенной энергией, которую сложно было бы с чем-либо перепутать. Дьявол не мог быть монахом. Но губернатор был способен прикинуться им, если бы захотел. Он умел прятаться и скрываться. Настолько хорошо, что за все время не допустил ни единого слуха о себе, никаких свидетелей, никаких домыслов. Александр знал все обо всех, но никто ничего не знал о нем самом. Возможно, она была уникальной. Она не только принимала эту пугающую истину, но и осознавала, как много опасности может исходить от кого-то без прошлого, настоящего и будущего. Такого же обманчивого и расплывчатого, словно тень. От охвативших Рене мыслей темп ее руки между ног лишь увеличился. На фоне ее разгоряченной кожи, вода в ванной начала казаться прохладной. — Но, признаюсь, частично Жан-Батист прав, — мрачный голос Александра выдернул ее из размышлений. — Мужчины действительно никогда меня не интересовали. Что до женщин… Сердце Рене забилось еще стремительнее. То ли в ожидании того, что он скажет дальше, то ли от понимания всей абсурдности разворачивающейся ситуации. Они никогда не вели подобных разговоров, когда он был жив. Тем более в ванной. Тем более, когда она была полностью обнажена. Когда ласкала свою капризную плоть прямо перед его глазами. Казалось, будто смерть Александра сняла все ограничения и лимиты с них обоих. Ни правил, ни законов больше не было. Можно было все. — Я не собираюсь исповедоваться перед Вами, — губернатор цокнул языком и хрипло хохотнул. — Но спросите как-то у Катерины о сентябре 1660 года. Она сможет рассказать Вам много интересного. У Рене тут же начали гореть щеки, уши, глаза — все естество. Не думала, что Вам нравятся сплетницы. Вынырнувшая из глубины ее сознания злость была настолько яростной и однозначной, что испугала бы ее в любой другой момент, если бы только все уже не зашло так далеко. Ее разум и тело сейчас были словно бы разъединены, и все ее действия подчинялись лишь одному желанию — завершить этот карнавал извращенного темного удовольствия. Достичь этого ускользающего пика, доказав Александру, что он не прав, что наслаждение можно и нужно срывать. Что оно будет от этого не менее полноценным или ярким, или правильным. Она ничего не теряет и никогда не теряла. Губернатор молчал. Минуты тянулись. Ее рука лихорадочно двигалась. Рене все делала так, как раньше — как ей нравилось, но почему-то не становилась ни на дюйм ближе к искомому чувству. Его слова будто бы отравили ее разум, и чем больше времени она проводила в тишине, слыша лишь плеск водяных брызг и свое тяжелое дыхание, тем очевиднее становилось, что единственное, на чем еще хоть как-то держалось ее желание, — были голос губернатора и фантазия, в которой он давится своими словами, понимая их ошибочность. Не хотелось даже стонать. Рене раздраженно прорычала сквозь зубы, закидывая голову к потолку. — Довольно. Александр промолвил это так тихо, что она едва его расслышала, но ее тело тут же оцепенело. Пальцы застыли в лоне. Девушка судорожно сглотнула. Даже в его шепоте был приказ, была властность, была какая-то внутренняя уверенность, что он имеет право так с ней разговаривать. И часть ее будто бы с ним соглашалась. Части ее казалось, что Александр имел право и на большее после всего, что она сотворила. Рене ждала, затаив дыхание. Он был мучительно нетороплив. Прошла еще дюжина секунд. — Выше. Александр, наконец, заговорил. Вновь одно единственное слово, но оно будто бы сожгло остатки ее разума, в голове клубился лишь темный терпкий дым. Тело герцогини больше не подчинялось ей. Оно стало прямым продолжением голоса Александра. Рене аккуратно отняла руку от лона и плавно провела ладонью до клитора, застыв на нем. Надавливая, зажимая его между средним и указательным пальцами. Губернатор хрипло рассмеялся. — Гораздо выше, Рене. Она закрыла глаза, пытаясь представить его лицо. Герцогиня была уверена, что если бы Александр сидел сейчас перед ней, то он расслабленно откинулся бы на спинку кресла и завел бы ногу на ногу, в ожидании. Он казался бы терпеливым. Внимательным. Губернатор бы всем своим видом показывал, что может ждать ее ответного действия Вечность. И что он его дождется. Это она уже не могла сдерживаться. Рене медленно скользила рукой вверх. Александр не просил ее останавливаться, а потому она продолжала. Лобок, выступающие тазовые кости, живот, углубление пупка, ребра. Ее ладонь легла на грудь. Она играючи ущипнула свой сосок. — Вот здесь, — Александр вновь шептал. — Покажите, что умеете. Свистящий выдох сорвался с ее губ. Рене приподнялась чуть выше, словно бы желая, чтобы ему было лучше видно. Ей уже надоело внутренне избивать себя за такие мысли. Она сняла вторую руку с края ванной. Начала ласкать себя двумя ладонями. То нежно и едва ощутимо, лишь пробегаясь ногтями по коже, вызывая мурашки и дрожь, то с нажимом, грубо, чуть ли не жестко, оставляя красные следы своих пальцев. Живот вновь начал скручиваться в плотный узел, стоны срывались с губ, пульсация между ног увеличилась, пока девушка не начала неосознанно ерзать, подаваться бедрами вперед. Вскрики ставали все громче. — Гораздо лучше, Рене, — герцогиня слышала снисходительную улыбку в его голосе. — Вы хотите опустить руку ниже? — Да, — без раздумий взмолилась она, вновь прокручивая соски между пальцами, его похвала отдалась сладким спазмом в животе. — Тогда терпите. Рене захныкала, но повиновалась. Сводила вместе бедра, сжимала их, терла ими друг о друга, чтобы получить хоть какое-то избавление от страстного и мучительного желания вновь прикоснуться к своему лону. Рене оттянула соски вверх. — Хорошо, держите так, — тут же промолвил Александр, до бешенства спокойно и безучастно. — Терпите. Девушка уже стояла у предела своей чувствительности. Было на самом деле больно и некомфортно. Рене еще раз сжала бедра. Ощущения усилились, казалось, в несколько крат. Безумие. Безумие. Безумие. Ее глаза в шоке расширились, она с трудом справлялась с нахлынувшими на нее эмоциями. Что со мной? Так больно и так прекрасно. Переплетение агонии и удовольствия. — Не могу, — прохрипела девушка, заставляя себя не отпускать соски. — Желание должно стать невыносимым, — Александр говорил так, словно читал лекцию. — Оно уже таково. — Врете, — теперь он рычал. — И Вы сами это знаете. Рене еще раз всхлипнула и сдавленно рассмеялась. Знаю. Конечно, знаю. Она действительно врала. Но Александра обманывать было бесполезно. Он видел ее насквозь — после смерти даже будто бы еще лучше, чем при жизни. В ней остались силы. И это — ее наказание за них. Еще крепче сдавив соски между пальцами, она потянула их выше. Резкая боль заставила девушку выгнуться в спине и еще больше закинуть голову к потолку. Она стонала, а из глаз катились слезы. Александр ждал. Ничего не говорил. Не было ни новых указаний, ни команд. И ей уже почти казалось, что это мучение будет продолжаться бесконечно. Пульсация между бедер была совершенно неконтролируемой. — Оно невыносимо, — прохрипела Рене. — Это желание. — Докажите, — хмыкнул Александр. Она поперхнулась воздухом, не понимая, чего он от нее хочет и что заставит его поверить ее словам. В голове было совершенно пусто. Тело давно не слушалось. Желание стало настолько огромным, что ей казалось, будто в ванной для него слишком мало места. Рене подняла правую ногу над поверхностью воды и свесила лодыжку с края. — Прикоснитесь к себе между бедер, — тут же прошептал Александр. Ее рука метнулась вниз слишком быстро — даже прежде, чем девушка успела понять, что губернатор опять был прав. Она приняла ту позу, в которой он и хотел ее видеть изначально. Дьявол. Как же он ее злил, как же она его ненавидела, как же она желала, чтобы Александр оказался прав вновь. Удовольствие расцветало в ней. Раскрывалось. Как и она сама. Рене свесила и вторую лодыжку с края ванной, словно внутренне желая не просто выполнить его просьбу, но и превзойти его ожидания. Герцогиня услышала приглушенный ироничный смешок губернатора и сама оскалилась. Ее рука стремительно терзала клитор. — Медленнее, — через секунду промолвил Александр. Ей не хотелось, но она заставила себя снизить темп, заглушая тысячи возражений своей плоти. Описывала неторопливые круги вокруг этого плотного комка нервов, кусая губы и впиваясь другой рукой в медный край, чтобы не потерять устойчивости. — Еще медленнее. Это слишком. Это невыносимо. Она и так почти не двигалась. Просьба казалась издевательской. Девушка лихорадочно замотала головой из стороны в сторону, сопротивляясь. — Я просил Вас замедлиться, Рене, — в голосе Александра странным образом смешались насмешка, угроза и ласка. — Прекратите, — простонала герцогиня, по-прежнему сохраняя устойчивый темп. — Вы можете меня не слушать, mon pappillon, — она почти видела, как Александр пожимает плечами. — Но Вы слушаете. Почему? Рене поджала губы. Что-то было сломано внутри нее, что-то было принципиально неправильно. Возможно, она была действительно слишком распутной или развратной, или бесстыдной. В ней была какая-то абсолютно беспросветная темнота, которую никому нельзя было показывать. И только Александр понимал ее. Она не пугала его. Губернатор видел ее и принимал такой, какой она и была на самом деле. В нем не было фальши, и она не отыгрывала никакой роли сейчас. Они были искренни друг с другом в своей ненависти и презрении. В своей одержимости. В своем безумии. И то, что Рене чувствовала с ним — с тем, что от него осталось — даже здесь, даже сейчас было сильнее любого другого чувства в ее жизни. Не было равных ни этому возбуждению, ни этой страсти. Александр вновь был прав. Он всегда прав. Она замедлила движение своей руки. Уже почти не ласкала себя вовсе, лишь раз в несколько секунд едва цепляя пульсирующий и изнывающий по вниманию клитор пальцем. Предвкушение было так прекрасно. Она ощущала себя живой. — Вы хотите знать, Рене, — Александр удовлетворенно хмыкнул. — Вы хотите понять. — Что я хочу понять? — едва удалось выдавить из себя ей. — Я не буду озвучивать то, что Вам и так известно. Это должны промолвить Вы сами. Рене все больше и больше выгибалась к потолку. Я — его. А он — мой. Даже в смерти. В самой лютой ненависти и самой обжигающей страсти. Через сотни жизней до этой и сквозь все, что будут после. Вечно. Всегда. Бедра дернулись вверх. Она едва смогла удержать равновесие. — Немного быстрее, — благосклонно разрешил губернатор. Рене облегченно выдохнула, ускорившись. Импульсы, которые пронзали ее, нельзя было сравнить ни с чем. Казалось, что преступно — испытывать подобное. Человек не создавался для такого блаженства — оно было слишком сильно. Но сейчас с ней происходило то, что наверное, должно было бы подноситься лишь богам. В этой уже едва теплой воде, которая нагревалась лишь от жара ее тела, выстанывая и извиваясь, герцогиня почти верила, что возносится на небеса, хотя она была их совершенно не достойна. — Вы только гладите себя? — вопрос Александра прорвался к ней сквозь слои блаженной неги. — Да. — Хорошо. Ускорьтесь. Она услышала шаги за спиной. Приближающиеся, четкие, методичные. Единый медленный вкрадчивый ритм. Ее возбуждение увеличилось в разы. Руки дрожали, тряслось почти все тело. Она даже не пыталась удерживать ритм своей руки — он был рваным. Рене не могла ни стонать, ни дышать. Ожидание волновало так, что сердце выпрыгивало из груди. Девушка ощущала взгляд его грозовых серых глаз своим затылком. — Что Вы чувствуете, mon pappillon? — в тон губернатора прокралось придыхание. — Вся моя кожа пылает огнем, — прошептала Рене, едва формируя слова в своей голове. — Внутри все горит. И кажется, будто каждая клетка моего тела ожила. Будто до этого я никогда раньше не знала себя, а сейчас мне мало. Все прикосновения недостаточны. И хочется большего. Еще и еще. — Вот так? В следующую секунду сильная мужская ладонь сжалась на ее шее, вдавливая девушку в твердость медного края ванны, отнимая любую способность пошевелиться. Рене сдавленно ахнула, ярко ощущая грубость и шершавость его мозолей. — Да, — всхлипнула она. — Войдите в себя, — его дыхание обожгло ей затылок. — Медленно. Ласкайте себя внутри. Она повиновалась — с удовольствием и восторгом. Погрузилась в лоно сразу двумя пальцами, не переставая ладонью дотрагиваться до клитора. Рене не пыталась ускориться. К черту. Если следование его командам заставляло каждую клетку ее тела взрываться удовольствием, то она готова была наступить на горло даже своей гордости. Ей не хотелось, чтобы это заканчивалось. Лучше бы они застыли в этом безумии навечно. Она не желала, чтобы он исчезал. Пусть бы являлся еще чаще. Пусть заставит меня повторить это все для него вновь. Возможно, Александр после смерти стал суккубом. От мысли кровь одновременно стыла и тлела в жилах. — Быстрее, — губернатор крепче сдавил ее шею. Пальцы девушки ускорили свое лихорадочное движение. Все ощущалось по-другому. Эмоции захватывали сознание. Блаженство, которое брало ее в свой плен, теперь не казалось работой, а скорее — наградой, трофеем, вознаграждением, призом. Ценным, совсем не будничным, добытым кровью и страданиями. Это удовольствие хотелось прижать к себе, хотелось остаться в нем навсегда — никому и никогда не отдавать. Оно мое. Только мое. Уникальное. Слабые стоны едва срывались с ее губ. — Сожмите грудь. Голос Александр звучал нетерпеливо. Ее свободная рука без раздумий опустилась на мягкую кожу, пальцы стиснули вызывающе торчащий сосок. То один, то второй. — Сильнее. Не останавливайтесь. Она начала впиваться в плоть ногтями, царапала себя, почти ранила. Сердце билось на пределе своих возможностей. Ей хотелось пробраться сквозь слои кожи, мышц и костей до него. Сжать его в своих руках — такое трепещущее, такое живое — так же сильно и безжалостно, как она сейчас ласкала свои груди. Свободная ладонь Александра опустилась на плечо Рене и проскользила вниз по ее руке, которая с каждой секундой все более бешено вторгалась в тесноту между ног. Губернатора не интересовало, что рукав его парадного мундира полностью намок. Его интересую лишь я. Герцогиня улыбалась все шире. Блаженство. Какое же блаженство. Александр крепко обхватил ее за локоть. — Еще быстрее, — теперь из него выходил лишь хриплый рык. Ритм движения ее пальцев стал слишком жестким, почти животным, беспощадным. Губернатор сдавил ее шею так, что совершенно лишил доступа к воздуху. Рене задыхалась. Уже почти не чувствовала верхней части своего тела. Она словно бы онемела под натиском и давлением их рук. И, на контрасте с этим, удовольствие, которое концентрировалось внизу ее живота становилось лишь более акцентуированным и тонким. Рене ощущала каждый шаг, что вел ее к наслаждению, каждую каплю эйфории, что набиралась в чашу, готовая вылиться на нее, утопить в себе. Этот осознанный путь был совершенно незнакомым, а оттого пугал, но манил — еще больше. Она чувствовала, что уже полна, что оболочка ее естества едва сдерживает силу — настолько разрушительную и великолепную, что освобождение могло бы уничтожить ее. Лишить самой себя, стереть всю ее личность. И она хотела этого. Перед глазами пошли черные пятна от недостатка воздуха. — Спасибо за представление, герцогиня Марли, — прошептал Александр прямо ей на ухо. А затем резко отнял от нее руки. У Рене была лишь секунда, чтобы сделать свистящий судорожный вдох, потому что спустя мгновение она потеряла всякую опору, погружаясь в воду с головой. Но пальцы девушки не прекратили своего движения — последние толчки перенесли ее за край. Она взорвалась волной блаженства — настолько всепоглощающего и сильного, что мир утратил свои привычные очертания. Рене была в глубинах океана. Опускалась вниз на самое его дно, уносимая сильнейшим течением, от которого нельзя было ни спастись, ни убежать. Но она была счастлива. На губах застыла безмятежная улыбка. Тело продолжало скручиваться в сладких судорогах, сквозь спазмы мышц по венам разливалось чистейшее удовольствие. Герцогиня смотрела вверх. Слои воды над ней были окрашены в красные оттенки. Это был океан крови. Она видела его. Александр стоял над ней, почти светился в пламени свечей в этой белой эфемерной парадной форме, в которой и был, когда она его убила. И ей казалось, что он тоже улыбался, глядя, как ей хорошо. Я иду к Вам. Я к Вам иду. Скоро мы начнем цикл заново. И мы все исправим. Герцогиня чувствовала спокойствие и странную болезненную завершенность. Разве можно было найти лучший конец для ее мрачной жизни? Умереть на пике удовольствия — это ли не счастье, это ли не удача? Она закрыла глаза в эйфории. Полностью расслабляясь. Полностью задыхаясь. Через миг Рене почувствовала сильные руки на своих плечах, шершавые мозоли на коже. Нет. Дайте мне прийти к Вам. Пощадите, Александр. Умоляю. Она пыталась замотать головой из стороны в сторону, но сил больше не было. Рене отдала всю себя удовольствию. Ее тянули наверх.