Пароксизм

Вокруг Рене стояла красная пелена. Герцогине казалось, что она продирается сквозь кровавый туман. У этой багровой дымки будто бы не было конца, и девушка не могла вспомнить, застала ли ее начало. Казалось, что она окружала ее всегда. Снаружи. Внутри. Пропитала собою ее кожу. Ее душу. Все, что от нее осталось. Было страшно и холодно, а воздуха становилось все меньше и меньше по мере того, как она заходила все дальше вглубь алого зарева. На шее словно бы сомкнулась чья-то рука — шероховатые мозоли щекотали нежную кожу. Рене не могла дышать — лишь отчаянно открывала рот в немом крике. Бесполезном и жалком. Умоляющем об еще одном глотке жизни. — Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… — герцогиня слышала свой хриплый шепот, но он, казалось, доносился откуда-то издали. А затем она резко открыла глаза с судорожным свистящим вдохом. Девушка в исступлении сжимала в кулаке влажные простыни, словно они могли ее как-то защитить. По ее щекам катились горячие слезы. Знобило. Тело покрылось холодным потом. Отголоски кошмара отпускали ее крайне медленно. Комната была погружена в мягкую предрассветную розоватую дымку. Механизм на месте сердца колотился, как бешеный. Казалось, что он вскоре сломается. Герцогиня не могла четко воссоздать в памяти все, что ей снилось, но на языке застыл неприятный привкус ужаса и тревоги. Ей чудилось, будто она чувствует спиной прохладу чужого призрачного дыхания, а в стенах словно бы были вырезаны сотни пар светло-голубых глаз, которые прожигали ее тяжелым проницательным взглядом. Новый приступ дрожи пробежал по телу. Ледяной. Колючей. Рене зажмурилась, надеясь погрузиться назад в свою болезненную дрему, но ничего не получалось. Морфей не желал одарить ее ни своей милостью, ни даже яростью. Сон отторгал ее, в то время как она — отвергала реальность. Девушка безуспешно боролась с собой, пока комнату не заполонили золотые солнечные лучи. Такие радостные, что от них мутило. Ей хотелось верить, будто они способны отгонять тьму и всех созданий, вышедших из нее. Но тогда свет должен испепелить и меня. Рене закусила губу и резко обернулась. Кровать была пуста. Как и комната. Стояла безмятежность, которая казалась предательски обманчивой. Словно ловушка. Герцогиня убрала с лица слипшиеся пряди волос. На пальцах остались хлопья засохшей крови. Очередной мрачный дар Александра. Девушка бездумно провела рукой по отметинам на шее. Они тут же принялись ныть, а она едва сдержала подступившую к горлу рвоту. Это ощущение пустило корни — тошнота не отпускала. Все казалось иллюзорным — и будничное «Bonjour mademoiselle!» от заспанной, скрывающей зевок Элизы, и неспешность утреннего туалета, и непонимание вперемешку с испугом в глазах служанки, когда она бережно смывала темно-бордовые разводы с ее кожи и стаскивала с постели окровавленные простыни. Еще один подарок Александра. Герцогине чудилось, что она наблюдает за всем происходящим со стороны, словно бы даже не присутствует в комнате. Возможно, ей действительно хотелось покинуть пределы своего тела. Так было бы легче. Спокойнее. Людовик впервые со дня смерти Александра снизошел до того, чтобы разделить завтрак с придворными. Естественно, в атмосфере строжайшей благочестивости и под бдительным присмотром Жака-Бениня. Еду должны были сопровождать молитвы. Трагичное зрелище. Казалось, король совершенно не замечал, что его гости с трудом скрывали уныние и, видимо, были недалеки от того, чтобы начать демонстративно закатывать глаза. Очень многие, скорее всего, уже и вовсе жалели, что не прикинулись с утра спящими. Герцогиня сидела по правую руку от Его Величества. Она пыталась не поднимать головы, то и дело поправляя шаль, плотно обмотанную вокруг шеи, и без особого интереса ковыряя в тарелке вареные овощи, но ее взгляд постоянно метался то к придворному проповеднику, то к мадам Скаррон, которая, видимо, единственная из всех присутствующих, кроме Людовика, получала истинное удовольствие от происходящего. Король пожелал, чтобы женщина завтракала прямо напротив него, и сейчас она кормила Его Величество сказаниями из Священного писания об умеренности и богоугодной пище. Франсуаза делала это с готовностью и большим энтузиазмом, раз за разом преподнося Людовику все новые библейские притчи, словно из серебряной ложки, которой король елозил по тарелке, наполненной пудингом из манной крупы. — И дом Израилев назвал её «ман», — шелестел голос Франсуазы Скаррон в угрюмой тяжелой тишине. — Она была похожа на семена кориандра, белая; и вкус её был, как у пряников с медом. — Мне так неистово обидно, что я осознал всю прелесть и смысл этого божественного дара лишь сейчас, — Людовик смотрел на женщину с плохо скрываемым восхищением. — Моя душа будет вечно благодарна Вам, мадам, за то, что Вы день за днем помогаете ей находить путь к свету в этой кромешной тьме. Рене недовольно поджала губы. Она перехватила беглый взгляд Жака-Бениня в сторону Франсуазы. Он был неуловимым и остался бы непонятым для всех, включая ее саму, если бы герцогиня не стала свидетельницей вчерашнего полуночного разговора в часовне. Глаза придворного проповедника искрились жадным ожиданием. Он расправил плечи — жест отдавал налетом триумфа. Не дождетесь. Я ни за что не сдамся. Послезавтра Ваша марионетка затеряется в лесу. И так же будет с каждой последующей. А если нужно — то и с Вами. Девушка с силой надавила вилкой на кожуру особенно крупного вяленого томата. Из него вывалилась сочная бордовая мякоть. Рене едва сдержала опасный оскал. Воспоминания о ночном разговоре с Александром разожгли в ней пламя. И теперь оно горело словно бы с утроенной силой. Ей хотелось бороться. Он верит в меня. Слова мертвеца приносили странное утешение. Это все, что у нее осталось, теперь, когда след Александра будто бы испарился из коридоров Версаля. Пропал даже его сладковато-терпкий шлейф, наполненный нежностью ванили и остротой корицы. Губернатор не обманул — и от этого было не по себе. Честность от мастера манипуляций и лжи? Форменный и законченный абсурд. Нелепица. Словно солнце взошло на западе, день поменялся с ночью, а лето — с зимой. Невозможно. Неправильно. Но Александр действительно исчез. Или его дух. Демон в его обличье. Рене уже устала теряться в догадках о его истинной природе. Да и в душе почти успела укрепиться твердая уверенность, что ответ ей никак не помог бы и не спас бы. Теперь — нет. Все зашло слишком далеко. Целый день не было ни звуков, ни стонов, ни шагов, ни изящной фигуры Александра, невидимой для других и являющейся лишь ей одной. Даже запах черного крепкого чая успел выветриться из его комнаты. Словно бы мучая себя, Рене простояла в ней не менее получаса, пытаясь уловить знакомый аромат и преодолевая чуть ли не каждую частицу своего охваченного страхом естества, которое умоляло ее сбежать. Она вновь чувствовала тяжелый враждебный и оценивающий взгляд губернатора на себе, но он так и не появился. Не наказал ее за очередное нарушение покоя его спальни. Александр выжидал, словно хищник на охоте. Перемирие соблюдалось им неукоснительно. И лишь он один решал, когда оно подойдет к концу. Рене сжала кулаки. Сейчас казалось, что у нее стало еще меньше контроля над происходящим, чем было когда-либо. Исчезновение губернатора пугало даже сильнее, чем его присутствие. Ей хотелось сорвать с окон шторы, с кровати — покрывало, столкнуть книги с его полок. Что угодно — лишь бы заставить Александра отреагировать. — Ну же, появитесь, — шептала Рене себе под нос, губы едва слушались. — Вернитесь. Вернитесь ко мне. За спиной послышались легкие шаги, а ее сердце резко встрепенулось. Герцогиня стремительно обернулась через плечо, и разочарованный выдох тут же покинул ее уста. На пороге комнаты покойного губернатора стоял Робер. Старый слуга взирал на девушку в не меньшей растерянности, нежели она — на него. — Ваша Светлость, — придя в себя лишь спустя пару секунд, он быстро и отрывисто поклонился. — Робер, — Рене даже не попыталась скрыть досаду в голосе. Ей почудилось, что она услышала легкий ироничный смешок, но он быстро скрылся в бойком и громком щебетании придворных за окном. Обитатели Версаля позволяли себе все чаще и чаще проявлять любые другие эмоции, кроме извечного траура. Будто бы добровольное исчезновение Александра сняло с дворца проклятие. Сложно было найти другого человека, который был бы способен управлять атмосферой в этих стенах и состоянием всех гостей Людовика с такой же неуловимой легкостью. Герцогиня тяжело сглотнула. Робер продолжал внимательно смотреть на нее, так и не решившись ступить в комнату. — Что Вы здесь делаете? — выпалила Рене, пока старый слуга не успел задать ей тот же вопрос. — Лишь слежу за порядком в спальне покойного месье Бонтана, — голос Робера слегка дрогнул, а глаза будто бы заблестели сильнее. — Проветриваю комнату. Смахиваю пыль с поверхностей. У меня… сейчас не очень много дел. Он потупил взор. Его морщинистое лицо чуть порозовело. Ему стыдно. Рене заметила, как Робер начал нервно теребить низ своего сюртука. Герцогиня медленно прошла к нему. Стук каблуков ее туфель отозвался четким устойчивым метрономом в тишине комнаты. Она остановилась прямо перед стариком, сложив руки в замок на животе. Робер медленно поднял на нее глаза. — Что обычно происходит со слугами покойных господ? — тихо спросила девушка, прищурив глаза. Щеки старика стали еще краснее. Герцогиня склонила голову набок в ожидании ответа. На ее лице застыло выражение легкого и ненавязчивого участия. — Когда Его Величество назначит нового первого камердинера, меня, вероятнее всего, переведут в разряд обычных дворцовых служащих. Либо… — Либо? — Рене приподняла одну бровь. Старик помолчал еще несколько секунд. Казалось, что он собирался с силами, чтобы озвучить следующие слова. Его губы начали немного подрагивать. — Либо... отпустят, — несмотря на это, голос мужчины прозвучал на удивление твердо. — Если решат, что я уже слишком стар, чтобы выполнять свои обязанности. Робер посмотрел ей прямо в глаза. Более того — расправил плечи, словно бы желая принять даже свою бесполезность с наивысшим достоинством. Герцогиня медленно кивнула. — Кажется, губернатор Бонтан совсем не обращал внимания на Ваш возраст, — вкрадчиво промолвила она, отступая, и начала прогуливаться по комнате. — Месье был необычайно добр ко мне и поручал лишь ту работу, которую я мог выполнить, — старик приподнял подбородок еще немного выше. Рене улыбнулась, прекрасно понимая, что именно входило в круг его привычных обязанностей. Паутина Александра стала слишком объемной. Из пояснений Клода ей уже было ясно, что губернатор нуждался в тех, кто следил бы за его многочисленными ушами и глазами, а в списке надзирателей странным образом не оказалось никого, кто был бы прикреплен к Версалю или его окрестностям. Какое забавное совпадение. — И что же? — герцогиня поджала губы в притворном, но очень натуральном сожалении. — Теперь для Вас все изменится? — Обязанности простых дворцовых слуг бывают очень разными. Иногда и крайне физически изматывающими, — смиренно ответил Робер. — Я не смогу потянуть все виды поручений. Им будут нужны более универсальные люди. Рене кивнула еще несколько раз. Она вновь внимательно оглядела старика с головы до ног. Было нечто причудливое в том, чтобы так спокойно и невозмутимо разговаривать с ним в комнате его бывшего хозяина. Хозяина, которого я убила. Хозяина, который теперь преследовал ее. Хозяина, который обязательно вернется за ней. Сумасшедший мир. Вывернутая наизнанку реальность. — Вы ведь знали месье Бонтана с детства? — задумчиво промолвила герцогиня. — Да, с самого рождения, — голос Робера прозвучал гордо. — Изначально я служил его отцу, Жану-Батисту. Рене застыла. Пережил двух Бонтанов, выходит. Улыбка на ее лице стала лишь шире. Она всматривалась в лицо старика, но оно будто бы расплывалось перед ее глазами. Ей нужно было то, что находилось за слоями его кожи, изрытой сеткой глубоких морщин. За каркасом мышц. За хрупкими костями. Ей нужен был его разум. Его воспоминания. Возможно, именно там и хранилось слово, которое взломало бы шифр дневника Александра. Если понадобится, герцогиня была бы готова выпотрошить Робера, чтобы добраться до своей добычи. — Нет смысла ждать назначения нового камердинера, — громко промолвила девушка, словно бы пытаясь удостовериться, что губернатор ее обязательно услышит. — Теперь Вы будете работать на меня. Я беру Вас к себе, Робер. — Ваша Светлость? Старик нахмурился. Недоверчиво. Растерянно. Но Рене почудилось, будто его потухшие глаза вспыхнули яркой страстной надеждой или, быть может, даже радостью, а уголки губ чуть дрогнули. Он начал нервно заламывать пальцы. — Вы позволите? — пропела герцогиня. Она подошла почти вплотную к старику и многозначительно указала головой на проход, который тот все еще перекрывал собой. Робер, опешив, поспешно отшатнулся в сторону, освобождая его. Рене прошла вперед, задрав подбородок вверх. Старик изогнулся в поклоне. В коридоре девушка обернулась на его все еще сгорбленную фигуру. — Я извещу о своем желании Его Величество. Уверена, что он не будет против, — властно сообщила она. — Характер Вашей деятельности не поменяется. Я примерно понимаю, какие поручения Вы выполняли для месье Бонтана. Продолжайте. Вы — мои уши. Мои глаза. Мои руки, если понадобится. Жалованье за Вами я сохраню на том же уровне. Сообщите мне, сколько месье Бонтан Вам платил. Качнувшись еще немного ниже в поклоне, Робер, наконец, распрямился. — Я… — казалось, он пытался подобрать слова. — Я даже не знаю, как отблагодарить Вас за такую щедрость, Ваша Светлость. — О, не переживайте, — улыбка герцогини сочилась сладковатой отравой. — Ваш долг будет уплачен сполна, когда Вы расскажете мне все, что знаете о месье Бонтане. О его детстве, об увлечениях, о семье. Все то, что неизвестно большинству придворных. И даже самому королю. Она внимательно следила за реакцией мужчины. Лицо Робера никак не изменилось, ни одна мышца не пошевелилась. Но он застыл и замолчал. Пауза затягивалась. Настолько сильно, что показалась почти неприличной. У Рене начало пересыхать во рту, а механизм на месте ее сердца принялся стучать где-то в горле. Не то от злости, не то от засасывающего ее отчаяния. — Могу ли я узнать, зачем Вам эти знания, Ваша Светлость? — спросил Робер будто бы через сотню лет. — Месье Бонтану Вы тоже задавали лишние вопросы? — чувствуя все большее и большее раздражение, Рене прищурила глаза. — Простите, герцогиня. Мое любопытство было неуместно. Старик потупил взгляд в пол и будто бы уменьшился в размерах. Рене выдохнула через нос. К ней словно бы возвращались силы, а из лопаток начали вновь пробиваться крылья — взамен старых, которые сначала ощипали, а затем и вовсе выдрали из спины. Ей нравилось видеть подобную реакцию в исполнении Элизы. От Робера же она ощущалась в разы приятнее. Возможно, потому что старик раньше принадлежал не ей, а Александру. Но времена поменялись. — Не стоит извинений, Робер. Я отвечу, — герцогиня благосклонно улыбнулась и мягко повела рукой, словно бы призывая мужчину поднять голову. — Меня не покидает ощущение, будто месье Бонтан ушел от всех нас слишком рано. И мне… не хватает его. Он повлиял на меня больше, чем кто-либо другой. Принес много добра в мою жизнь. Я хочу узнать, каким он был человеком. Даже если эти знания уже не имеют никакого значения. Но они важны для меня. Девушка едва сдержала рвущийся наружу смех. Пожалуй, из всех когда-либо озвученных ею ироний эта оказалась самой лучшей и острой. Наверное, Роберу никогда не будет суждено понять, как много на самом деле может значить то, что он помнит и знает о губернаторе, даже если для него самого эти воспоминания — не более, чем приятная ностальгия о далеких временах. — Вы будете продолжать жить в Вашей старой комнате в крыле для слуг, — распорядилась девушка, вновь отворачиваясь. — Для утренних и вечерних ритуалов Вы мне не понадобитесь. Грязная работа также останется на Элизе. — Понимаю, Ваша Светлость. Рене заметила периферийным зрением, что Робер отвесил ей еще один скованный поклон. Девушка начала идти вперед, больше не оборачиваясь. — Завтра после полудня жду Вас в своей комнате, — властно промолвила она на ходу. — Приготовьтесь много говорить. — Конечно, герцогиня. Голос Робера затихал вдали, а ее шаг становился все увереннее. Стало легче дышать, будто бы Александр соизволил разжать свою стальную хватку на стенах и каждом камне дворца. Рене понимала, что это ощущение обманчиво. Он обязательно вернется. Скорее всего, в самый неподходящий из всех возможных моментов. Губернатор не оставит ее. Не освободит. И не простит. Пускай. Теперь в ее руках оказался еще один его человек. А скоро, вполне вероятно, — и его слова. Его мысли. Часть его самого. Она заберет себе все, пока от Александра ничего не останется. Пока он не будет полностью принадлежать ей. Рене глубоко вдохнула носом. Версаль вновь благоухал возможностями, а не одним лишь страхом. Она станет на шаг ближе. К власти. К силе. К тому, чтобы… Герцогиня облизала губы. Стать им. Стать Александром. Не просто символом — а эпохой. Рене еще сильнее ускорилась, надеясь, что потоки воздуха помогут выветрить из головы ненужные мысли и сомнения. Платье яростно развевалось за спиной.

***

Оказалось, что мир может как легко упасть в бездну, так и восстать из пепла. Пусть даже возрождение окажется мимолетным и временным. К сожалению, Рене открылась и другая неоспоримая истина — в обоих своих состояниях действительность была одинаково невыносимой. Вчерашние триумфальные мысли оставили голову гораздо быстрее, чем ей бы хотелось, а постоянный животный ужас сменился тревожным ожиданием. Заколдованный круг, из которого не было никакого выхода. Александр не явился ей ни ночью, ни утром, ни днем. Впервые с момента его смерти девушке даже удалось выспаться в стенах Версаля. Немыслимое достижение. Герцогиня чувствовала себя на редкость отдохнувшей и свежей. Мешки под глазами ушли, и даже искусанные и расковырянные пальцы начали заживать. Силы вернулись, энергия била через край. Хотелось двигаться и действовать, но эта активность отдавала не созиданием, а отчаянием. Казалось, что чем больше она успеет сделать, тем дальше ей удастся оттянуть момент, когда призрак мертвого губернатора вновь ворвется в ее жизнь, чтобы утащить за собой в пропасть. Рене с усталым вздохом зачеркнула очередную перестроенную последовательность алфавита. Слово «антиквариат» также не стало ключом от шифра. За окном постепенно темнело. Разноцветная яркость дня уходила в золото, затем — в розовые тона, наконец — в синеву. Начиная с полудня, Рене безвылазно просидела в своих покоях за письменным столом. Робер смиренно стоял по ее правую руку. Голос старика уже охрип от многочасового разговора, почти сливаясь с потрескиванием углей в камине. Десятки листов перед герцогиней были исписаны комбинациями букв. Кроме антиквариата, Александр увлекался древнегреческой мифологией, но ни «Гомер», ни «Олимп», ни «Зевс», ни «Аполлон», ни «Аид» ни на шаг не приблизили ее к разгадке. Ничем не закончились и попытки перестроить алфавит на основе имен его родителей — «Жана-Батиста» и «Маргариты», «Аббатства Нотр-Дам д’Иверно» — места, где губернатора крестили, «Прованса», где располагалось его любимое имение, и «балета», в котором Александр танцевал в молодости. Даже слово «Лазарь» не дало никакого результата. На последнее Рене возлагала большие надежды. Казалось, что ей удалось зацепиться за действительно важный клочок информации. Александр был посвященным рыцарем и викарием Ордена Святого Лазаря. Но Рене вновь ожидал тупик. Несколько часов работы закончились неутешительным результатом — герцогиня просто в очередной раз убедилась, что каким-то образом умудрилась убить самого выдающегося человека, которого когда-либо знала. От мысли было одновременно радостно и грустно. Девушка устало провела ладонями по лицу, заправляя выбившиеся пряди за уши. Кровь больно и громко билась в висках. Тяжело вздохнув, Рене откинулась на спинку кресла и плотно зажмурила веки. Я найду его. Этот ключ. Обязательно найду. Нужно просто еще немного времени. Еще немного терпения. Герцогиня услышала, как тихо зажурчала жидкость. Она медленно открыла глаза и скосила взгляд немного вправо. Робер услужливо наполнял ее бокал новой порцией красного вина. Графин в руках старика покрылся блаженным конденсатом, не оставляя сомнений в том, что напиток внутри — ледяной. Каким-то непостижимым образом он предугадал ее желание, наполнив хрусталь почти до краев, после чего отошел и принялся зажигать свечи в спальне, прогоняя подкрадывающуюся сквозь стекло темноту. Рене слегка улыбнулась и, потянувшись к бокалу, сделала большой глоток. Температура вина действительно была идеальной. Девушка довольно выдохнула. Робер вернулся к ней спустя несколько минут с блюдом, наполненным разрезанным пополам инжиром. Плоды были из личных запасов самого мертвого губернатора, которые старик не знал, куда пристроить, после его смерти и вот, наконец, нашел. Робер приносил на удивление много пользы. Герцогиня поджала губы. Александр был прав, даже когда не отпустил его со службы, несмотря на возраст. — Как проходило обучение месье Бонтана? — спросила Рене, приподняв голову на Робера. — Жан-Батист сам занимался его образованием, — слуга расправил плечи и сложил руки за спиной. — Он собственноручно выбирал необходимые науки, составлял программу и находил преподавателей. — Какие предметы Александр изучал? — герцогиня склонилась и занесла над бумагой руку с пером. — Насколько я помню, это были философия, история, риторика, право и политическая теория, астрономия, математика, основы алхимии и анатомии, хотя последнее вызывало у покойного месье Бонтана сильное отторжение. Старик замолчал, чтобы перевести дух. Уголки его губ чуть приподнялись, словно воспоминания о юном будущем губернаторе наполняли его душу теплотой. Рене ощутила странное засасывающее чувство где-то очень глубоко внутри. По коже пробежала дрожь. Чтобы отвлечься, она быстро записала слова Робера на бумаге. — Это все? — буркнула девушка, не поднимая головы. — Старший Бонтан также нанимал ему инструкторов фехтования, рукопашного боя, стрельбы и верховой езды, — тут же ответил старик. — Танцам и музыке Александр учился в компании Его Величества и Принца Крови. Ну, и, конечно, языки — французский, латынь, греческий и испанский. Рене кивнула. Солидный набор. Сравнимый, если даже не превосходящий тот, что преподавался детям из благородных семей. Естественно, мужчинам. Герцогиня посмотрела на список и нахмурила лоб. Перестраивать алфавит под каждое слово у нее уже не было ни сил, ни времени. На среднем пальце и так успела образоваться заметная мозоль от пера. — Что из этого месье Бонтану нравилось изучать больше всего? — спросила она, нетерпеливо постучав пальцами по столу. — Риторику и политическую теорию. Герцогиня хмыкнула. Стоило догадаться. Люди не меняются. Оставив перо в чернильнице, Рене положила локти на стол и опустила голову на скрещенные в замок пальцы, не отрывая взгляда от бумаги. «Макиавелли»? «Государь»? Или, быть может, «Аристотель»? «Цицерон»? «Квинтилиан»? Следующий час ушел на составление новых комбинаций. Как оказалось, еще одно впустую потраченное время. Ни один вариант алфавита не дал нужных результатов. Рене в раздражении стиснула челюсть и повернулась к Роберу. Старик смотрел на нее, чуть нахмурившись. У нее уже не было сомнений, что он понял смысл и цель происходящего. Герцогиня приосанилась, не отводя взгляда, будто бы готовая принять его возражения или даже возмущения, но слуга остался безмолвен. Напряжение начало понемногу оставлять ее тело. — Может, было еще что-то? — прошептала девушка, тон казался почти молящим. — Попробуйте вспомнить, Робер, прошу. Это очень важно. Старик открыл было рот, но затем застыл. Его взгляд резко метнулся в сторону. Он тяжело сглотнул, а пальцы охватил легкий тремор, прежде чем слуга вновь спрятал руки за спину. Рене в удивлении наблюдала, как он ссутулился, сжался, поник, словно бы на него что-то давило. Какая-то очень тяжелая правда. Тишина затягивалась. Робер продолжал молчать. Казалось, что было слышно его неровное дыхание. — Что такое? — не выдержав, выпалила Рене. — Вы поменялись в лице. — Я не думаю, что эта информация поможет Вам, Ваша Светлость. Особенно, если моя догадка о цели этих вопросов верна. Робер так и не поднял головы, продолжая рассматривать узоры на паркете, но его голос прозвучал на удивление твердо. Рене прищурилась. Механизм на месте сердца интенсифицировал свою работу. Стало отчего-то жарко. — Позвольте я сама это решу, месье, — прошептала девушка, с ужасом осознавая, что ее голос охрип. Старый слуга медленно поднял голову. В его глазах было столько сожаления, грусти и… стыда, что Рене чуть было не приказала ему замолчать. Эмоции в водянистых поблекших глазах лишали решимости. Герцогиня уже не была уверена, что хочет услышать то, что Робер силился заставить себя ей рассказать. Она вцепилась рукой в столешницу, словно бы пытаясь удержать свое тело на месте и не сбежать из комнаты. — Был… особенный вид тренировок, — бесцветно промолвил старик. — Что Вы имеете в виду? — Рене вынуждала себя не отводить взора от Робера. — Жан-Батист пытался привить Александру самоконтроль и выдержку. Простые слова. В них не было ничего тревожного или страшного, но по позвоночнику пробежала дрожь. Рене показалось, что ее погрузили в ледяную воду, и сейчас она продвигалась сквозь ее толщу. Стиснув челюсть, девушка спросила: — Что происходило на этих… тренировках? — Я не могу сказать наверняка, — лицо Робера было скорбным. — Но… — Но? — Я видел Александра после некоторых из них. Он был окровавлен. Обычно — спина. Но иногда и другие части тела. — Сколько это продолжалось? — слова покинули уста герцогини даже прежде, чем она успела подумать. Робер тяжело вздохнул и отвел взгляд. Рене видела, как начали подрагивать его плечи. Возможно, за спиной он нервно теребил пальцы. Внутри нее самой тоже стояло смятение. Одно желание сменялось резко противоположным. Противоречия разрывали. Девушке хотелось одновременно поторопить старика, чтобы тот побыстрее заговорил, и заставить время остановиться, чтобы оттянуть ответ Робера до того момента, когда она будет готова его услышать. Возможно, это не произойдет никогда. Девушка поняла, что ее пальцы тоже подрагивают. — Все продолжалось до тех пор, пока Александр не поступил на службу к Его Величеству, — старик все же ответил, но глаз так и не поднял. — А когда началось? — Плохо помню, — Робер покачал головой. — Но месье Бонтан был совсем ребенком, когда я увидел первые отметины на его спине. Рене медленно кивнула. Затем еще раз. Перед глазами встало воспоминание из другой, полузабытой жизни. Уйди. Пожалуйста, уйди. Девушка впилась пальцами в ткань своего темно-бордового платья. Версаль. Лето. Но другая комната — гораздо меньше, чем та, которую Рене занимала сейчас. И сама она — другая. Все еще напуганная и неуверенная, заглядывающая в рот Александру и трясущаяся в ожидании каждого его последующего действия. Он стоял перед ней и в тот момент казался на редкость растерянным и уязвимым. Мой отец дрессировал собак, чтобы изучать поведение людей. Великий Ловчий рассказал мне об этом, лишь когда его не стало. Если бы я знал раньше, то я бы остановил его. Я бы не дал ему этого сделать. С собой. Его бархатный баритон, казалось, вырвался из чертогов ее памяти и зазвучал словно бы на яву. Как и тогда, слова заполняли пространство — и высказанные, и невысказанные. Сверкали напряжением. От них было дурно. Страшно, неприятно и липко. Даже два года назад Рене чувствовала, насколько они неправильны. Возможно, она все поняла даже тогда, в той полузабытой жизни, но не позволила себе лишний раз об этом задуматься. Не после того, как предприняла попытку понять и утешить его, а Александр в ответ одарил ее лишь новой порцией своей отчужденности и колкости. Никогда он не видел во мне человека. Тем более — женщину. Никогда. Герцогиня встала так резко, что Робер ошарашенно отшатнулся. Обида душила. Но было и что-то другое. Ею овладело беспокойство. Девушка начала мерить шагами комнату. Возможно, именно тогда, два года назад, в ее скромных покоях и была пройдена точка невозврата. Возможно, именно тогда они оба подписали свои приговоры. — И, что же… никто не мог это остановить? — резко выпалила Рене. — Некому было, Ваша Светлость, — тихо промолвил Робер. — Жан-Батист управлял всем и всеми в своем доме. Почему-то герцогиня чувствовала ярость и даже не могла взять в толк, на кого именно так сильно злится. Возможно, даже на самого Александра. Он должен был навечно остаться для нее соперником, мучителем, странным болезненным наваждением, от которого невозможно было скрыться, как бы сильно она ни старалась. Даже смерть оказалась бессильна — Александр навсегда впился в ее кожу. Но Рене не хотела видеть в нем человека, не была готова познать и принять то, что скрывалось за маской всевидящего и всемогущего серого кардинала Франции. Мы почти ничем не отличались. Он отрицал мою суть. А я — его. Она не желала знать, что ему тоже могло быть больно. Или страшно. Или одиноко. Александр обязан был оставаться в ее голове и мыслях несокрушимым. Идеальным. Неживым. Так было легче. И приятнее. — А что насчет мадам Бонтан? — Рене резко остановилась и обернулась через плечо. — Она никак не препятствовала происходящему? — Маргарита любила своего мужа, — глаза Робера были полны грусти. — Гораздо больше, чем сына. — Но, видимо, ее супруг любил ее не настолько сильно, чтобы перестать причинять вред их общему ребенку, — герцогиня ядовито оскалилась. Робер тяжело сглотнул. Его взгляд опять начал метаться по комнате, а сам он неуверенно переступил с ноги на ногу. Казалось, что старику хотелось быть не здесь, а где-то очень далеко, и само его тело отвергало эту комнату и ее стены. — Вы вновь переменились в лице, — заметила Рене, прищурившись. — Я не люблю выражать мысли, которые не подкреплены никакими доказательствами. Зажевав губу, старик поднял на нее глаза. Герцогиня обернулась к нему полностью и скрестила руки перед грудью. — Говорите, Робер, — ее тон стал приказным. Слуга медлил. Возможно, подбирал слова. Рене лишь выжидающе приподняла брови, испепеляя его взглядом. Механизм на месте сердца бился так натужно, что начал болеть. Разве так должно быть? Герцогиня сильнее вцепилась ладонями в свои плечи. Робер покачал головой и, наконец-то, открыл рот: — Я думаю, что единственная причина, по которой Жан-Батист взял в жены Маргариту, заключалась в большом состоянии ее семьи и прилагающемуся за нее приданому, — мужчина продирался словно бы сквозь каждое слово. — На образование Александра ушло очень много средств. — Ясно. Брак по расчету. Этим мало кого удивишь, — Рене хмыкнула и поджала губы. — Мать Александра — мертва, верно? Ее не было на похоронах сына. — Да. Она ушла из жизни восемь лет назад. — Почему она не погребена рядом с настолько обожаемым ею мужем? — герцогиня склонила голову вправо. — Маргариту нельзя было хоронить на землях церкви. Александр развеял ее прах над морем. По спине Рене пробежал холодок. Видимо, она достигла дна того холодного омута, в который погрузилась. В нем было ужасно. Казалось, что ледяные кинжалы впиваются в тело. Самоубийца, значит. Герцогиня не знала, что сказать. В семье де Ноай до смерти ее матери царили лишь теплота и любовь. Да, и после — тоже. Просто их было слишком сложно рассмотреть под слоем бедности и нужды. В дверь постучали, и еще никогда герцогиня не была так рада этому звуку. — Входите, — быстро промолвила Рене, разжимая хватку на своих плечах и даже не замечая, что оставила на коже полукруглые следы ногтей. Петли скрипнули, и Элиза проскользнула в комнату, нагруженная новым комплектом подушек и темно-синего, почти черного, постельного белья. Из-за шелковых простыней и покрывал едва выглядывал лишь ее лоб. В одной руке служанка сжимала небольшой сверток из кармелитового бархата. Девушка скованно поклонилась и быстро прошла к кровати, оставляя на ней свою ношу. Запустив пальцы в карман белоснежного передника, Элиза извлекла из него конверт, выполненный из плотной сероватой бумаги. Чуть помяв его в руках, девушка медленно и аккуратно приблизилась к герцогине. Плечи служанки были ссутуленными, взгляд — привычно затравленным. Бедный хорек. Рене чуть было не закатила глаза. Насколько же достойнее выглядел оставшийся за спиной Элизы Робер. Служанка остановилась перед ней. — Ваша Светлость, когда я возвращалась от прачек, мне передали для Вас послание и посылку, — еще раз присев в неловком реверансе, она протянула их герцогине. — От Его Высочества принца Филиппа. Рене приняла письмо и бархатный сверток из немного подрагивающих пальцев девушки и коротко кивнула. Элиза тут же отступила назад. Бросив настороженный взгляд на Робера, служанка поспешила к кровати и начала застилать постель. Переживает, что уволю ее с его появлением? Герцогиня тихо хмыкнула. Недалекость окружающих порой забавляла. Глупой девке стоило бы опасаться, если бы я взяла себе в услужение еще одну женщину, а не мужчину. Рене медленно перевернула конверт и вгляделась в подчеркнуто вычурный и витиеватый почерк:

Гертруде, королеве Датской

Девушка едва не фыркнула. Видимо, принц решил самостоятельно назначать роли гостям своего скромного маскарада. И мне выделил весьма второстепенную. Герцогиня скривила губы. Если бы ей было даровано право выбора, она бы предстала Клеопатрой. Приподняв подбородок, Рене вернулась к письменному столу и, выдвинув верхний ящик, достала нож для вскрытия конвертов. Лезвие блеснуло в пламени свечей, огненные блики заиграли на его поверхности, отразились в красных пятнах крови. — Ах! Вскрикнув, девушка в ужасе выронила нож на стол и в панике отшатнулась. Металл с громким утробным звуком ударился о дерево, замазывая багровыми разводами его поверхность. — Ваша Светлость, что с Вами? Элиза подскочила к ней первой, в растерянности хлопая глазами и переводя взгляд то на Рене, то на беспорядок, царящий на письменном столе. Робер появился рядом спустя мгновение, настороженно хмурясь. — Герцогиня? — промолвил он, насупив кустистые брови. Они увидят. Увидят. Уже увидели. Тело было охвачено первобытным страхом. Рене в ошеломлении смотрела на окровавленное лезвие, которое все еще, словно бы издеваясь, мерцало в огне свечей. — Ничего. Я лишь… — девушка резко схватилась одной ладонью за другую, перекрывая кожу, — ...порезалась. Я порезалась о лезвие. Рене отвернулась, быстро зашагала к гардеробу и открыла его дверцы. Ее взгляд начал лихорадочно метаться, пока не выцепил черную небольшую ленту. Девушка тихо выдохнула. Отсутствующую кровь на темном материале никто не смог бы заметить. — Пригласить врача, Ваша Светлость? — послышался сзади участливый голос Элизы. — Не нужно. Я сама, — Рене выудила ленту из шкафа и начала быстро обматывать ею ладонь. — Порез неглубокий. Просто протрите нож от крови. Герцогиня так увлеклась своим занятием, что даже не обратила внимания на напряженную тишину, в которую погрузилась комната. Она буквально гудела тревогой. Закусив губу, девушка продолжала накручивать ленту вокруг ладони, захватывая как можно больше кожи. Скрепив свободные края, Рене обернулась и тут же встретилась с ошеломленными взглядами. И Элиза, и Робер смотрели на нее так, словно бы она… сошла с ума. Девушка оцепенела. — Нож… чистый, Ваша Светлость, — старик нашел в себе силы заговорить. Элиза согласно закивала, уставившись в пол. Рене сделала шаг к столу. Затем еще один. Тело двигалось словно по чужой воле. Она погрузилась в прострацию. Ноги ощущались ватными. Может, мне почудилось. Надежда на это разрушилась в тот самый миг, когда она оказалась у стола. Капли на лезвии никуда не делись и мерцали на нем драгоценными рубинами. Что со мной? Последние силы герцогини ушли на то, чтобы не издать жалкий всхлип. Возможно, она все же была никакой не Клеопатрой, а Леди Макбет, и сейчас сходила с ума точно так же. Возможно, эти видения были предвестником скорого разрушения перемирия. Возможно, Александр уже стоял за ее спиной и просто пока что не решил явить себя. Вновь появилось ощущение чужого мрачного взгляда. — И правда, — едва поборов желание обернуться, Рене заставила себя изобразить на лице улыбку и поднять голову на Робера и Элизу. — Как видите, волноваться не о чем. Порез настолько незначительный, что даже крови почти не было. Игнорируя тревожную картину перед собой, Рене взяла в руки нож и вскрыла конверт с письмом от принца. Алые разводы остались на плотной бумаге, но девушка заставляла себя не реагировать. Отложив окровавленное лезвие назад на стол, герцогиня вытащила сложенное в несколько раз послание и развернула его. Пальцы слегка подрагивали. Ее встретил все тот же подчеркнуто извилистый почерк. Скажите это на входе, чтобы вернуться к жизни, Ваше Величество:

Моей больной душе, где грех живёт,

Всё кажется предвестьем злых невзгод;

Всего страшится тайная вина

И этим страхом изобличена.

До встречи на другой стороне. Я буду Вас ожидать.

Ваш друг,

Пак

Рене хмыкнула. Пак, значит. Плут, озорник и шутник. Скромная роль. Принцу Филиппу никогда не было характерно такое же навязчивое стремление к величию, как его старшему брату. Возможно, именно поэтому он так навсегда и останется на вторых ролях. Оставив письмо на столе, Рене развязала ленты, скрепляющие бархатную бледно-коричневую ткань свертка, а затем развернула и сам материал. В ее руках была черная маска, украшенная жемчугом и кристаллами. Их расположение напоминало капли слез. Из уголков прорезей для глаз вниз, словно струйки крови, убегали красные тонкие вышитые линии. Герцогиня криво усмехнулась. Филипп был далеко не глуп. Самостоятельно назначив роли и разослав маски, он подчинил себе будущий маскарад. Принц будет знать всех, кто скрывается под личиной выдуманных героев. Единственный из присутствующих. Истинный хозяин положения. Раздался новый стук в дверь. — Да, — Рене отложила маску на стол и обернулась. Петли вновь скрипнули, и в проеме показался Клод. Он даже не пытался скрыть самодовольную улыбку, красующуюся на его лице, а Рене почудилось, что ее легкие стали в три раза больше, будто кто-то освободил девушку от крепко сжимавшего ребра обруча. Информатор закрыл за собой двери и вразвалочку вышел на центр комнаты, подмигнув Элизе. Та, как и всегда, зарделась. Иногда Рене завидовала тому, насколько в мире Клода все было просто и понятно. — Ваша Светлость, — мужчина небрежно поклонился. — Вам все удалось, я так понимаю? — герцогиня прищурила глаза. — Перехватили? — Кажется, кардинал Моро все-таки не дождется ответа от нашего придворного святоши. Доплатите мне за это, — Клод улыбнулся шире. — Посыльный оказался плохо сговорчивым. Пришлось расстаться с частью своего жалованья. Жаку-Бениню он расскажет, будто его ограбили по дороге. В целом, это почти правда. Засунув руку в карман совершенно нового, явно купленного на ее деньги, элегантно скроенного сюртука, информатор достал немного помятое, сложенное в несколько раз письмо. Оно было скреплено сургучной печатью. — В этом месяце получите свой гонорар с надбавкой, — Рене закатила глаза и властно вытянула ладонь вперед. — Давайте же его сюда. Клод неспешно прошел к ней все той же походкой разнеженного на солнце, самодовольного кота. Казалось, что с каждым днем он становится все более нахальным. Герцогиня почти вырвала письмо из рук мужчины, как только оно оказалось в ее непосредственной досягаемости. Информатор лишь хмыкнул. Смерив его острым взглядом, Рене отвернулась к столу и достала из верхнего ящика тонкую проволоку. Руки двигались почти механически — этот трюк она совершала уже десятки раз. Легким быстрым движением герцогиня срезала ярко-алый воск с бумаги. На ходу разворачивая письмо, Рене отошла к горящему камину. Почерк, который будто бы только что сошел со страниц книг по каллиграфии, заиграл в оранжевом свете пламени: Мой дорогой друг, Сердечно благодарю за Ваше последнее послание. Мне было отрадно читать, что дела в аббатстве пошли на лад. Не скрою, что молился о Вас и Вашей пастве каждый день на протяжении нескольких месяцев. Господь справедлив и милостив. Он являет нам свои чудеса именно тогда, когда они больше всего необходимы — в минуты, когда надежда уже готова умереть. Что касается Вашего вопроса, то ситуация изменилась до неузнаваемости. Смерть губернатора Бонтана потрясла Версаль. Нам необходимо воспользоваться ситуацией. Сейчас лучший момент. Франция лишь выиграет, если герцогиня Марли утратит свою власть и влияние. Замена уже есть. Кто-то гораздо более предсказуемый, контролируемый, а также близкий нам по духу и мыслям. Кто-то богоугодный. Перемены уже витают в воздухе, но нам нужно действовать быстро. Времени на сомнения нет. Прошу, информируйте меня о любых заметных изменениях ситуации. Нам нужен этот регион. Нам нужны в нем лояльные люди. Я готов использовать все доступные мне ресурсы, чтобы помочь Вам.

Ваш вечный должник,

Жак-Бенинь

Рене поднесла ладонь ко рту, чтобы сдержать приступ неконтролируемо-счастливого смеха. Стоило признать, что все предыдущие письма, которые ей приходилось вскрывать подобным образом, не стоили и выеденного яйца по сравнению с этим. Даже почти не верилось в такую удачу. Во втором абзаце достаточно было поменять лишь одно имя, чтобы Жак-Бенинь вовек не отмылся от строчек, которые вполне могли бы привести к тому, что его богоугодная голова слетит с плеч на плахе. Франция лишь выиграет, если Людовик утратит свои власть и влияние. Рене все же широко улыбнулась. Найти более примитивное задание, вероятно, было бы непросто. Скорее всего за подделкой письма ей предстоит просидеть лишь пару часов. Да и почерк церковного проповедника был лишен какой-либо индивидуальности, что только облегчало задачу. Девушка подняла горящие глаза на Клода. — Это сокровище! — выпалила она, голос дрожал от радости. — Вам удалось добыть настоящий клад, месье! — Надеюсь, за это мне причитаются проценты? — информатор самодовольно ухмыльнулся. — За это я буду щедра, как никогда, — почти пропела Рене. Покачивая бедрами и продолжая улыбаться, девушка плавно вернулась к письменному столу. Ее взгляд продолжал бегать по строчкам. Все внутри сжималось в возбужденном предвкушении. Казалось, что впервые с момента смерти Александра она чувствовала себя собой. По-настоящему блестящей, решительной, смелой и опасной. Хищницей. Часы протяжно пробили девять раз, а герцогиня тяжело выдохнула. Людовик ожидал ее — они должны были разделить вместе ужин. Еще утром это приглашение казалось ей благословением, сейчас же — прискорбным отвлечением. Но отбрасывать милость короля, конечно, было бы неразумно. Быстро распахнув ящик, где она держала все свои трофеи, доставшиеся ей от Александра, Рене затолкала внутрь дневник и письмо Жака-Бениня, после чего закрыла дверцу на ключ. Разглаживая складки на платье, герцогиня прошла к зеркалу у туалетного столика. — Клод, Робер, Вы свободны на сегодня, — промолвила девушка, поправляя прическу. — Элиза, дождитесь меня. Мне понадобится Ваша помощь перед сном. — Конечно, Ваша Светлость, — служанка в отражении присела в реверансе. — Герцогиня, — мужчины промолвили почти одновременно. Клод кивнул, а Робер низко поклонился, несмотря на свой возраст. Через несколько мгновений оба скрылись за дверью. Приблизившись вплотную к зеркалу, Рене убедилась, что шейный платок надежно скрывает отметины под ухом. Как и предполагал наемный убийца позавчера вечером, сейчас уже невозможно было сказать, что именно осталось на ее коже — следы от укуса или от ногтей. Пятна слились в одну большую гематому. Герцогиня поправила контур алой помады на губах и, еще раз покрутившись перед зеркалом, финально нанесла несколько капель парфюма. Роза и жасмин начали разливаться по комнате деликатным шлейфом. Расправив плечи, герцогиня ослепительно улыбнулась своему отражению. Эмоции даже были искренними — увиденное действительно ее радовало. Яркие уста оттеняли бледную кожу, придавая девушке особый шарм и деликатную манкость. Людовик запретил красочные одежды, но ничего не говорил про макияж. Лицо посвежело — достаточно было всего одной ночи хорошего сна. И даже тело будто бы вновь обрело утраченную легкость. Рене плавно проскользила к двери. Элиза провела ее привычно опасливым взором. Слабый оттенок раздражения коснулся души герцогини своим черным крылом. Ладно, пусть сегодня переведет дух. Сейчас у девушки не было времени разбираться со служанкой. Коридоры Версаля оказались еще более оживленными, чем вчера. Придворные встречались уже почти на каждом шагу. Разговоры становились все громче, кто-то даже позволял себе смеяться. Жизнь, как русло горной реки, находила свой путь даже среди серых стен склепа, в который дворец превратился за последние несколько недель усилиями его скорбящего хозяина. Рене едва удержала мрачный смешок, бордовые юбки развевались за ее спиной. Герцогиня гордо прошагала мимо компании юных девушек, переговаривающихся в одной из небольших ниш в стенах галереи. — Я так и не получила приглашения на прием принца Филиппа! — почти в слезах сокрушалась одна из них, усиленно обмахиваясь веером. — Слышала, что Его Величество разрешил позвать лишь пятьдесят человек, — утешала ее подруга. — Но Амелии пришло заветное письмо! А ведь она даже танцевать толком не умеет! — Нашла чему завидовать! Ей же выдали роль Нериссы, — закатила глаза еще одна девушка. — Лучше уж совсем не идти ни на какой прием, чем предстать на нем служанкой. Собравшиеся в маленький круг аристократки согласно закивали. Рене лишь покачала головой. Не сказать, что отыгрывать королеву Гертруду — большая честь. Сомнительная мать, ужасная супруга, да и попросту дура. Герцогиня нахмурилась. Наверное, все же не стоило сердиться на принца Филиппа за выданную ей роль. В этом, вероятно, не было злого умысла. Какая-то часть ее даже была рада примерить на один вечер обращение «Ваше Величество». Оно мне идет. Рене еще сильнее приосанилась. Высосанная из пальца драма, свидетельницей которой она невольно стала, отчасти ее даже радовала. Версаль возвращался на круги своя. Сплетни, обиды, косые взгляды, фальшивые улыбки. Все такое родное и привычное. Коридор, ведущий к королевским покоям, был все ближе — за углом. Девушка замедлила шаг и облизала губы, чувствуя горьковатый привкус помады. Механизм на месте сердца зашелся неровным стуком. Признаваться в этом было неприятно, но Рене все еще не могла понять, чего опасается больше — увидеть призрачную фигуру Александра у дверей его комнаты или испытать очередное разочарование, когда его там не окажется. Герцогиня плотно стиснула челюсть и несмело повернула за угол. С губ сорвался громкий выдох. Значит, все-таки разочарование. Коридор был пуст — лишь швейцарские гвардейцы охраняли покои Людовика. Не дав им возможности даже издали разглядеть ее смятение, девушка, вздернув нос к потолку, начала медленно идти вперед. Она пыталась двигаться таким образом, чтобы не было слышно ни звука ее шагов, ни шелеста тканей юбок. Проходя мимо комнаты Александра, Рене навострила уши, пытаясь уловить оттуда хоть какой-нибудь звук, но все было тщетно. Когда девушка была в нескольких десятках метрах от королевских покоев, швейцарские гвардейцы отвесили ей короткий поклон. — Ваша Светлость, — промолвил один из них. — Король ожидает Вас. Второй стражник учтиво открыл для нее двери. Рене благосклонно кивнула им и, натянув на свое лицо самую нежную и ласковую улыбку, проплыла внутрь. Уголки ее губ дрогнули почти сразу же — вся сила воли ушла на то, чтобы заставить свое лицо застыть. Король был в комнате не один — компанию ему за небольшим круглым обеденным столом составляли безразлично смотрящий на противоположную стену дофин и закутанная в свою традиционную черную траурную шаль мадам Скаррон. Мягко улыбнувшись, Его Величество поднялся со своего места, и все присутствующие тут же последовали его примеру, хотя юный наследник престола и сделал это с большой неохотой. — Моя Аврора! — Людовик быстро зашагал навстречу Рене, протягивая к ней руки. — Сегодня Вы даже прекраснее, чем когда-либо! Взяв ее ладонь в свою, король мягко поцеловал девушку в щеку. Герцогиня пыталась дышать ровно и медленно, сдерживая поднимающуюся в душе ярость и обиду от осознания, что вечер, который она считала свиданием, резко превратился в нелепую полусемейную посиделку. — Благодарю, Ваше Величество, — выдавила из себя Рене, по-прежнему удерживая улыбку на лице. — Пройдемте же! — Людовик потянул ее за собой к столу. — Ждем лишь Вас. Герцогине невыносимо хотелось вырвать руку из его захвата. Король каким-то немыслимым образом умудрился заставить ее чувствовать себя чужой на встрече, где она должна была стать главной гостьей. Рене в очередной раз наступила своим порывам на горло. Она окинула взглядом дофина и Франсуазу Скаррон. — Ваше Королевское Высочество, как же я рада Вас видеть! — голос герцогини прозвучал почти искренне. — Мадам, не ожидала, что Вы также будете присутствовать. — Здравствуйте, Рене, — мальчик посмотрел на девушку исподлобья и тут же отвернулся. Под ложечкой у герцогини неприятно засосало. Чувство лишь усилилось, когда она перехватила елейную улыбку Франсуазы и ее чуть ли не издевательский реверанс. Людовик учтиво отодвинул перед Рене стул. Она присела. К спине, казалось, прибили доску. Все также опустились на свои места. — Я решил, что моему сыну давно настала пора познавать смирение и привыкать жить с Богом в сердце, — Людовик светился довольством, он расправил тканевую салфетку и положил ее к себе на колени. — Мадам Скаррон недавно научила его нескольким молитвам, которые должны сопровождать каждый прием пищи. Даже такой скромный, как этот. Он подал условный знак стоящим по углам комнаты слугам, и те тут же принялись подносить к столу блюда. Первым перед Рене опустили тарелку с овощным бульоном, приправленным травами и специями. Девушка едва не издала жалобный стон. Опять. Кажется, уже пятый раз за неделю. Она обреченно смотрела на желтоватую жидкость. Сидящий по ее правую руку дофин выглядел не менее расстроенным. Зато мадам Скаррон едва заметно благосклонно кивнула. — Ваше Королевское Высочество, — мягко обратилась она к ребенку, растягивая слова и привычно картавя. — Покажите своему отцу, что Вы познали за эту неделю. Людовик сложил пальцы треугольником перед грудью и в ожидании воззрился на сына. Дофин тяжело вздохнул. — Мне обязательно это делать, papa? — подняв на отца голову, прошептал он, в голосе слышался слабый оттенок протеста. Рене с трудом подавила улыбку. Хоть один нормальный человек остался в этом сумасшедшем доме. И тот — ребенок. Ужин только начался, а ей уже невыносимо хотелось вина, но на столе перед собой она видела лишь графины с водой и отвратно пахнущим напитком из сухофруктов. — Конечно, сын. Это еще один шаг на твоем пути к трону, — строго промолвил Людовик, пламя камина сверкнуло в его янтарных глазах. — Ты же хочешь быть достойным правителем в будущем? — Ваш отец будет гордиться Вами, mon petit roi. Слова сорвались с уст Рене даже прежде, чем какая-то полностью сформировавшаяся мысль достигла ее сознания. Во рту стоял странный тошнотворный привкус. Герцогиня пыталась не придавать ему значения. Я — отражение короля. Самое четкое и самое красивое. Поэтому ей и удалось забраться так высоко. Улавливать желания Его Величества и потакать им — ее талант и главное оружие. Мадам Скаррон властно протянула одну руку дофину, а другую — Людовику. Король тут же с готовностью за нее взялся, сверля тяжелым взглядом сына. Еще раз громко вздохнув, ребенок также вложил в ладонь женщины свою. Рене замкнула круг. — Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать мы будем, и сделай так, чтобы все люди имели хлеб насущный, — заученно, бесцветно и механически пробормотал дофин. — Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь. — Аминь! — разнеслось в комнате. — Аминь! — Аминь, — прошептала Рене. Мальчик тут же вырвал свои ладони и, закусив губу, уставился в тарелку с бульоном отсутствующим взглядом. — Прекрасно, сын, — словно не замечая его реакции, промолвил Людовик. — Теперь можем приступать. Высокий звон соприкосновения серебряной ложки с тарелкой пронзил пространство и отозвался в теле Рене острой дрожью. Вскоре звуки столкновения металла с фарфором стали постоянными. Гипнотизирующими. Только они и разрушали неловкое молчание. Никто не спешил заговорить. Дофин угрюмо ел, не поднимая головы и периодически чавкая. Мадам Скаррон делала ему тихие замечания. Рене с тоской думала о дневнике Александра, который ждал ее возвращения, пока она бездумно водила ложкой по совершенно безвкусной и пресной жиже. — Слуга Александра… — заговорил Людовик, казалось, только для того, чтобы хоть что-то сказать. — Как же его звали… — Робер, — герцогиня повернула голову к Его Величеству. — Ах, да! Робер… — тот благосклонно кивнул. — Он уже приступил к работе? Все хорошо? — О, просто прекрасно, мой король, — Рене улыбнулась. — Месье показывает себя с самой лучшей стороны. Я понимаю, почему губернатор Бонтан так им дорожил. Уголки губ Людовика приподнялись еще сильнее — ее слова попали четко в цель. Король с каждым днем становился все более предсказуемым, и играть на его слабостях и привязанностях было совсем не сложно. Настолько, что этим теперь пыталась воспользоваться не только она одна, но и все, кому не лень. Раньше Александр стоял перед королем, словно щит, отбивающий большинство атак и пропускающий лишь редкие, особенно сильные. Такие, как у меня. Рене сдержала усмешку. — Александр обладал некой совершенно мистической способностью разбираться в людях, — Людовик поднял глаза к потолку, они заблестели. Рене хотелось презрительно фыркнуть. Это уж навряд ли, учитывая, что он привел во дворец ту, кто впоследствии его и убила. Девушка скрыла свой мрачный порыв за новой большой ложкой постного бульона. — Я рад, что Вы дали возможность старику и дальше зарабатывать себе на хлеб, — Людовик мягко дотронулся до плеча герцогини, его лицо светилось блаженным восхищением. — Не многие бы так сделали, учитывая его возраст. Это был поистине прекрасный поступок. — Очень благородное деяние, мадемуазель де Ноай, — донесся до Рене елейный голос Франсуазы Скаррон. — Настоящий пример смирения и добродетели. Девушка перевела взгляд на женщину. Та улыбалась ей так искренне и тепло, что только небольшой прищур темных глаз мог выдать ее лицемерие. Герцогиня сделала вид, что не заметила его. — О, Вы захваливаете меня, мадам, — промолвила она, скромно опустив ресницы. — Сейчас это совершенно заслуженно, мадемуазель, — тут же ответил Людовик. Рене заметила, что мадам Скаррон сильнее сжала ложку в руке. Костяшки ее пальцев побелели. Зато король выглядел совершенно счастливым. Девушка благодарно кивнула ему, продолжая скромно прятать глаза. Что ж, пусть будет образ святой добродетели. Роль не хитрая. Ее актерского мастерства хватит на нее с лихвой. Главное, чтобы не подвело терпение. — Я слышал Вы начали делать определенные успехи в арифметике, сын? — Людовик обратил свое внимание к дофину. Тот не поднял головы, не мигая глядя куда-то на центр белоснежной скатерти. Король подождал несколько секунд, но ребенок так и не заговорил. Тогда Его Величество принялся раздраженно выстукивать пальцами по столу одному ему известный ритм. Мадам Скаррон нервно протерла губы салфеткой, но нарушить тишину не решилась. — Когда к Вам обращается король, принято отвечать, — не выдержал Людовик, в его глазах вспыхнул недобрый огонь. — Именно этого Вы и будете ожидать от своих подданных, сын, когда взойдете на престол. — Мой государь, прошу, будьте к нему милостивы, — голос Франсуазы звучал примирительно, лился словно вязкий мед. — Ваш сын поделится своими успехами в тот момент, когда почувствует, что для этого настало время. На самом деле его скромность даже делает ему честь. Людовик тяжело вздохнул и, откинувшись на спинку стула, устало взглянул на гувернантку дофина. — Боюсь, дело не в скромности, мадам, — король покачал головой. — Он стал до ужаса молчаливым с момента, как какой-то изверг отравил мою супругу… — Это сделала женщина, — внезапно выпалил дофин. Казалось, что на комнату наложили заклинание вечной зимы, потому что все внутри Рене покрылась коркой льда. Она была благодарна случаю, что ничего не пила и не ела в этот момент, иначе последствия могли бы быть печальны. Людовик и мадам Скаррон пребывали в не меньшем изумлении. Это помогало. По крайней мере так ее реакция никак не выделялась. Незаметно, но глубоко выдохнув через нос, Рене опустила глаза к дофину. Ребенок продолжал прожигать взглядом стол, маленькие детские руки с остервенением сжимали его край. — Прошу прощения, сын? — осторожно переспросил Людовик. — Мою мать отравила женщина, — повторил дофин, на этот раз подняв глаза на отца. На лице Его Величества застыло выражение ужаса. Кто-то из слуг ахнул. Рене с трудом заставляла себя дышать спокойно. По коже вверх полз противный липкий животный ужас. Как он узнал? Кто ему рассказал? Если ей самой являлся Александр, настолько ли невероятным было бы предположение, что к дофину могла прийти его покойная мать? Герцогине хотелось заткнуть ребенку рот. Схватить его и унести из этой комнаты. Подальше от Людовика. Выбросить мальчика из окна. Всадить вилку ему в глотку. Только бы он замолчал. Если бы знал, что это я, уже назвал бы имя. Герцогиня пыталась успокоиться. Паника сейчас только бы ее сгубила, заставив совершить непоправимое. — Кто Вам поведал об этом, mon petit roi? — прошептала Рене, наклоняясь к ребенку. — Это может стать зацепкой в расследовании. Она метнула быстрый взгляд на короля. Тот коротко кивнул. В душе герцогини поселилось чуть больше уверенности. Сложно будет подозревать кого-то, кто так активно заинтересован в поиске истины и виновных. Герцогиня протянула руку и ласково положила ее на плечо мальчика. — Мне рассказали ангелы. Дофин посмотрел на нее своими огромными ониксовыми глазами. Ее глазами. Марии Терезии. Мальчик был невероятно похож на свою мать — почти не отличим от нее. По телу Рене вновь пробежала сильная дрожь. Ей начало казаться, что это покойная королева смотрит на нее сквозь своего сына. С укоризной. С угрозой. Рука герцогини чуть было не потянулась к вилке. Девушка сильнее сжала ладонь на детском плече. — Ангелы? — прошептала она, в горле пересохло. — Они пришли ко мне позавчера ночью. — Они? — Людовик выглядел все более и более обеспокоенным. — Да, — закивал дофин, обводя взглядом присутствующих. — Девушка — прекраснее я еще никого и никогда не видел. Даже красивее, чем моя мама. Она была в белой воздушной тунике. Длинные золотые волосы струились по плечам, а голову украшал венок из белых хризантем. Глаза — огромные, добрые, светлые. Надеюсь, когда-нибудь моя будущая невеста будет так же красива. Мальчик замолчал, и на секунду на его губах заиграла мечтательная улыбка. Он смотрел на дальнюю стену. Так, словно прекрасная незнакомка все еще стояла перед его глазами. В покоях, казалось, стало на несколько градусов холоднее. Спустя еще пару мгновений лицо дофина погрустнело. — Вторым ангелом оказался высокий молодой мужчина, — мальчик повернул голову к отцу. — Он тоже был облачен в белое и… чем-то походил на Иисуса на иконах, но в его ухе блестела большая золотая сережка… — Наш Спаситель не носит украшений, милое дитя… — прервала его рассказ мадам Скаррон. Людовик резко поднял вверх руку и одарил женщину предупреждающим взглядом. Та моментально затихла и стушевалась. Рене поджала губы. Механизм на месте сердца радостно дернулся. Король еще не окончательно потерян. Возможно, после скорой смерти мадам Скаррон получится быстро вывести Людовика из состояния этого праведного фарса. Особенно, если Жак-Бенинь перестанет путаться под ногами. — Что эти люди рассказали тебе, сын? — медленно и тихо спросил Людовик. — О чем они с тобой говорили? — Они поведали, что всем на Небесах известно о моей боли и грусти, — глаза мальчика начали блестеть, его ладони сжались в кулаки. — И растерянности. И одиночестве. Сказали, что хотят помочь мне и что знают ответы на все мои вопросы. Девушка взяла меня за руку и, опустившись на колени, пообещала рассказать мне обо всем, что меня беспокоит. — И что Вы спросили, Votre Altesse Royale? — от волнения Рене едва не начала глотать слова. — Правда ли, что моя мать мертва? Рука девушки застыла на плече дофина, как только эти слова сорвались с уст мальчика. В желудке герцогини начал извиваться большой клубок змей. Я — чудовище. От мысли стало тошно. А от слез, что потекли по щекам ребенка, — и того хуже. Он не верил в кончину Марии Терезии даже спустя столько дней, как и Рене в своем детстве, когда болезнь оборвала жизнь ее матери. Вот только в случае с покойной королевой внешние неконтролируемые силы были совершенно не при чем. Не природа решила, что ей пора умирать. Это сделал человек. Я. Герцогиня тяжело сглотнула. Я — чудовище. Дышать стало очень тяжело. — Та прекрасная девушка положила ладонь мне на щеку и кивнула, — губы дофина задрожали, горло покинул тихий всхлип. — Ее глаза были такими грустными, и тогда я впервые осознал, что это действительно конец. Мама не вернется. Никогда. Как бы сильно я ее об этом ни просил. Тело мальчика начало содрогаться в рыданиях. Он опустил голову и закусил губу, чтобы сдержать свои всхлипы и спрятать слезы. Рене разжала ладонь на его плече. Отчего-то ей начало казаться, что она горит, будто бы кожа соприкоснулась с раскаленными углями. Людовик растерянно захлопал глазами. Мадам Скаррон сориентировалась самой первой. Женщина плавно встала со своего места и, приблизившись к дофину, аккуратно прижала его голову к своему телу. Ослабевшими руками мальчик обвил ее торс. Он спрятал лицо в черной бархатной ткани платья Франсуазы. Плечи ребенка продолжали трястись. Король также поднялся из-за стола, с грустью и болью наблюдая за разворачивающейся картиной. Рене встала на ноги последней, мастерски скрывая досаду за обеспокоенно сведенными на переносице бровями. Сильный ход. Она смотрела, как мадам Скаррон поглаживает ребенка по голове, и жалела, что не смогла заставить себя поступить так же. Минуты тянулись, и постепенно дофин начал успокаиваться. Его тело сотрясалось все меньше и меньше. В конце концов, он мягко отстранился от Франсуазы, прошептав едва уловимое: — Merci… Женщина слегка кивнула и, напоследок проведя ладонью по его волосам, вернулась на свое место. Людовик повел рукой, разрешая ей сесть, после чего и сам опустился за стол. Рене последовала их примеру, мизинец бездумно начал ковырять сухую кожу на большом пальце. — Что было дальше, сын? — король скрестил пальцы в замок и опустил локти на стол. — Я спросил... могу ли пойти вслед за мамой? — не глядя на отца, промолвил дофин. — Боже правый… — глаза Людовика в ужасе расширились. — И тогда парень ответил, что мне еще слишком рано уходить, — ребенок покачал головой. — Что мне уготована длинная и широкая дорога, полная приключений и событий, и лишь пройдя ее полностью, я смогу вновь встретиться с мамой на Небесах. У ангела был странный говор. Мне кажется, так общаются люди на севере. Возможно, наверху тоже есть свои регионы… Дофин окинул вопросительным взглядом мадам Скаррон, ища в ней подтверждение своим догадкам. Не найдя, что ответить, женщина лишь грустно улыбнулась ему. Ребенок тяжело вздохнул и вновь посмотрел на отца. — Тогда я принялся просить их забрать меня раньше. Я сказал, что мне не нужна широкая дорога, что я хочу к маме. Я начал плакать... — быстро заморгав, дофин вновь опустил голову, жест выглядел стыдливым. — И девушка обняла меня, прижала к груди, утешая. Она шептала, что у меня очень светлая и большая душа. От нее так вкусно пахло малиной. Она вытащила из своих волос белую хризантему и вплела ее в мои. Дофин неосознанно дотронулся до своих кудряшек, чуть выше уха, словно пытаясь вновь нащупать там невидимый цветок. — Парень сказал, что я могу задать им еще один вопрос, а затем им предстоит вернуться на Небеса. Попросил выбирать его вдумчиво, — глаза мальчика внезапно вспыхнули чистейшей неразбавленной ненавистью. — И тогда я спросил, кто убил мою мать. Они ответили одновременно. Всего одно слово. Женщина. Лицо дофина исказилось яростью, но в ней сквозила странная обреченность. Он казался потерянным, словно змей, пожирающий собственный хвост, испепеляющий сам себя. Рене перехватила обеспокоенный взгляд Людовика и в задумчивости нахмурилась. Она должна была казаться окружающим взволнованной, ошеломленной, возможно, даже испуганной. Но не пристыженной. Не виноватой. — Я так разозлился, — выпалил мальчик. — На них. Что придумали такие глупые правила. На нее. На ту женщину, которая лишила меня матери. Но больше всего — на себя. Что не сформулировал свой последний вопрос по-другому. Не узнал ее имени. И я ощущал такое бессилие. Я мог только плакать. Плакать. И плакать. И плакать. Девушка продолжала обнимать и убаюкивать меня, пока я, наконец, не уснул. Ребенок затих и устало выдохнул. Появилось ощущение, что в этот момент его покинули последние силы. Он поник, руки безвольно опали вдоль корпуса, а глаза — потухли. Рене смогла переступить через себя и аккуратно дотронулась до его плеча. Мальчик медленно поднял на нее голову. — Может, все увиденное Вами тоже было сном, mon petit roi? — аккуратно спросила девушка. — Нет, не было, — он тут же остервенело замотал головой из стороны в сторону. — Наутро в моих волосах остался цветок белой хризантемы. — Это правда, — подала голос Франсуаза Скаррон, поджимая губы. — Вчера, придя в комнату к Votre Altesse Royale, я увидела цветок на его прикроватной тумбочке, но не придала этому значения. Подумала, что кто-то из служанок захотел порадовать ребенка. — В следующий раз всегда сообщайте о таких происшествиях, мадам, — Людовик даже не попытался скрыть неодобрения. — Незамедлительно. Речь идет о моем сыне. Любая деталь может иметь значение. — Конечно, Ваше Величество, — промямлила Франсуаза. — Простите меня за эту оплошность. Щеки женщины покрылись легким румянцем. Она виновато опустила голову и коротко кивнула. Ее пальцы начали нервно теребить скатерть. Рене прищурила глаза. Кажется, пьедестал под кем-то зашатался. Возможно, ей удастся выбить его из-под ног несносной полумонашки окончательно. Король раздраженно отодвинул от себя тарелку с недоеденным супом. Слуги тут же ее забрали, после чего унесли блюдо и у всех остальных. Не сказать, что меня это расстраивает. Рене молча наблюдала за Людовиком. Мужчина пребывал в глубоком раздумье. Его можно было легко распознать по тому, как он напряженно закусил щеку и как нервно начал выстукивать пальцами по столу. Слуги поставили перед королем новую тарелку с фаршированным карпом под орехово-фруктовым соусом и вареными овощами. Через пару секунд перед носом Рене появилось такое же блюдо. Словно нам в очередной раз решили напомнить, что все мы — его отражения и продолжения. Она механически взяла вилку и размяла ею особенно крупную свеклу до кашеобразного состояния. — Я даже не знаю, что думать… — нарушил тишину растерянный голос Людовика. — Это точно были не ангелы, мой король, — спокойно и уверенно промолвила мадам Скаррон. — Скорее наоборот. Его Величество резко повернул к ней голову. Женщина смотрела на него почти немигающим взором. Сила духа к ней быстро вернулась. Она расправила плечи, горделиво нависая над столом. — Что Вы хотите этим сказать, мадам? — Людовик приподнял бровь. — Прислужники дьявола часто цепляют на себя личины сил света, чтобы запутать и сбить с праведного пути чистые души, — тут же ответила женщина. — Дети — самая лакомая их добыча. Я говорю это с уверенностью, так как и сама вчера столкнулась с происками зловредных созданий. Вечер все больше и больше начинал походить на какое-то замысловатое театральное выступление. Трагикомедию. От новой информации хотелось схватиться руками за голову. Рене едва сдержалась. Она в изумлении воззрилась на Франсуазу Скаррон, уже даже не пытаясь предугадать, куда движется этот разговор. — Что произошло, мадам? — Людовик прищурился. — Я молилась перед сном, как обычно, — женщина подалась немного вперед. — О Франции, о Вас, ее покровителе, Даре Господнем нашему государству, о защите и благодетели для всех, кого Вы оберегаете. И тогда я услышала голос, идущий прямо сквозь стены. Низкий и хриплый. Приказной и повелительный. Бог не вещает таким тоном. Во рту Рене пересохло, а сомнений в разуме не было почти никаких. Таким тоном общается Дьявол. Вилка в ее руке начала дрожать. Герцогиня поспешно опустила ее и спрятала ладони под стол. Кроме страха, на языке раскрывался отчетливый привкус обиды. Словно у нее отнимали нечто, что раньше принадлежало исключительно ей одной. Доселе Александр ни с кем другим не взаимодействовал. Только с ней. — О чем просил Вас этот голос? — прошептала Рене и с трудом узнала собственный тембр. — Не ехать в Париж на проповедь епископа де Матиньона в это воскресенье, — мадам Скаррон перевела на девушку внимательный взор, словно бы пытаясь разгадать, почему она проявила такое неожиданное небезразличие. — Сказал, что на этом пути меня ждут лишь кровь и смерть. Какую игру Вы затеяли, Александр? Рене закусила губу, механизм на месте сердца тревожно стучал в груди, а неприятное предчувствие будто пропитало собой каждую клетку тела. Король устало провел рукой по лицу. — Я уже ничего не понимаю... — пробормотал он. — Силы зла именно так и заставляют нас сойти с истинного пути, Ваше Величество, — в голосе мадам Скаррон было все больше и больше стали. — Они играют на наших самых низменных порывах — на страхе, на злости, на зависти, на отчаяньи. Пытаются отпугнуть нас от Господа и его слова. Я вчера начала молиться лишь истовее — и голос затих. А после мне показалось, что я услышала грязное ругательство. Прислужник Дьявола показал свое истинное нутро. С довольным видом, словно бы в знак своей победы над силами Ада, мадам Скаррон наколола кусок фаршированного карпа. Больше никто не решался продолжить тему — слышался лишь звон столовых приборов. Иногда слуги ходили вокруг стола, разливая напитки, порой Людовик пытался предложить новую тему для разговора, но она раз за разом сходила на нет. В конце концов король сдался и, раздраженно подхватив бокал, наполненный дурно пахнущей жижей из сухофруктов, отошел к дальнему окну. Рене проводила его долгим взглядом. На столы начали опускать тарелки с десертами. Им вновь оказался манный пудинг. — Фуууу... — дофин с отвращением отодвинул от себя блюдо. — Когда уже вновь начнут подавать торты и пирожные? — Не будьте же так нетерпимы к дару, что был ниспослан Господом Моисею, mon petit roi, — мадам Скаррон укоризненно склонила голову к правому плечу. — Правитель должен учиться умеренности и смирению — как в своих мыслях, так и в желаниях. И женщина начала рассказывать мальчику о тонкостях Великого Поста. Ребенок угрюмо ковырял пальцем вышивку на белой скатерти. Могла ли мадам соврать о голосе, который слышала? Рене пристально наблюдала за их взаимодействием. Слова дофина о женщине, отравившей королеву, посеют семя сомнения в голове Его Величества — это лишь вопрос времени. Людовик станет подозрительным и начнет внимательнее присматриваться к своему окружению. Это шанс. В разуме медленно начал формироваться план. Двор стал опасен именно этим летом, а не два года назад. Не в момент, когда я появилась в Версале. Отравления начались, когда появилась она. Франсуаза Скаррон. Вдова, чей муж внезапно умер в достаточно молодом возрасте. Как подозрительно. А если мадам еще и внезапно исчезнет, то можно будет подумать, словно она сбежала, когда почувствовала, что стены начинают смыкаться вокруг нее. Решение было принято быстро. Подхватив со стола стакан с водой, Рене плавно направилась к застывшему у окна Людовику. Мадам Скаррон, увлекшаяся нравоучениями, даже не обратила на ее внезапный уход никакого внимания. Рене встала по левую руку от короля, вглядываясь в темноту садов за стеклом. — У мадам была интересная реакция, мой король, на историю дофина, — максимально спокойно и отстраненно прошептала девушка. Она почувствовала, что Людовик повернул к ней голову. Ощутила его дыхание своим виском. Рене сделала небольшой глоток воды. — Что Вы имеете в виду, мадемуазель? — очень тихо спросил король. — Оживление, яростное отрицание слов Вашего сына. Возможно, они по какой-то причине были для нее невыгодны. Рене небрежно пожала плечами, но даже кожей она почувствовала, как изменилась атмосфера вокруг. Людовик резко обернулся через плечо, чтобы, без сомнения, посмотреть на оставшуюся за столом Франсуазу. От короля волнами начали исходить недоверие и напряжение. Рене подавила довольную улыбку. Помолчав несколько секунд, Людовик наклонился к ней. — Уж не пытаетесь ли Вы сказать, что она как-то связана с отравлением моей супруги? — прошептал он почти на самое ухо девушки. — Я ничего не пытаюсь сказать, лишь размышляю, Ваше Величество, — Рене вновь расслабленно повела плечами. — Это ведь моя работа, как Главы королевских шпионов. — У мадам не могло быть никакого мотива, — покачал головой Людовик. — У мадемуазель де Понс Эдикур тоже не было никакого мотива, — Рене повернула к нему голову, встречаясь со взглядом ярких янтарных глаз. — И все же она пыталась отравить Вас. — Месть — это тоже мотив. Людовик скривил губы. Очевидно, что воспоминания о попытке покушения все еще его терзали. — Ее месть носила оттенок безумия, — Рене сверкнула глазами. — Ей нельзя было найти никакого логического объяснения. Король застыл, не найдя, что на это возразить. Часы разразились боем. Одиннадцать протяжных тревожных раз. — Ох, уже так поздно! — встрепенулась мадам Скаррон. — Mon petit roi, Вам пора готовиться ко сну. Я отведу его в покои, Ваше Величество. Людовик вновь медленно повернул голову к столу. Он некоторое время молчал, его челюсть была плотно сжата. Рене так же бросила взгляд через плечо. Франсуаза уже была на ногах и в растерянности взирала на притихшего короля. Неприятно, когда пьедестал уходит из-под ног, не так ли? Все внутри герцогини пело от радости. Король осушил бокал с остатками напитка из сухофруктов. — Если позволите, мы с мадемуазель де Ноай хотели бы поговорить с моим сыном наедине, мадам, — промолвил он, в голосе просквозила прохлада. — Отправляйтесь пока в его комнату и прикажите все подготовить. Я сам его приведу. Мадам Скаррон несколько раз растерянно моргнула, но быстро взяла себя в руки. — Конечно, Ваше Величество, — женщина присела в реверансе. — Я буду ждать Вашего прихода, mon petit roi. С этими словами она, мягко шурша юбками, покинула комнату. Дверь за ней закрылась с едва слышным щелчком. Рене позволила своему лицу расплыться в триумфальной улыбке. Король, окинув ее косым взглядом, прошел назад к столу и, отставив пустой стакан, опустился перед дофином на одно колено. — Опишите еще раз людей, которые разговаривали с Вами той ночью, сын, — он положил ладонь на щеку мальчика. — Как они появились в Вашей Комнате? Это очень важно. — Не помню. Я не видел, papa, — ребенок грустно вздохнул, словно бы почувствовав, что подводит отца. — Просто в какой-то момент они возникли будто бы из темноты… — АААААААААААААААААА!!! Голос дофина утонул в истошном женском крике, что разодрал стоящую в королевских покоях тревожную тишину. От него кровь застыла в жилах. Глаза дофина в ужасе расширились, а Людовик резко встал, обернувшись к двери. Звук шел из коридора, но теперь он затих. Различить можно было лишь невнятную странную возню. Механизм в груди Рене бился так сильно, что начало казаться, будто у нее пульсирует все тело. — Papa… — испуганно прошептал дофин. Ребенок в исступлении схватился за ткань королевской мантии отца. Людовик опустил руку на его плечо, но жест был скорее инстинктивным, чем осмысленным. Король продолжал, не отрываясь, всматриваться в дверь. — Помог… — оттуда донесся сдавленный отрывок мольбы. За ним последовал звук глухого удара. Рене вздрогнула. Несколько секунд было тихо, а затем: — ПОМОГИТЕ!!! Новый отчаянный женский крик наполнил собой стены и пространство, подчинил реальность. Герцогиня даже не заметила, что в очередной раз разодрала кожу на большом пальце до крови. Алая капля упала на паркет. — НЕТ! НЕТ! — Мадам! В коридоре застучали множественные быстрые шаги. Кто-то бежал. Группа людей. — За ним! Тома! Ален! — это был голос графа Манчини. — Быстрее, а то уйдет! — Да, капитан! — Кто-то, останьтесь с мадам! — вновь низкий тембр Жюля, но теперь затихающий вдали. — Усильте охрану королевских покоев! Топот одних шагов также сходил на нет. Другие же — приближались. Рене слышала четкий поспешный марш, стаккато каблуков о каменный пол. Вскоре оно оборвалось прямо около дверей. До ее слуха донеслось тихое мужское бормотание, сопровождаемое высокими нотами неудержимых рыданий. Следующий десяток секунд девушка была окружена лишь этими звуками, сквозь которые прорывалось ее тяжелое свистящее дыхание. Людовик отшатнулся от стола и медленно прошел несколько пье до дверей. Затем он застыл, кулаки короля плотно сжались, будто бы он принял решение. Его Величество обернулся через плечо и нашел глазами герцогиню. — Оставайтесь здесь, Рене, — твердо промолвил он. — Присмотрите за моим сыном. Я выйду в коридор. Дофин тут же отчаянно замотал головой из стороны в сторону и, сорвавшись с места, подбежал к отцу, обвивая его бедра своими руками. — Papa, не нужно… — испуганно лепетал мальчик, уткнувшись в бархат одежды Его Величества. — Пожалуйста, не уходите… — При всем уважении, мой король, но я должна быть с Вами, — Рене сделала шаг вперед и приподняла подбородок. — Александр обязательно сопровождал бы Вас. Теперь же это — моя обязанность. — Но мой сын… — Людовик неуверенно запустил пальцы в кудри дофина. — Мы оставим его под охраной швейцарского гвардейца, — девушка положила ладонь на плечо короля и успокаивающе провела по нему вверх-вниз. — Он точно защитит его лучше, чем я. Дофин поднял огромные темные глаза и умоляюще посмотрел на отца, вновь замотав головой из стороны в сторону. По щекам ребенка снова начали катиться одинокие капли слез. — Papa, не оставляйте меня… — выдавил он из себя. — Прошу. Пожалуйста!. Король тяжело вздохнул и, аккуратно высвободившись из объятий мальчика, сел перед ним на корточки. — Будьте сильными, Людовик, — он положил руку на плечо сына и крепко его сжал. — Вы останетесь под охраной. — Мне страшно, — мальчик судорожно всхлипнул. — Все будет хорошо. — Мама тоже всегда так говорила, — едва слышно прошептал дофин. — А потом ее убили. Рене резко отвернулась. Ее вновь начало мутить. Чудовище. Я — чудовище. В ушах шумело. Она смотрела на дверь, комната расплывалась перед ее глазами. Невыносимо сильно хотелось сбежать отсюда, но герцогиня заставляла себя стоять спокойно и прямо. Людовик вновь поднялся на ноги. Казалось, что прошла целая вечность. — Пройдемте, мадемуазель, — промолвил он загробным тоном и, не дожидаясь ответа, прошел к выходу. Рене тут же устремилась за ним, слыша за спиной жалобные всхлипы дофина. Король толкнул двери. Перед его покоями стояла целая процессия. Кроме привычных двух гвардейцев, что всегда охраняли королевскую комнату, в коридоре также, схватившись за оружие, находились четверо мушкетеров. — Ваше Величество! — мужчины встали по стойке смирно. — Доложите, что происходит, — выпалил король, обводя присутствующих строгим взглядом. — На одну из придворных дам напали прямо в коридоре, — выйдя вперед, тут же отрапортовал молодой мужчина в мушкетерской форме. — Она за углом. Жива и уже под защитой. Король искоса взглянул на Рене, словно бы спрашивая ее, действительно ли она хочет двигаться дальше. Девушка едва заметно кивнула. — Вы, месье, — Людовик повернулся к швейцарским гвардейцам. — Идите в покои. Присмотрите за моим сыном. Вы двое — за мной! Стрельнув глазами в сторону мушкетеров, король стремительно зашагал вперед по коридору. Массивная мантия, украшенная коричневым соболиным мехом, развевалась за его спиной одновременно тревожно и торжественно. Рене едва поспевала за его шагами. Мир все еще кружился перед глазами. Женские всхлипы становились лишь громче. Людовик свернул за угол. — Господи… — выдохнул он, замедлив шаг почти до полной остановки. На полу, упираясь одной рукой в его холодный камень, окруженная тройкой гвардейцев, на коленях сидела мадам Скаррон. Черная шаль съехала с ее головы, а темные волосы растрепались, вольно опадая по трясущимся плечам. Ее лицо блестело от слез. Другой рукой женщина держалась за шею, разминая кожу, которая местами казалась воспаленной и багровой. Франсуаза подняла заплаканные глаза, услышав их приближающиеся шаги. — Мой король... — слабо пролепетала она и тут же потупила взор. Отведя ладонь от шеи, дрожащими пальцами женщина попыталась нацепить шаль назад на голову, но тело отказывалось ее слушаться. Как бы она ни старалась, рука раз за разом срывалась, пока черная шелковая ткань не опала на пол. Громко всхлипнув, мадам Скаррон сдалась, окончательно поникла, опустила голову еще ниже, будто бы стыдясь. Теперь на ее шее можно было рассмотреть отчетливые кровоподтеки. Некоторые уже начали синеть. Рене неосознанно потянулась к платку на своем горле и поправила его, натянув еще выше. Людовик медленно осел на пол возле Франсуазы. — Что произошло, мадам? — мягко прошептал он, аккуратно дотронувшись до руки женщины. — Я слышал Ваши крики… — Он напал на меня… — ее голос звучал хрипло. — Душил… Человек без лица… — Без лица? Стоило этим словам сорваться с губ короля, как по коридору пробежал сквозняк. Пламя свечей дернулось. Тени заплясали по стенам. Рене обхватила себя руками. Франсуаза несмело подняла голову. — Исчадие ада… Дьявол… — лицо женщины исказилось от ужаса. — Он был в капюшоне, но за ним скрывалась лишь темнота и смерть. В пустоте горели ледяные глаза. Господи! Ее речи ушли в хрип. Всхлипы неконтролируемо вырывались из горла, а новые ручьи слез потекли по щекам. Плечи Франсуазы затряслись еще яростнее. Людовик подсел ближе и аккуратно прижал ее голову к своей груди, поглаживая по волосам. Женщина вцепилась в ткань его камзола, судорожно сжимая ее в руках. Огонь ревности полоснул по бездне внутри Рене, но ощущение оказалось смазанным. Зачахло из-за окутывающего ее страха. — Где он теперь? — промолвил Людовик, пропуская темные волосы женщины сквозь свои пальцы. — Убежал, когда появился капитан Манчини и его люди, — пробормотала мадам Скаррон в грудь короля. — Где сейчас Жюль? — Кинулся за ним вместе с двумя мушкетерами. Да сохранит Господь их души! Франсуаза мягко отстранилась от Людовика и вновь подняла на него голову, заглянула в глаза. Ее ладонь еще сильнее сжалась на его камзоле. — Это был Дьявол, мой король, — голос женщины звучал отчаянно и страстно. — Дьявол! Она быстро перекрестилась и, прикрыв глаза, забормотала под нос молитву: — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да придет Царствие Твоё, да будет воля Твоя и на земле, как на небе… — …хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, — присоединился к ней Людовик, его взгляд был полон сочувствия и тревоги. — И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. — Аминь… — прошептала мадам Скаррон и, раскрыв веки, слабо улыбнулась. — Аминь, — вторил ей Людовик. Он ласково погладил женщину по плечам и покачал головой из стороны в сторону. — Бедняжка… Вы так дрожите, — выдохнул король. — Я помогу Вам подняться. Негоже женщине Вашего положения сидеть на полу. Король встал на ноги и предложил Франсуазе руку. Она с готовностью вложила свою ладонь в его, и Людовик тут же потянул ее наверх. Женщину пошатывало, но она удержалась на ногах. Его Величество бережно убрал черную смоляную прядь с ее лица, заправляя ей за ухо. — У Вас такие красивые волосы, мадам, — промолвил он, не спуская с Франсуазы глаз. — Открывайте их чаще, прошу. — Если это будет уместно, мой король, — женщина зарделась и скромно опустила голову. — Отныне — уместно. Людовик продолжал удерживать руку у ее лица, никого не стыдясь, у всех на виду. Демонстративно. Ему было плевать на стоящих в коридоре гвардейцев или реакцию своей maîtresse en titre. Рене сжала челюсть, зубы сводило от злости. Она представила, что бы случилось с ней, если бы она посмела так открыто выразить кому-то свою симпатию. Потеря репутации, пересуды, сплетни. И женский монастырь. Тошнота подступала к горлу. Людовик повернул голову к гвардейцам. — Месье, пожалуйста, отведите мадам в ее покои и останьтесь у ее дверей сегодня ночью, — властно распорядился король, а затем вновь вернул свое внимание к Франсуазе. — С этого дня Вашу комнату будут охранять наравне с моей, моего сына и мадемуазель де Ноай. Я распоряжусь, чтобы каждодневно проверяли Ваши напитки и еду. И, боюсь, завтра Вам все же придется пропустить проповедь епископа де Матиньона. В путешествиях Вас отныне также будут сопровождать гвардейцы. Но для того, чтобы это организовать, мне потребуется больше времени. Приношу свои извинения, я осознаю, как для Вас была важна эта поездка. — Я… понимаю, Ваше Величество, — Франсуаза несмело нашла ладонь Людовика и крепко ее сжала. — Благодарю Вас, мой король, за Вашу доброту и участие. — Ступайте. И постарайтесь заснуть. Словно бы нехотя, Его Величество сделал шаг назад, выпуская лицо женщины. Та присела в реверансе и тут же, по-прежнему чуть пошатываясь, подошла к гвардейцам. Те обступили ее с двух сторон. Рене наблюдала за Франсуазой, а в голове стучала всего одна, но очень громкая мысль. Нужно все отменить. Немедленно. Нужно связаться с лесником. Теперь любая попытка нападения на мадам Скаррон была бы чревата слишком большими рисками. Стоило выждать. Отойти в тень. Затаиться. Как хищница. — Будьте начеку, — строго наказал гвардейцам Людовик. — Если с мадам что-то случится, отвечать будете головой. — Ваше Величество, — мужчины твердо кивнули. А затем начали идти вперед по коридору, уводя испуганную и дрожащую женщину за собой. Людовик смотрел ей вслед, нервно заламывая пальцы. Порой — до хруста. Через десяток секунд небольшая процессия скрылась за углом. Прошло еще несколько тягучих мгновений, прежде чем король повернулся. Рене встретилась с ним взглядом. Его Величество выглядел одновременно разъяренным и усталым. Людовик подошел к ней. — Думаю, это нападение ставит крест на любых наших подозрениях, — прошептал он. — Тот, кто убил мою жену и Александра, продолжает охотиться за приближенными ко мне людьми. Мужчина это или женщина, как твердит мой сын, но этот кто-то определенно пытается избавить меня от моего привычного круга. — Как Вы думаете, какова его цель, Ваше Величество? — Рене убедилась, чтобы ни один мускул на ее лице не дрогнул. — Ослабить меня. Запугать. Не знаю… — король раздраженно выдохнул, его ноздри начали раздуваться. — Это то, что должны выяснить Вы, мадемуазель. Это была работа Александра. А теперь — и Ваша. Рене едва не сделала шаг назад. Король впервые смотрел на нее так… отстраненно. Словно перед ним стояла не она — его любовница, а кто-то чужой — не женщина, не человек и даже не прекрасное отражение. Скорее, что-то неодушевленное. Инструмент, всего лишь роль. Глава шпионов. Женская версия Александра. Его замена. Герцогиня сглотнула, горло неприятно сжалось. — Я не подведу Вас, Ваше Величество, как не подвел бы и он. Она даже не смогла толком осознать, когда открыла рот — собственный голос будто бы лился со стороны. Издали вновь начал доноситься звук шагов. Снова четкое выстукивание каблуков о каменную кладку. Вскоре из-за угла появился Жюль. — Ваше Величество! — тут же выпалил граф Манчини, ускоряясь. За его спиной шли еще двое мушкетеров. Король резко обернулся к ним. Рене приблизилась к нему и встала по правую руку. — Вы поймали его? — выпалил Людовик, в интонации промелькнула нотка надежды. — Значит, Вы уже в курсе ситуации, сир? — тяжело дыша, промолвил Жюль и удивленно приподнял брови. — Граф Манчини, прошу, не испытывайте мое терпение… — Простите, Ваше Величество, — новоиспеченный капитан мушкетерского корпуса и швейцарской гвардии неловко переступил с ноги на ногу. — Не поймали, к сожалению. — Вы дали ему уйти? — прошипел Людовик сквозь зубы. Рене заметила, как стоящие за спиной Жюля мужчины настороженно переглянулись. Сам граф Манчини облизал губы, с трудом сохраняя с Людовиком зрительный контакт. — Происходит нечто странное… — неуверенно прошептал капитан. — Что Вы имеете в виду, месье? — король, казалось, уже едва сдерживал гнев. Герцогиня перехватила новую порцию странных переглядок между мужчинами. Жюль напряженно молчал. Возникло ощущение, что он усиленно подбирал слова, которые позволили бы ему как можно лучше и четче объяснить ситуацию. Наконец, словно бы решившись, он глубоко вдохнул. — Мы с моими парнями гнались за негодяем. До него оставалось не более нескольких десятков пье. Он свернул за угол. Ален, Тома и я, спустя пару секунд, — тоже. Но, когда мы влетели в соседний коридор, его там уже не оказалось, — граф Манчини озадаченно нахмурился. — Это была длинная галерея в восточном крыле. Он не успел бы добежать до угла так быстро. Злоумышленник словно… — ...провалился сквозь землю, — выпалил мушкетер с пышными каштановыми усами. — Или прошел сквозь стены, — поддержал его напарник. — Просто растворился в воздухе. Мы обшарили каждую нишу в той галерее — его нигде не было. — Я даже предположил, что он мог выпрыгнуть из окна, — кивнул Жюль. — Но все рамы оказались запертыми. Король закинул голову к потолку и обессиленно зарычал. Самообладание окончательно покинуло его. Затем он начал мерить ширину коридора быстрыми шагами. Людовик несколько раз открывал и закрывал рот, словно бы пытаясь что-то спросить, но каждый раз останавливая себя. — Как выглядел мужчина, за которым Вы гнались? — выпалил он лишь через достаточно продолжительное время. — Высокий, стройный, в длинном черном плаще с капюшоном, — четко и быстро ответил Жюль, но Рене уловила момент, когда его глаза метнулись немного в сторону. Король резко остановился и в неверии посмотрел на графа Манчини. — Это все отличительные признаки? — Людовик ошарашенно всплеснул руками. — Не совс… Мушкетер с пышными усами осекся, перехватив предупреждающей взгляд своего капитана. — Что такое? — Его Величество тут же обернулся к мужчине. — Боюсь, что Тома перенервничал и сейчас передаст Вам не совсем адекватную картину действительности, — граф Манчини сделал уверенный шаг вперед. — Это неточная информация, Ваше Величество. — Что Вы хотели мне поведать, месье? — не слушая Жюля, король прищурил глаза. Словно бы смутившись от такого пристального внимания, мушкетер неловко поправил полы своего камзола и, еще раз переглянувшись с напарником, быстро выпалил: — Один раз он обернулся на бегу. И… — И? — нетерпеливо переспросил Людовик. — Я не увидел под капюшоном лица, — голос Тома дрогнул. — Лишь бледно-голубые глаза сверкнули во тьме. — Чертовщина какая-то… — пробормотал второй мушкетер и перекрестился. Король застыл, а коридор погрузился в тишину. Жюль одарил Тома еще одним недовольным взглядом, а тот потупил глаза в пол. Людовик отошел к стене и, скрестив руки перед грудью, начал отсутствующе глядеть в ее каменную кладку. — Возможно, мадам Скаррон была права, когда говорила, что это происки сил Ада, — пробормотал Его Величество. — Возможно, Версаль был проклят в тот момент, когда здесь пролилась кровь невинных. Моя жена. Александр… Голос короля дрогнул, а перед глазами Рене словно бы рушилась вся действительность. Даже та, которая стала для нее привычной лишь за последние две недели. Ей казалось, что она стоит в центре коллапса, отчаянно пытаясь вцепиться руками в осколки рассыпающегося перед глазами мира. Раньше необъяснимые появления Александра были заметны лишь для нее одной — теперь же они выскользали из тени, всплывали на поверхность. Выходили из-под контроля, пусть и весьма ограниченного. Девушку вновь начало трясти. Словно почувствовав это, король обернулся и одарил ее обеспокоенным взглядом. — Граф Манчини, отведите герцогиню Марли в ее покои, — спустя мгновение распорядился Людовик. Жюль с готовностью кивнул. Его Величество быстро прошел к Рене и взял ее руки в свои. И ей бы хотелось сделать вид, что все нормально, но ложь никак не желала достигать разума. В движении короля не было ни нежности, ни какой бы то ни было эмоции. Скорее привычка. Женский монастырь все ближе. Рене заглянула в его глаза. В них тоже не оказалось ни капли настоящего чувства или теплоты. Только тревога. — Пообещайте мне, что не покинете своих покоев этой ночью, моя Аврора, — промолвил король, тон был почти безразличным. — Обещаю, Ваше Величество, — так же механически ответила Рене. — Встретимся на утренней проповеди, — он тут же выпустил ее руки и сделал шаг назад. — Продолжайте поиски, месье. Мы должны найти этого негодяя. Я не успокоюсь, пока Версаль вновь не станет местом, где каждый сможет почувствовать себя в безопасности. Нам нужно перевернуть эту трагическую страницу смертей и несчастных случаев. — Конечно, Ваше Величество, — Жюль поклонился. — Мы перероем все во дворце вверх дном, как только я провожу герцогиню в ее комнату. Сухо кивнув и больше не сказав ни слова, Людовик отвернулся и зашагал назад к своей спальне. Рене не стала провожать его взглядом. В ней поселилось странное принятие. Любви и обожания больше не будет. Что ж, пускай. Но она превратит привычку Его Величества в необходимость. А необходимость — в нужду. Кивнув графу Манчини, герцогиня, вздернув подбородок, начала идти вперед по коридору. Жюль догнал ее, пристроившись по левую руку девушки. Ладонь капитана напряженно опустилась на рукоять мушкета, который он держал на поясе. Как глупо. Рене скривила губы. Нельзя убить того, кто уже и так мертв. Ей казалось, что граф Манчини пытался заговорить, но слова не шли. Они двигались молча. Коридоры мелькали, сливались в одну сплошную ленту. Придворные уже успели разойтись по своим комнатам. Пространство Версаля казалось пустынным. — Мои люди напугали Вас, Ваша Светлость? — все же решился нарушить тишину капитан мушкетеров. — Как минимум озадачили, — аккуратно ответила Рене. — Вы тоже видели человека без лица? Она искоса взглянула на графа. Его челюсть напряглась. Он слегка оскалился и покачал головой. — Признаюсь, нет. Но я бежал позади всех, поэтому мог упустить этот момент, — мужчина мрачно хмыкнул. — Поверить в подобное… трудно. Да, и не хочется. — Понимаю Ваши чувства, месье. Они уже шли по коридору, где располагались ее покои. Девушка видела стоящих у дверей гвардейцев. Граф Манчини подвел ее к ним. — Доброй ночи, Ваша Светлость, — Жюль обернулся к герцогине и слегка поклонился. — Завтра я выделю на охрану Вашей комнаты своих лучших людей. Думаю, что король ожидает от меня не меньшего. — Благодарю Вас, граф Манчини, — Рене присела в реверансе. — Надеюсь, что сегодня Вам все же удастся выспаться, несмотря на поиски. Жюль лишь грустно улыбнулся и слегка кивнул ей. Девушка склонила голову в ответ, а затем отвернулась и скрылась за дверями своей комнаты, плавно закрывая их за собой. Сидящая в кресле Элиза поспешно встала и отложила в сторону белую ткань и иголку с продетой в нее ярко-красной нитью. Рене успела заметить на материале вышитый цветок мака. — Ваша Светлость, прикажете подготовить Вас ко сну? — служанка сделала несколько шагов к ней. — Чуть позже, — промолвила герцогиня, голос звучал совершенно мертво. — Сейчас найдите Клода. Мне нужно срочно с ним переговорить. — С Вами все хорошо, Ваша Светлость? — обеспокоенно спросила девушка. — Вы так бледны. — Срочно, Элиза! — рявкнула Рене, разъяренно сверкнув на нее глазами. Служанка вздрогнула всем телом и тут же кинулась к выходу в коридор, путаясь в юбках своего простого платья. — Сиюминутно, — пролепетала она на бегу. Герцогиня ее уже почти не слышала. До сознания с опозданием донесся щелчок захлопнувшейся двери. На негнущихся ногах девушка подошла к письменному столу и уперлась в него руками. Она опустила голову. Взгляд упал на нож для вскрытия конвертов, который так и остался лежать на том же месте, где она его и оставила. Пламя свечей плясало на его холодной поверхности. Совершенно чистой. На лезвии не было ни единой капли крови. На поверхности стола — тоже. Рене тихо рассмеялась. — Значит, это символ окончания перемирия? Не смогли даже лично мне о нем сообщить? — горько прошептала она. — Решили устроить спектакль? Показать себя другим, но не мне? В голос прокралась обида. Рене обернулась, осматривая комнату. Конечно, она была пуста, но герцогиня уже чувствовала на себе его взгляд. Губернатор был здесь. Она просто знала это. — Явитесь, Александр, — твердо промолвила Рене. — Явитесь… Ответом ей стала тишина. Герцогиня выждала еще немного времени, но ничего не изменилось. Лишь угли чуть потрескивали в камине. Злость поднималась в душе. — Явитесь! Ее оглушающий крик пронзил пространство. Высокий, разъяренный и отчаянный. А затем Рене услышала низкий мрачный смех, и ее сердце яростно заколотилось в груди. — Вы думаете, что вправе что-либо от меня требовать, mon papillon? — бархатный баритон Александра заструился сквозь стены. — Да, — процедила Рене сквозь зубы. — Вправе. — Вы уверены, что хотите того, о чем просите, Ваша Светлость? — он почти в открытую насмехался. — Что действительно хотите этого? Что справитесь? — Уверена. — Осторожнее со своими желаниями, — Александр хмыкнул. — Желание… — прошептала герцогиня, чувствуя, как жар охватывает все тело. Желание видеть его. Желание слышать его. Желание ощущать его прикосновения. Его взгляд. Желание присвоить его себе. Желание растерзать его. Желание дать ему сгубить себя. Желание… Что со мной? Ее трясло все сильнее и сильнее. Холодный пот выступил на лбу. В дверь постучали. — Заходите, — хрипло прошептала Рене, выныривая из своего забытья. В комнату вошел Клод. Привычно расслабленно, но сейчас его вид был еще более небрежным, чем обычно. Видимо, Элизе пришлось вытягивать его из постели — волосы мужчины были взъерошены, одежда наспех застегнута. Сама служанка испуганно выглядывала из-за его плеча. — Вы хотели меня видеть, Ваша Светлость? — невозмутимо поинтересовался Клод. Заставляя себя сфокусироваться на информаторе, Рене медленно подошла к нему. — Месье, срочно свяжитесь с лесником, — прошептала она, язык еле двигался. — Прогулка отменяется, сейчас это делать слишком опасно. Для всех нас. Информатор медленно кивнул, прищурившись и чуть прикусив щеку. Клод был догадливым. Повторять дважды ему никогда не требовалось. Редкое качество. Ценное. — Понял, — мужчина понизил голос. — Как поступить с суммой, которую Вы уже ему выплатили? — Пусть останется у него, — твердо ответила Рене. — За молчание. И в знак нашего возможного будущего сотрудничества. Только бы ничего не всплыло. Ее грязные тайны должны были остаться на дне Сены, как и герцог де Роган вместе с измазанным кровью Александра ножом для вскрытия конвертов. — Свободны, — прошептала герцогиня, отвернувшись. Следующие полчаса прошли в тумане небытия. Рене не помнила, как Клод покинул комнату, как Элиза помогала ей раздеваться. Не поняла, как оказалась в постели, не зафиксировала, как служанка загасила свечи и камин, как скрылась за дверью своей коморки. Просто в какой-то момент герцогиня осталась одна в темной спальне, безразлично лежа на боку и глядя в одну точку на полу. Она ждала шагов за спиной, но их все не было. Рене закусила губу. Тишина и пустота давили. Придите. Придите. Придите ко мне. Голова раскалывалась. Ну же. Но ничего не происходило. Девушка раздраженно села в постели, водопад огненных волос заструился по плечам. Возможно, Александру нужно более явное приглашение. Не давая себе передумать, Рене резко встала и, спустив с плеч тонкие шлейки, позволила почти невесомому шелковому ночному платью опасть вниз. Прохладный воздух окутал обнаженное тело, заставляя кожу покрыться мурашками. Мрак стоял кромешный. Герцогиня почти наощупь дошла до окна и рывком раскрыла тяжелые гардины, впуская в комнату деликатное сияние полумесяца. Спальня окрасилась серебром. Продолжая дрожать, Рене медленно вернулась в постель. Бедра чуть покачивались. Зазывающе. Соблазнительно. Он придет. Он обязательно придет. Он не сможет удержаться. Девушка опустилась на простыни. Вновь повернулась на бок, зная, какой глубокий и манящий изгиб сейчас формирует линия ее талии и бедер. Она медленно провела одним пальцем от колена к тазовой кости. В комнате скрипнула половица. Рене затаила дыхание. Шаг. Еще шаг. Сзади. Кто-то приближался. Ее живот тут же скрутило сильнейшим спазмом. Не то от страха, не то от предвкушения. Звуки затихли совсем рядом — с другой стороны кровати. Воздуха не хватало, во рту пересохло. Почему он медлит? Нетерпение сводило с ума, хотя герцогиня даже не могла толком себе объяснить, чего ждет. Благоухало корицей и ванилью. Сердце готово было разорваться от этого аромата. Осталось только желание. Настойчивое. Ненасытное. Невыносимое. Она сжала ладонью мягкую кожу своего бедра. За спиной прогнулась перина, зашуршали простыни. Рене четко ощутила рядом присутствие еще одного человека. Точнее, уже не человека. Сейчас он дотронется до меня. Но Александр опять обманул ее ожидания. Все вновь застыло. С губ девушки сорвался свистящий выдох. Минуты шли, а она боялась обернуться. И теперь даже знала, почему. Она не смогла бы вынести вида пустой постели. Рене зажмурилась, пытаясь собраться с мужеством. Раз. Два. Три. Герцогиня резко перевернулась на другой бок, и ее обнаженная грудь тут же соприкоснулась с плотной и гладкой, очень приятной тканью. Соски моментально налились кровью и отвердели. Герцогиня резко распахнула веки. Она увидела его. Александр лежал на спине, немигающе глядя в потолок. Серебряный свет полумесяца очерчивал его благородный профиль, изящную линию подбородка, чувственные губы, терялся в длинных ресницах. Губернатор был облачен в темный плащ с высоким воротом, надетым поверх черной шелковой рубашки. Ее верхние пуговицы оказались расстегнутыми, открывая вид на бледную кожу мускулистой груди. Одна рука Александра была заведена за голову, вторая — вытянута вдоль корпуса. Ладони прикрывали темные кожаные перчатки. Губернатор не спешил начать разговор. Не двигался. Его грудь не вздымалась. Совершенный. Отстраненный. Мертвый. Рене тяжело сглотнула. — Даже не взглянете на меня? — хрипло прошептала она. Никакой реакции не последовало. Лицо Александра осталось идеально-безмятежным и безучастным. Словно он и не слышал ее вовсе. Или же не преодолел до конца Завесу, что разделяла их миры. Возможно, губернатор пропал из мира живых так надолго, что ему необходимо было теперь адаптироваться. Рене подалась грудью сильнее вперед — холодный материал его плаща защекотал кожу. Одну лодыжку девушка плавно опустила на его бедра. Провела по ним вверх и вниз. Александр никак не изменился в лице, продолжая безучастно рассматривать потолок. — Что же, так и будете делать вид, будто я — пустое место, как и при своей жизни? — Рене не отводила взгляда от его профиля. Она опустила одну руку на живот губернатора, чувствуя пальцами напряженный и твердый каркас мышц. Герцогиня начала медленно скользить ладонью по струящемуся шелку его рубашки. — Вы недавно спросили меня, кто Вы, — Рене не узнавала свой голос, он был таким низким и темным. — Думаю, я поняла. Ей хотелось запустить пальцы под ткань его одежды, прикоснуться к его коже, очертить рельеф его мускулатуры, дотронуться до того места, где когда-то билось его черное сердце. Рене тянулась к раскрытому воротнику рубашки губернатора, и чем ближе она была, тем жарче ей становилось. Тем все более невыносимо и остро пульсировало между ног. Герцогиня сжала бедра и едва не застонала от охватившей ее волны ощущений. Пальцы коснулись бархата его кожи. Она была приятно прохладной. Александр дернул рукой так резко, что Рене даже не успела зафиксировать этого движения. В один момент она все еще была за его головой, а в другой — губернатор с силой сжимал ее кисть, переплетая их пальцы вместе, несмотря на грубую массивную кожаную перчатку, в которой спрятал ладонь. — Вы слишком материальны, чтобы быть призраком, Александр, — Рене криво усмехнулась. — Я чувствую Ваши прикосновения каждый раз. Я видела следы Ваших рук на ее шее. Кровоподтек под ухом девушки начало заунывно тянуть. Губернатор, продолжая смотреть четко вверх, отвел ее кисть от своей груди. Рене не сопротивлялась. Он потянул ее руку выше — к своему плечу, но остановился в нескольких дюймах от него. — Вы демон. Особый демон, — девушка облизала пересохшие губы. — Ведь я боюсь Вас, ненавижу Вас, но при этом же… жажду Вас. Ей показалось, что его глаза вспыхнули голубоватым пламенем во тьме. Тем самым, о котором говорили мадам Скаррон и Тома. Герцогиня еще раз провела лодыжкой по бедрам губернатора, ощущая особую вязкую влагу меж своих ног. Александр дернул ее руку выше, теперь ладонь девушки была у его лица, а Рене прижалась еще сильнее к телу губернатора. Уже почти наполовину взобралась на него. — И чем больше я ненавижу Вас, тем сильнее мой голод, — тяжело дыша, прошептала она, уже не понимая, к чему эти откровения, от которых ее щеки начали гореть, словно костер в ночи. — Тем мне невыносимее. Вы околдовали меня. Это проклятие. Уголок губ Александра потянулся вверх. Первое изменение на его застывшем, словно мрамор, лице, которое уже было не более, чем в одном пье, от ее. Близко, но недостаточно. — Вы суккуб, — едва слышно промолвила Рене. Сердце больно ударилось в груди. Александр медленно повернул к ней голову, заглянул прямо в глаза, а ей тут же показалось, что она разучилась дышать. Демон. Точно демон. Пугающий и притягательный. — Неужели? — губернатор изогнул бровь, мед его баритона проник в самую душу. — Да. — Пусть так, — он хмыкнул. — А кто же тогда Вы? Чудовище. Подобное тянется к подобному. Рене молчала, но, видимо, Александр смог считать ответ в ее глазах, потому что улыбка губернатора стала шире. — Зачем Вы это сделали? — прошептала Рене. — Я ведь знаю, что это были Вы. Зачем напали на нее? Во взгляде мужчины промелькнула странная эмоция. Жалость? Умиление? Сочувствие? Она причудливо контрастировала на фоне его сардонического оскала. — Потому что я больше не позволю Вам никого убить, Рене, — вкрадчиво промолвил губернатор, будто бы объясняя что-то очевидное ребенку. Александр отпустил ее руку и положил ладонь на лицо девушки. Деликатно и бережно. Черная кожа перчатки холодила ее щеку. — Кто бы ни стал Вашей следующей целью — я помешаю этому, — мужчина мягко проскользил большим пальцем по ее губам, едва касаясь их. — Смерть не изменила ровным счетом ничего. Я по-прежнему служу Франции. Рене накрыла его руку своей. Не разрывая зрительного контакта, она начала вести ее ниже, вдавливая в свою кожу. Теперь уже не сопротивлялся он. В его взгляде посреди холодного синеватого льда застыли вызов и любопытство. Девушка громко дышала. — Я ведь тоже часть Франции. Она остановила движение их рук на центре своей груди, чуть выше ложбинки. — Живая, дышащая, пульсирующая ее часть, — герцогиня отпустила его ладонь и, проведя по изгибу высокого лба мужчины, зарылась пальцами в его густые черные волнистые волосы. — Слышите? Чувствуете? Почему Вы желаете спасти всех, кроме меня? Его рука внезапно сместилась вправо, накрыв ее грудь. Он резко сдавил. Сильно. До боли. Оставляя агрессивные красные следы. Не пожалел ее, даже не попытался унять свою ярость. Рене смогла из последних сил сдержать громкий стон, лишь закусив щеку изнутри. Бедра неконтролируемо подались вперед. Она сжала локоны Александра в кулаке, надеясь, что доставит ему хотя бы частицу такого же страдания, которое он дарил ей, но его лицо осталось невозмутимым, если не сказать воодушевленным. Возможно, ему нравилась боль. Возможно, ей — тоже. — Но ведь это и не жизнь, mon papillon. Спасать здесь нечего, — расслабив свою хватку, Александр аккуратно несколько раз обвел яркую окружность ее ареолы указательным пальцем. — Тут, внутри Вас — только пустота. И тьма. Его голос звучал нежно и убаюкивающе, несмотря на страшные слова. Шершавая кожа перчаток несколько раз прошлась по ее соску. Александр задумчиво прокрутил его между указательным и большим пальцами, наблюдая за реакцией девушки. Рене тяжело выдохнула, вновь подавшись бедрами ему навстречу. Плотный комок нервов прямо над входом в ее лоно соприкоснулся с тканью брюк губернатора, оставляя на них вязкий влажный след. Из горла вырвался хриплый грудной стон. Криво усмехнувшись, Александр зажал ее чувствительную плоть. — Вы умерли в тот момент, когда убили меня, Ваша Светлость. Остальное — лишь предсмертная агония, — мужчина мрачно хмыкнул. — Но, кажется, она Вам нравится. Не так ли? Губернатор резко дернул ее зажатый между его пальцами сосок на себя. Рене оглушительно простонала, забыв о любой осторожности. Девушка задрала голову, обнажая шею. Пусть оставит новые отметины. Пусть не жалеет. Пусть растерзает ее. Я заслужила. Я — чудовище. Натяжение в груди лишь усилилось. Александр стиснул пальцы крепче, тянул к себе еще сильнее. Безжалостнее. Острая боль разливалась по телу вместе с совершенно незнакомым доселе губительным яростным наслаждением. Герцогиня судорожно вцепилась ладонью в лицо Александра, пытаясь заставить его приникнуть к ее горлу. Запустить в него зубы. Окончательно отравить ее собой. Губернатор наконец-то подался вперед. Да. Да. Да. Рене еще сильнее выгнула шею. От жара кружилась голова. — Не переживайте, — прошептал Александр в ее кожу, холодные губы играючи прошлись по подбородку девушки. — Я буду с Вами до конца. Он резко выпустил ее грудь и властно положил ладонь ей на щеку, заставляя опустить голову. Рене сопротивлялась, протестующе стонала. Но Александр был сильнее. Он всегда продавливал ее волю. Всегда получал свое. Их взгляды встретились, его лицо было так близко. — Я поймаю Ваш последний вздох, mon papillon, — губернатор нежно провел по ее скуле пальцами. — Своими губами. Изопью Вас до дна. Вы прелестны на вкус. Дюймы между ними таяли, а время замедлялось. Сердце стучало в каждой части ее тела. Она вся превратилась в один сплошной бьющийся механизм. Рене приоткрыла уста, готовая принять его. Вобрать его. Сделать его своим. И самой стать — его. Казалось, что вся ее жизнь зависела от этого одного поцелуя. Или, быть может, смерть. Скрипнули петли. Рене даже не могла понять, как этот звук смог прорваться сквозь пелену ее воспаленного разума. — Ваша Светлость, с Вами все хорошо? — через такой же плотный туман до девушки донесся сонный голос Элизы. — Я услышала звуки. Герцогиня в ужасе застыла. В разуме зажглись огни тревоги. Они орали на нее, что нужно срочно столкнуть Александра с кровати, пока его не заметили. Укрыться, чтобы никто не обратил внимания на ее полную наготу. Скрыть следы своих грехов, своей порочности, своей тьмы. Но тело не слушалось. Рене лишь трясло от страха. Сзади послышались шаги. Элиза вошла в комнату. Герцогиня зажмурилась, надеясь, что таким образом сможет отогнать от себя реальность. Александр же расхохотался. Его объемный низкий смех разливался по покоям, полный удовольствия и наслаждения, а по щекам девушки неконтролируемо начали катиться слезы. Она лишь вцепилась рукой в ткань рубашки на груди Александра, в порыве какого-то необъяснимого безумия ища в этом поддержку. — Ваша Светлость, Вас лихорадит? Обеспокоенный голос Элизы звучал совсем рядом. Прямо над ней. Герцогиня беззвучно всхлипнула. Все казалось нереальным. Александр продолжал хрипло смеяться. Вопрос служанки был совершенно нелепым на фоне происходящего. Словно Рене не лежала совершенно обнаженной возле мертвого губернатора. Словно ничего необычного не происходило. Элиза приподняла покрывало и бережно укрыла им нагое тело герцогини. Рене в ошеломлении раскрыла веки. Она не видит и не слышит. Даже сейчас. Шаги служанки начали удаляться, пока вновь не скрипнули петли и дверь коморки не закрылась с легким щелчком. Что со мной? Новый судорожный всхлип вырвался из горла герцогини. Смех Александра затих. — Ш-ш-ш-ш-ш. Не дрожите, — он ласково погладил ее по голове. — Не дрожите так сильно, mon papillon. Все худшее уже произошло. Рене подняла на него голову. Из-за стоящих в глазах слез его лицо расплывалось. — Вы ведь можете целовать меня на виду у всех, — прошептала девушка. — Можете даже овладеть мною. Никто не увидит. — А Вы бы хотели? Хотела бы. Рыдания начали душить ее лишь сильнее. Хотела бы безумно. Потому что я и сама безумна. Рене сжала кулак на ткани его рубашки. Так сильно, что раздался треск — материал порвался. Александр, немного усилив хватку на ее волосах, резко притянул девушку к себе. Ее разгоряченный лоб уткнулся в его выступающие ключицы. Рене прикоснулась губами к его груди. — Вы суккуб, — промолвила герцогиня, глотая слезы. — Суккуб. — Молитесь о своих желаниях, Рене, — Александр медленно и тягуче поцеловал ее в макушку. — Возможно, когда-нибудь я дарую Вам то, чего Вы так сильно хотите. Его голос тонул в низком шуме, а образ — в мерцании ярких огней, пока не исчез окончательно. Девушка падала в бездну, окруженная разноцветным сиянием. Волосы развевались, били ее по лицу, но ей было все равно. Она была абсолютно расслаблена. Слезы высыхали на ветру. Воздух благоухал цветами и сладостью — роза, жасмин, ваниль, корица. Герцогиня поняла, что начинает улыбаться. Этот полет на дно казался таким прекрасным. В какой-то момент падение замедлилось. Девушка просто зависла в пространстве. — Рене. Мягкий баритон за ее спиной отозвался многократным эхом, хотя вокруг не было ни единой стены, от которой он мог бы срезонировать. Герцогиня резко обернулась. Александр стоял в нескольких сотнях пье от нее. Вместо одежды его тело было укутано в густые черные клубящиеся тени. Он улыбался, темные локоны колыхались на легком ветру. Губернатор протянул руку ладонью вверх. Приглашая ее. Призывая ее. Рене растерянно посмотрела под ноги — под ними была лишь темнота. Она в испуге подняла глаза. Улыбка Александра стала шире. — Не бойтесь, mon papillon. Вы не упадете. Это финальная точка, — промолвил губернатор, мрачно и низко. — Идите ко мне. Я жду Вас. Ждал всегда. И буду ждать вечно. Не спуская с него опасливого взгляда, Рене сделала аккуратный маленький шаг вперед. Ощущение было странным — под ней по-прежнему ничего не было. Она словно бы шла по воздуху. Следующий шаг стал более уверенным. Рене ускорилась, пока не начала бежать. Она почти влетела в объятия Александра, а он принял ее с той же жаждой и страстью, с которой она стремилась к нему. Губы порывисто потянулись к губам. От долгожданного соприкосновения огни вокруг засветили ярче, начали закручиваться вокруг них в водоворот. В вихрь. Наверное, это и было то самое место, откуда они пришли. Где начинался и заканчивался цикл их обоюдной прекрасной ненависти. Безвременье. Ядро мира. Альфа и омега. Ничто. Руки терзали плоть, царапали до крови, губы впивались в губы. На языке стоял привкус железа. Притягивая девушку еще сильнее к себе, Александр резко заполнил ее, а Рене вскричала, откинув голову назад. Глаза расширились в изумлении. Такая цельность. Такая завершенность. Тени губернатора начали окутывать ее снаружи и внутри, пока из носа герцогини не принялся выходить черный густой дым. Александр овладевал ею все быстрее и яростнее, оставляя кровавые следы на нежной коже, пока они парили в чертогах своего небытия. Из его горла вырывались низкие хриплые звуки. Музыка для ушей. Услада. Глаза губернатора светились льдом во тьме. Он улыбался, и мерцание огней отражалось на его клыках. Александр властно схватил ее за подбородок. Ему не нужно было слов — Рене и так понимала, что он от нее хочет. Смотрите на меня. И она не могла отвести от него глаз, следила за блаженством, что овладело каждой клеткой его тела, видя свое отражение в бездне его огромных зрачков. Она выглядела такой счастливой. Александр входил в нее все бешенее, удерживая девушку в воздухе. В невесомости. И не было ничего приятнее этого чувства, не было наслаждения острее, а удовольствия сильнее. Словно пароксизм высшей страсти. Той, что выходила далеко за пределы естественной и привычной. Ненормальная, редкая, уникальная. Два чудовища. Созданные друг для друга. Предел блаженства был достигнут, Рене стонала в экстазе сквозь слезы. Прозрачные капли зависали в воздухе вместе с кроваво-красными, преломляя разноцветное свечений пляшущего вокруг пламени. Кульминация длилась часами, то затихая, то нарастая, а тело уже молило о пощаде, но одновременно отвергало ее. Со временем цвета начали меркнуть, пока не остался лишь один — золотой. От него исходило ласкающее тепло. Он заполнял собой темноту, а Рене хотелось скрыться от него. Изгнать его из этого безвременья. Спрятаться. Убежать. Забаррикадироваться. Девушка резко распахнула веки. Лучи солнца падали прямо на ее лицо, ослепляя. Герцогиня вытянула руку, отчаянно закрываясь ладонью от его навязчивой яркости. Резь в глазах постепенно унималась, а зрение восстанавливалось. Ее взгляд упал на пустую подушку подле себя. К ней иглой была прибита мертвая бабочка с изумрудными крыльями невероятной красоты, по их контуру бежала растушеванная темная линия. А рядом лежал оторванный клочок черной шелковой рубашки. Рене прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать жалобный стон. Нагое тело начала бить крупная дрожь.