Кровь

Я не сошла с ума. Не сошла с ума. Не сошла с ума. Казалось, что только эта фраза, мысленно произнесенная много-много раз, и удерживала Рене на плаву. Слова ярко горели в разуме, будто первые лучи восходящего солнца. Мантра была сладкой и приятной на вкус. Как самое хорошее, самое дорогое вино. Точно лучше, чем тавель, который так любил пить Людовик, пока не примерил на себя маску праведника. Может быть, лишь немногим хуже, чем тот неизвестный ей, но такой изысканный сорт, которым одиноко наслаждался Александр в тенях Версальских садов два года назад. Она помнила, как он неожиданно протянул ей бокал и предложил разделить с ним содержимое, так ярко и детально, словно это было вчера. Его тонкие пальцы изящно обвивали хрустальную ножку. Глаза горели странным огнем. Рене тогда смогла сделать лишь несколько глотков благородного напитка — вскоре Александр так же внезапно обрушил на нее свой полный злости, разочарования, фрустрации и еще чего-то неуловимого монолог. Он был непредсказуем как в своей милости, так и в ярости. Камердинер рассуждал о том, какая она бесполезная. Какая глупая. Какая безответственная. Утверждал, что она предаст его, как только представится возможность. Он был пьян, но копнул слишком близко к сути. В ушах герцогини встал звон разбивающегося хрусталя. Сознание детально воспроизвело, как бокал полетел с размаха вниз, ударившись оземь, и Рене вспомнила ярко вспыхнувшую в ней тогда надежду, что точно так же разлетится вдребезги полный и постыдный контроль Александра над ней и ее жизнью. Или, что еще предпочтительнее, — он сам. Слушать его раздраженные гневные речи было невыносимо. Он вновь назвал ее вещью, низвел до объекта, до собственности. Инструмент соизволил обзавестись связями без его ведома. Осмелел так сильно, что решил хотя бы в мелочах распоряжаться своей судьбой. Его проект. Его пешка. Его протеже. Его творение. Его Галатея, если угодно. Но не Рене де Ноай. Нет. Не она сама. Ей никогда не суждено было стать ни человеком, ни тем более женщиной в глазах губернатора. По крайней мере при его жизни. Герцогиня, наверное, уже в сотый раз провела пальцами по коже шеи справа, почти под самым ухом. Плоть привычно ныла и тянула. Темно-зеленый шейный платок лежал на столе перед ней как знамя поражения. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Сколько же в нем всегда было спеси, как же он упивался собственной важностью, собственной значимостью, сколько же в нем было уязвленного самолюбия. Словно бы Александр забыл или предпочитал не замечать, что он — не более, чем слуга, пусть и высокопоставленный. Обыкновенный выскочка, прыгнувший гораздо выше своей головы. Будто бы он сознательно и упрямо не желал видеть, кто она. Аристократка. Дочь маркиза. Юная красавица, обратившая на себя внимание самого Короля-Солнце. Но Александр продолжал упорно закрывать глаза на эту силу, будто бы ее и не было вовсе. Рене тогда напомнила камердинеру его место — он сам, даже без ее просьбы, встал на колени, собирая осколки бокала. Герцогиня почувствовала, как вспыхнули ее щеки — и сейчас, и тем вечером. Александр смотрелся особенно притягательно, когда был у ее ног. Как бы ей хотелось, чтобы он всегда оставался возле них. Между ними. Во мне. Лучше бы он прозрел не тогда, когда его тело лежало в холодной земле. Девушка отпила последние несколько глотков вина, опустошая бокал до дна. К сожалению, сегодня ей пришлось довольствоваться даже не тавелем, а обыкновенным бургундским. Я знаю, кто я. Я все осознаю — четко и ясно. Я могу отличить правду от вымысла. Перед ее глазами была темная траурная ткань покрывала, которое прятало от девушки холодную гладь зеркала. Рене не могла точно сказать, как оказалась в своей комнате. Сознание выдавало лишь разрозненные эпизоды и отрывки. Она помнила, как ее пальцы судорожно затягивали платок на шее узлом, перекрывая проклятые отметины. Клод что-то говорил, но замолк на полуслове, когда девушка резко развернулась и начала идти вперед, оставляя информатора позади. Ее окликнул Жак-Бенинь, так некстати появившийся в арке, ведущей в часовню. Он словно бы возник из-под земли. Глаза придворного проповедника цепко прошлись по шелку над ее ключицами, и в них закрался настолько явный оттенок неодобрения, что Рене показалось, что священник был способен видеть сквозь ткань. Они обменялись ничего не значащими репликами, как герои какой-то абсурдной пьесы. Герцогиня реагировала на все механически. Возможно, Жак-Бенинь говорил об проповеди. Или об исповеди. Девушка не могла вспомнить. Ей казалось, будто она пообещала, что обязательно посетит воскресную службу. А потом долгое время Рене слышала лишь стук своих каблуков, который едва перекрывал частые громкие удары механизма на месте ее сердца. Она шла по коридорам с тяжелой головой, пустыми глазами и гудящей кожей. Как назло, то и дело ей навстречу попадались придворные, которые, словно сговорившись, вышли из своих комнат. Вероятно, виной тому стало окончание грозы. Гостям Людовика не терпелось хоть ненадолго выбраться из склепа их хозяина на свежий воздух. Рене разделяла их желание, но не могла осуществить. Она лишь улыбалась и здоровалась с каждым проходящим навстречу, не различая даже лица собеседника. В этом не было никакого смысла. Все они так или иначе представали лишь отражениями Его Величества. Спальня встретила ее тишиной, покоем, прохладой, льющейся из приоткрытых окон, и испуганным выражением, застывшим на лице Элизы. Ее взгляд растерянного затравленного хорька, как и всегда, только еще сильнее будоражил, усиливал желание вцепиться ей в глотку и растерзать в клочья. Возможно, именно так хищники и чувствовали своих жертв. Распознавали их, ощущая этот страх. Возможно, именно поэтому Александр больше никогда не оказывался перед ней на коленях, а Рене, напротив, оголяла шею в ожидании его пасти. Любой хищник в итоге мог стать жертвой еще более опасного зверя. Сейчас у нее не было сил как-то реагировать на это отзывающееся необъяснимым бешенством жалостливое участие, написанное на простом лице Элизы. Герцогиня лишь села за туалетный столик и коротко распорядилась налить ей вина. Затем еще раз. И еще. Она пила и не могла насытиться. Напиток был ледяным. Идеальным. Таким манящим. Служанка определенно училась на своих ошибках. Страх был великолепным мотиватором. Рене протянула руку и аккуратно стащила ткань, прикрывающую зеркало. В этом теперь отсутствовал всякий смысл. Александр уже был здесь. Прорвался в мир живых из-за Завесы. Первый эшелон защиты был безнадежно сметен. Не было никакого резона притворяться, будто какое-то несчастное покрывало что-то исправит. Я не сошла с ума. Рене закусила губу. Ее отражение казалось смертельно бледным, но она видела в нем какую-то особую, незамеченную ранее красоту. В идеальных переливах фарфоровой кожи, в искрящихся застывших изумрудных озерах глаз, в темной шелковой вуали ресниц. Конечно, мертвый губернатор не смог удержаться. Конечно, он преследовал ее. Он признал свою ошибку. Он увидел. Он желал ее. Наконец-то. Короткая мысль отозвалась дрожью во всем теле и новой вспышкой жара между бедер. Рене опустила голову на руки, сжимая пальцами пульсирующие виски и вглядываясь в свое отражение. Что со мной? Нельзя так неистово желать кого-то, кто вызывает такой трепетный страх. Берущий за горло. Лишающий воли. Герцогиня вновь чувствовала пристальный внимательный взор Александра на себе — его тьму, его огонь. И какой-то части ее хотелось, чтобы он смотрел, хотелось этой фиксации. Эта странная сторона ее души желала быть бабочкой, которую он изучает с одержимостью ученого. Воспоминания о прикосновениях его призрачных пальцев тлели на коже, вспыхивали искрами, сбрасывая с нее окаменелость. Александр дотрагивался до нее, словно она особенная. Словно он голоден. По ней. Чужое желание, еще и такое сильное — это власть, с которой было сложно расстаться. Тот, кто стал водой, слишком легко мог управлять чьей-то жаждой. Пока Александр хотел ее — она была в относительной безопасности. Он нуждался в ней. Или, возможно, губернатор лишь стремился к тому, чтобы она в это верила. Что, если я — лишь небольшой колодец, а он — чистейшее русло горной реки? Ее голова готова была разорваться от невыносимой боли. Рене едва сдерживала себя, чтобы не застонать. Она ведь тоже хотела пить. Возможно даже сильнее, чем он. И губернатор вновь контролировал ее — теперь не только через страх, как когда-то, но и через это желание. Влез в голову, перемешал мысли, исказил все ее устремления, заставлял изнемогать по продолжению. Дьявол. Истинный дьявол. Или демон похоти. Призрак распутства. Манящий, но безжалостный. Она сама тянулась к нему. Герцогиня смотрела на себя в зеркало и видела, как по ее щекам хрустальными небольшими ручейками начали катиться тихие слезы. Все стало слишком шатким — ее положение, ее спокойствие, ее образ. Ее отражение. Мир начинал что-то замечать, и чем дальше — тем сложнее ей было сохранять видимость, будто ничего не происходит. Я должна избавиться от Александра, изгнать его дух из этих стен, чего бы мне это ни стоило, пока он не разрушил всю мою жизнь. Разум вопил на нее, требовал, ставил ультиматумы. А тело сопротивлялось с яростью стаи волчиц. Рене пугала саму себя. Сейчас казалось, что она и не знала своей души вовсе. Ей было больно и некомфортно от одной только мысли, что Александр вновь покинет ее. На этот раз окончательно. Вновь по ее вине. Его смерть — не моя вина. Он сам выбрал эту судьбу. Они могли бы сосуществовать. Ему нужно было лишь оставить ее в покое. Сделать вид, что он ничего не заметил. Прикинуться дураком, которым он, конечно же, не был. Это Версаль. Дворец был жесток и безжалостен. Интриги часто заканчивались кроваво. Губернатор и сам постоянно марал руки. Он мог бы отойти в сторону. Какое ему было дело до отравленной королевы? Александра вообще мало что интересовало, кроме Людовика. Какая ему была разница, кого король называет своей женой? Никто не просил губернатора смотреть на нее после того, как они вдвоем вышли из покоев, где лежало холодное тело Марии Терезии, взглядом, который смог бы правильно истолковать даже ребенок. Это были Вы, Рене. Я все знаю. И я докажу. Александр сам подписал свой приговор. Он сам не оставил ей никакого выбора. И она ни за что не позволит теперь уже его духу внушить ей вину за содеянное им же — неважно, через страх или через желание. Даже жажда его прикосновений не заставит ее взять на себя ответственность за его решения. Она не сходила с ума. Это он ее сводил. И его нужно было остановить, даже если против этого бунтовала каждая часть ее естества. Это просто вопрос самосохранения. Александр уже мертв, ей же нужно было выжить. — Еще вина! — хрипло промолвила Рене, одергивая руки от лица. Перевязанные пальцы неприятно прошлись по нежной коже. Элиза приблизилась к ней с графином незамедлительно. Она больше не перечила, да и в целом почти не разговаривала. Ничего не сказала даже про раскрытое зеркало. Служанка предпочитала смотреть в пол, прятала глаза, пыталась по возможности держаться подальше. Даже затравленные хорьки приспосабливались в условиях недружелюбной среды. На щеке Элизы все еще виднелись царапины от ногтей. Герцогиня ухмыльнулась и властно протянула служанке бокал. Прозрачная багровая жидкость начала стекать по стенкам хрусталя, и Рене уже предвкушала момент, когда сможет пустить ее по своему горлу. — Наполните до краев, — девушка метнула короткий косой взгляд на служанку. — Не жалейте. — Конечно, Ваша Светлость. Рене поджала губы. Покорность Элизы каким-то парадоксальным образом злила даже больше, чем неповиновение. В основном потому, что у герцогини теперь не было никакого повода сорваться. Возможно, это и к лучшему. Иначе был шанс, что после Элизы настанет черед кого-то другого — Клода, придворных, самого короля. Девушку передернуло. Ярость в конце концов всегда пожирала своего обладателя. Александр был совсем другим. Своим успехом и влиянием губернатор был обязан во многом своей дисциплине и самоконтролю. Рене следовало брать с него пример. Иначе ей никогда не занять его места. Никогда не выгнать его из своей головы и тела. Пока же герцогиня могла только пить и пьянеть. Девушка сделала еще один глоток вина, силясь не разлить ни капли. Элиза налила почти под самый бортик. Ледяная жидкость стекала по глотке, а Рене блаженно улыбалась, прикрывая глаза. Простые удовольствия начинаешь ценить гораздо больше, когда тебя лишили почти всех других. Тупая боль в голове сменялась засасывающей легкостью и пустотой. Комната немного кружилась, и хотелось смеяться. Рене вновь посмотрела на свое отражение. Ее глаза горели, легкий румянец окрасил щеки, улыбка так и не сошла с полных губ. Картина так притягивала, что герцогиня даже не заметила, как служанка, опасливо поглядывая на нее, поспешно отошла в дальний угол комнаты и вжала голову в плечи. Рене подалась вперед, еще ближе к зеркалу. Отодвинула копну огненных локонов за спину. Она была достаточно пьяна, чтобы осмелиться еще раз взглянуть. Девушка чуть повернула шею, задирая голову к потолку. Ее дыхание тут же стало поверхностным, а все внутренности, казалось, превратились в глыбы льда. С правой стороны под ухом кожа была воспаленной, набухшей, заметно покрасневшей, а в эпицентре этого пятна она отчетливо видела мелкие полосы, идущие двумя полудугами. Шесть сверху, шесть снизу. Бордовые, местами фиолетовые, их очертания уже размывались, превращались в объединенные большие гематомы, вокруг крайних застыли капли засохшей крови. Девушка провела по шее трясущимися пальцами, чувствуя как плоть саднит и заунывно стонет, несмотря на легкость прикосновения. Ей и самой хотелось жалобно заскулить. Это были следы зубов. Человеческих. Их невозможно было перепутать с царапинами — никакие ногти не могли сотворить подобного. Почему я продолжаю видеть этот мираж? Рене сделала несколько глубоких протяжных вдохов и выдохов. Клод ошибся. Другого объяснения быть не могло. Возможно, в коридоре было слишком темно. Возможно, он не вглядывался. Видят Небеса, зрелище было не из приятных. — Элиза! — громко промолвила Рене, с неудовольствием отмечая, что язык еле двигался и заплетался. — Да, госпожа? — услышала она испуганный тонкий голос из дальнего конца комнаты. — Подойдите ко мне, пожалуйста. На несколько мгновений комната замерла в тишине. Рене показалось, что до нее долетел едва различимый свистящий стон. Затем за спиной раздались шаги. Герцогиня не оборачивалась. Ждала. Почти затаила дыхание. Служанка показалась в отражении через несколько секунд. Было видно, как она дрожит, ее глаза устремились в пол. Знакомые языки ярости лизнули душу. Рене было крайне сложно контролировать себя, когда она ощущала такую очевидную слабость и беспомощность. Инстинкты так и молили о нападении. Это просто стало законом природы. Держись. Как держался он. Иначе весь Версаль давно был бы обглодан — от дворца остались бы только кости. Рене попыталась улыбнуться, но лицо лишь скривилось в гротескной гримасе. — Элиза, скажите, пожалуйста, что у меня на шее. Глаза служанки широко распахнулись. Брови в растерянности взмыли вверх. Герцогиня вновь отклонила голову, придерживая волосы. Неуверенно помявшись на месте, Элиза склонилась над ней. Рене видела, как ее рот приоткрылся в немом вскрике. Служанка отшатнулась от туалетного столика. Ее начала бить еще более заметная дрожь. Или, возможно, так лишь казалось — комната продолжала плыть перед глазами герцогини. — Ваша Светлость… — невнятно промямлила Элиза, словно только недавно научилась говорить. — Там… Я… Как же... Так сильно… Служанка приложила дрожащую ладонь ко рту. Рене резко развернулась к ней и впилась глазами в ее испуганное лицо. — Что там? Не молчите же! — сдерживать крик было почти невозможно, возбуждение овладело всем телом. — Укус? Следы укуса? Служанка застыла, а затем замотала головой из стороны в сторону и потупила взгляд, будто бы испытывая невыносимую вину за то, что возражает ей. Рене казалось, что бьющийся механизм из ее груди переместился к горлу. Он душил ее. Сдавливал. Распирал. Девушка облизала пересохшие губы. — Ногти? — прошептала она, голос вырывался вымученным шуршанием. — Разодранная ими кожа? Элиза продолжала смотреть в пол. Она кусала губы и крутила в пальцах ткань юбки своего платья. Затем девушка медленно закивала. Это легкое движение головы выглядело самым страшным приговором. Реальность теперь уже двух людей против моей памяти и моего восприятия. Рене закусила щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. Она была почти уверена, что ее смех прозвучал бы истерически. Девушка отвернулась от служанки и часто заморгала, не давая слезам шанса вновь начать скатываться по ее щекам. — Не смейте никому ничего рассказывать о том, что увидели, — почти прорычала Рене сквозь зубы, механизм в груди гулко бился. — Я узнаю, если вы ослушаетесь. И вы пожалеете, поверьте. — Я н-никому не скажу, — тут же залепетала служанка, заметно заикаясь от страха и ошеломления. — Н-никому. К-клянусь, В-ваша Светлость. Н-никому! — Вы свободны до вечера, Элиза, — коротко кивнув, прошептала герцогиня, затем принявшись вслепую нащупывать онемевшими пальцами гребень, чтобы хоть как-то занять руки. — Отдыхайте. Рене начала бездумно расчесывать волосы, пытаясь не смотреть на служанку в отражении, но все равно перехватила ее полный жалости и какого-то странного неуместного раскаяния взгляд. Не смотрите на меня так. Как на прокаженную. Как на блаженную. Как на умалишенную. Хотелось кинуть в Элизу этим тяжелым гребнем из слоновой кости, только бы та побыстрее ушла. Только бы комната опустела, предоставляя герцогиню самой себе. Как странно. Еще неделю назад, когда она впервые столкнулась с Александром, ей было страшно оставаться в одиночестве. Сейчас же даже встреча с ним не пугала так сильно, как вероятность того, что окружающие заметят, будто с ней что-то не так. Рене стиснула челюсть и заставила себя не реагировать. Отрешиться от этой невыносимой реальности. Девушка продолжила расчесывать волосы, вглядываясь в поверхность стола. Периферийным зрением она заметила, как Элиза сделала неловкий реверанс, а затем поспешно покинула комнату. Дверь мягко захлопнулась за ней. Рене показалось, что она услышала громкие всхлипы, затихающие вдали коридора. Я не сошла с ума. Это не сумасшествие. Это что-то другое. Возможно, ложные воспоминания. Фантомная память. Ошибка ее собственного восприятия на фоне последних событий и эмоционального потрясения. Александр был за ее спиной — она не видела его, лишь чувствовала. Возможно, ей так хотелось, чтобы его губы дотронулись до ее кожи, что она попросту придумала это прикосновение. Возможно, все дело крылось в желании. В фантазии. В страстной, неуемной, фанатичной жажде его поцелуя, который, вероятно, так никогда и не случился. Ее тело тогда было в огне, разум — в тумане. Рене знала лишь, что он не то гладил, не то наказывал ее. Возможно, его ласки превратились в царапины. Нежность — в жестокость. Исчадия ада обладали не только клыками, но и когтями. Между ней и мертвым губернатором никогда не было любви. Лишь ненавистная привязанность. Лишь болезненная одержимость. Он мог бы ее ранить, мог бы разодрать ее кожу. Он не стал бы ее жалеть. Рене порой даже казалось, что это справедливо. Но я сама никогда бы не сделала этого с собой. Герцогиня вновь сомкнулась взглядом со своим отражением. Гребень скользил сквозь огненные пряди. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Успокаивающие, чуть ли не медитативные движения. Рене пронзительно, почти неотрывно смотрела в зеркало, которое, словно неумолимый хроникер истины, безжалостно передавало ее страх и растерянность, неуверенность, волнение и смятение. Ей было невыносимо видеть себя такой… хрупкой. Герцогиня заставила свое лицо растянуться в улыбке, но и та вышла излишне ранимой. Будто это она — хорек, который пытается задобрить хищника. Нет, это никуда не годится. Рене глубоко вдохнула, прищурилась и попробовала еще раз. На этот раз шире, увереннее, беззаботнее, заразительнее. Как хозяйка этого Зазеркалья, где каждый носил на лице оскал, а притворные радость и счастье никогда не поднимались выше, не достигали глаз. И улыбка эта принадлежала вовсе не ей самой, а всем ее отражениям — теперешним и будущим, распыленным в глубине зеркала. Эти поднятые вверх уголки губ — лишь ирония по отношению к собственной драме, игра с образами и ролями, разлом души на фоне оков общества и двора. Девушка отложила гребень, протянула руку и дотронулась трясущейся ладонью до холодной глади, в которой застыло ее отражение. Провела пальцами по овалу лица своего двойника, взирающего на нее в отчаянном восторженном оскале. — Все хорошо, — мягко промолвила герцогиня. — Ты в безопасности. Рене улыбнулась еще шире. Так, как тогда, два года назад. На том причудливом, придуманном Людовиком торжестве «Услады таинственного острова», якобы устроенном в честь главных женщин его жизни — жены и матери. Все знали, что это ложь. Всем было все равно. Тем более, что настоящая виновница праздника уже тоже одной ногой стояла на пороге женского монастыря. Почти никто не сомневался, что Луиза де Левальер вскоре станет выкинутой куклой. На движущейся, украшенной цветами платформе рядом с Людовиком стояла уже совсем другая женщина. Новенькая при дворе. Напуганная юная нимфа. Она. Рене де Ноай. И именно ей король преподнес золотое ожерелье с рубинами, которые искрили на солнце, словно кровь на поле брани. Мышцы ее лица тогда болели от радости. Сейчас же они ныли от напряжения. — Ты всем довольна. Ты счастлива. В глазах защипало. Девушка уткнулась взглядом в поверхность туалетного столика и начала быстро моргать. Почему врать себе стало так сложно? Когда-то ложь казалась воздухом, сейчас же она задыхалась и даже не могла заставить себя поднять глаза к зеркалу. — Я счастлива, — сообщила Рене столешнице, голос дрогнул в конце. — Я никогда не смогу разрушить Вас так, как Вы сами себя разрушаете, mon papillon, — отозвался в ответ глубокий хриплый баритон. Герцогиня резко вскинула голову. Пульс больно ударил в висках. В отражении был Александр. Стоял за ней, у дальней стены, чуть склонив голову к правому плечу. Мертвенно-бледный, потусторонне красивый. Белый парадный сюртук, в котором нашли его бездыханное, исколотое порезами тело, облегал широкую грудь мужчины, обтягивал совершенную линию плеч. Лучи низкого солнца играли в его черных прядях. Губернатор улыбался. В отличие от нее — искренне. Рене сверкнула глазами и оскалилась лишь сильнее. — Скоро от Вас останется только отметина на моей шее, Александр, — промолвила она, не отрывая взгляда от его лица. — Вы исчезнете. На этот раз по-настоящему. Вы оставите меня. Возможно, и сами, наконец, обретете покой. — Нам он чужд, Рене, — губернатор хмыкнул и чуть было не отмахнулся. — Вы прекрасно это знаете. — Возможно, но мы с Вами будем беспокойны раздельно, — ее сердце начало очень часто биться, заунывно скуля в груди от какой-то невыразимой, чуть ли не осязаемой тоски. — Я — здесь. А Вы — в аду, из которого выползли… Последние ее слова ушли в хрип. Улыбка затряслась на губах. Все сильнее и сильнее, пока ее лицо не скривилось в гримасе, полной страдания и отчаяния. Она зажмурилась. Держись. Держись. Держись. Рене пыталась остановить себя, образумить, но слезы покатились из глаз. Они передавили ее волю. Девушка шумно всхлипнула. Заставила себя раскрыть глаза. Заставила вновь заглянуть в зеркало. Александр стоял теперь чуть ближе, в десятке пье от нее. Он безучастно смотрел, как хрустальные капли скатываются по ее щекам и теряются в изгибе шее. Стояла тишина. Она была почти комфортной. — Почему Вы плачете, мадемуазель? — спросил губернатор словно бы через целую вечность. Рене еще раз всхлипнула и резко закусила губу, надеясь, что больше никогда не издаст такого позорно-жалостливого звука. — Я не знаю, — прошептала она. — Не знаю. — Знаете, mon papillon. — Нет, — герцогиня судорожно покачала головой из стороны в сторону, от упрямства ее голос окреп. — Понятия не имею. Александр негромко рассмеялся, обнажая клыки. Они были более развитыми, чем у большинства людей. Человек-волк. Ее сердце пропустило удар, а рана на шее начала неприятно тянуть. — Вам будет легче, если я озвучу то, что давно кристально ясно нам обоим, первым? — губернатор вздернул бровь. Ее внутренности скрутило в каком-то странном терпком и темном предвкушении. Тук. Тук. Тук. Голова раскалывалась от неистовой пульсации. — Да, — едва смогла вымолвить герцогиня. — Мне будет грустно, когда Вы меня покинете. Он произнес это так быстро, что Рене подумала, что ей послышалось, но девушка боялась просить его повторить сказанное. Она бы не выдержала, если бы это оказалось еще одной ошибкой ее восприятия. Нет, лучше уж думать, что слова, от которых ее грудная клетка почти разорвалась, действительно прозвучали. — Я уже оплакиваю время, которое проведу без Вас, — признание все-таки сорвалось с ее губ. В глазах Александра появилась эмоция, от которой ей стало страшно. Девушка не выдержала и опустила голову, почти вжала ее в плечи — они нещадно тряслись. За спиной слышались шаги. Возможно, он шел к ней. Она хотела и не хотела этого одновременно, но кожа уже покрылась мурашками в ожидании прикосновения. — Не нужно, — лился его бархатный голос. — Часть меня всегда будет с Вами. — Отметина когда-нибудь сойдет, — прохрипела Рене, глотая слезы. — Я не о ней. — А о чем? Ответом ей стала тишина. Она ждала. Секунда. Еще одна. Десяток. Уже полминуты. Девушка медленно обернулась. Комната опустела. Или всегда была таковой. Червь сомнения скользил в разуме, и она никак не могла его раздавить, сколько бы усилий ни прилагала. Рене еще раз всхлипнула, а затем начала зло и раздраженно утирать лицо от слез, не понимая, в какой момент случился этот страшный излом в ее разуме, и пустая комната начала пугать ее больше, чем восставший из могилы мертвец. Призрак — лучше, чем сумасшествие. С внешними силами бороться легче, чем с самой собой. Не отсечете же Вы себе голову, Рене. Память отозвалась его мрачным голосом. Девушку передернуло. Ее взгляд упал на письменный стол. Герцогиня зажмурилась и сделала глубокий вдох. Еще несколько таких же. Я — не хорек, я — волчица. Она резко распахнула глаза и решительно встала на ноги, приподняв голову и расправив плечи. Хватит себя жалеть. Хватит реагировать. Хватит догонять. Пора задавать темп и направление движения. Пора действовать. Рене прошла к письменному столу, нащупывая в кармане ключ, который теперь везде носила с собой. Она достала его и вставила в замочную скважину нижнего, самого большого ящика. Механизм громко щелкнул, девушка широко раскрыла дверцу и извлекла наружу небольшой, но толстый дневник в потрепанном кожаном переплете. Пальцы вновь закололо от соприкосновения с ним, словно она дотрагивалась до его прошлого обладателя. Рене медленно прошла к кровати и мягко опустилась на нее, откидываясь на подушки. Часть меня всегда будет с Вами. Герцогиня смотрела на обложку дневника Александра так пристально, что перед глазами все начало расплываться. Ей понадобилось несколько минут, чтобы наконец-то заставить себя его открыть. Она ощущала себя так, будто врывалась в святыню, где ее не ждали и куда не приглашали. Как варвар. Как оккупационная сила. Девушка закусила губу. Первое, на чем остановился ее взгляд, стали вовсе не строки. К обратной стороне обложки были прикреплены засохшие бутоны разных цветов — ромашки, незабудки, василька, фиалки, руты, зеленушки и амброзии — их нежные лепестки до сих пор сохранили свои потускневшие оттенки и в косых лучах послеобеденного солнца даже отливали легким благородным теплым подтоном. Капли застывшего бордового воска надежно прижимали тонкие стебли к кожаному переплету, создавая полупрозрачный невесомый барьер. Рене провела пальцами по цветкам, чувствуя их хрупкую, почти бумажную текстуру. В груди сдавило лишь сильнее. Шероховатость воcка словно колола кожу. Во всем чувствовалась какая-то странная бережность. Бутоны сохранились почти идеально, словно Александр зачем-то дорожил ими. Словно они представляли некое давно забытое желание сохранить крохотный осколок весны. Под цветочной композицией его рукой были выведены острые стремительные строки: Quand on nous poignarde, ne saignons-nous pas? В ее голове встал низкий гул, а в памяти предательски вспыхнула столовая тети Сюзанны, легкий ветерок, залетающий в окна, запах свежевыпеченного хлеба, вкус сливочного масла почти раскрывался на языке. И Александр. Его нетипичная для простолюдина аристократическая бледность, пронзительный взгляд, длинные пальцы, обхватывающие фарфор чашки, кривая усмешка одним уголком рта. Венецианский купец. Рене вновь шмыгнула носом. Звук казался невыносимо громким в пустоте покоев. Девушка прикрыла рот ладонью, подавляя неконтролируемую реакцию во всем теле. Уже тогда мы были связаны. Давно подавляемая мысль рвалась наружу, и Рене никак не могла ее остановить. Она что-то почувствовала в тот самый момент, как увидела Александра. И ей казалось, что он — тоже. Странное родство, словно они уже были когда-то знакомы. Словно это была не их первая встреча. Она покачала головой и заставила себя перевести взгляд на первую страницу дневника. Та была вдоль и поперек исписана еще более резким и колючим вариантом почерка мертвого губернатора, но даже если бы его линии оказались более аккуратными и выведенными, Рене все равно не смогла бы разобрать ни слова. Шифр. Все буквы были ей знакомы, но они соединялись в неведомые и невиданные доселе комбинации. Девушка пролистала на несколько страниц вперед, открыла дневник на середине и просмотрела последние записи — ситуация повторялась. Французский алфавит, но ни одного предложения на ее родном языке. По крайней мере визуально. Александр избегал даже цифр — ей не встретилось ни одной. Судя по всему, все значения он прописал буквенно. Была в дневнике и еще одна странность — повсеместно после исписанных чернилами страниц случались целые десятки абсолютно пустых. Девушка нахмурилась, продолжая пролистывать записи. Каждая из них начиналась с похожих двух строчек, предполагаемо означавших дату. Герцогиня уцепилась за свою догадку, но очень быстро поняла, что даже если ее мысль и верна, то губернатор не документировал информацию в традиционном хронологическом порядке. Видимо для этого и были оставлены многочисленные лакуны, которые он заполнял по одной ему известной схеме. Люди де Ла-Рени не расшифровали бы это и спустя тысячу лет. В душе бурлила странная смесь злорадства, раздражения и восхищения. Рене внимательно всмотрелась в первую страницу, пытаясь уловить закономерность. Глаза быстро зацепились за слова из одной и двух букв, вероятно, предлоги, частицы либо союзы. Многие повторялись. Девушка перевернула еще несколько листов, встретив повторения и там. — Шрифт Цезаря, — прошептала Рене себе под нос. — Моноалфавитная подстановка. Механизм в груди забился быстрее. Девушка вскочила на ноги и чуть ли не подбежала к письменному столу, быстро доставая из верхнего ящика чистую бумагу. Она почти опала на стул и выхватила перо из чернильницы, принявшись дрожащей рукой выводить буквы французского алфавита в одну линию: A, B, C, D, E, F, G, H, I, J, K, L, M, N, O, P, Q, R, S, T, U, V, W, X, Y, Z Рене застыла над бумагой. Ей нужно было ключевое слово. Без него составить новую последовательность букв было бы невозможно. Герцогиня горько улыбнулась, из горла начал вырываться не то смех, не то новая порция всхлипов. Да, в ее руках была часть Александра, но она предстала такой же недосягаемой и закрытой, как и сам губернатор. Слово, способное помочь ей дотянуться до еще одного осколка его наследия, сейчас оказалось зарытым в могиле. Покоилось в его великолепной голове. В его блестящем разуме. Ключом могло быть что угодно. Даже какое-то не существующее ни в одном языке мира выдуманное понятие. От разочарования девушка чуть было не разорвала в клочья бумагу с сейчас таким бессмысленным алфавитом. Она остановила себя. Контроль. Дисциплина. Бери с него пример. Рене сделала еще один глубокий вдох. — Что это может быть, Александр? — пробормотала она, морща лоб. — Что же? Ее взгляд вновь упал на цветочную композицию и надпись под ней. Кровь ударила в голову. Александр никогда ничего не делал просто так. Девушка наугад выбрала слово camomille и перестроила алфавит по формуле шрифта Цезаря: C, A, M, O, I, L, E, B, D, F, G, H, J, K, N, P, Q, R, S, T, U, V, W, X, Y, Z Сопоставив новую последовательность с привычным порядком, Рене попробовала расшифровать первую строчку, но уже на пятой букве поняла, что выводит на бумаге полную бессмыслицу. Герцогиня раздраженно опустила перо в чернильницу. Ключевое слово явно было другим. За последующие несколько часов девушка перепробовала и myosotis, и bleuet, и violette, и rue, и verdier, и herbe à poux. Результат остался таким же плачевным, хотя в один миг ей почудилось, что строчки начинают приобретать очертания, но вывод оказался преждевременным — буквы случайным образом сошлись в настоящее слово, но уже следующее не несло никакого смысла. Словосочетание Le marchand de Venice тоже не продвинуло ее вперед. В отчаянии Рене начала составлять алфавит на основе слов France, Louis, Versailles, thé, vanille, cannelle. В порыве какой-то совершеннейшей глупости Рене создала последовательность, отталкиваясь от имени самого губернатора. Alexandre. Девушка начала нервно смеяться, когда шифр в очередной раз не удалось взломать. Конечно, он бы ни за что в жизни не использовал в качестве ключа что-то настолько очевидное. За окном уже темнело, десятки листов были исписаны. Голова герцогини болела и раскалывалась, мысли метались в поисках ключа. Это все равно, что пытаться обнаружить иголку в стоге сена. Александр играл с ней даже сейчас, а она злилась все больше и больше. Словно желая бросить ему какой-то нелепый вызов, герцогиня составила еще один вариант алфавита, перестраивая его с помощью подстановки сначала своего имени, а затем и фамилии. Эта попытка тоже не дала никакого результата. Ожидаемо. Рене лишь криво усмехнулась, не понимая, на что вообще надеялась. Ты всегда до его смерти была для Александра пустым местом. Лишь десяток порезов в шею заставили его посмотреть на нее другими глазами. Раздался аккуратный стук в дверь, и девушка чуть было не застонала от досады. Ей не хотелось никого видеть. Она не желала ни с кем разговаривать. Ей нужна была только часть Александра. От нее герцогиню отделяло лишь одно слово. — Уходите, — выпалила Рене, почти не осознавая, что вообще открыла рот. Сознание было забито осколками воспоминаний об губернаторе. Что же это? Что? Может, хоть в каком-то обрывке ее памяти она смогла бы отыскать этот желанный ключ. Прогулка по деревне? Разговор в церкви? Конь, который чуть не затоптал Армана? Первый приезд в Версаль? Та безобразная сцена в саду? Лед? Каждое из его появлений в ее комнате? Что же это? Голова готова была взорваться. — Ваша Светлость, Вы просили меня прийти, чтобы подготовить Вас к вечеру, — из-за двери послышался высокий испуганный голос Элизы. Рене застыла, только сейчас понимая, что в комнате стало так темно, что она даже едва могла различить лист бумаги перед собой, не говоря уже о буквах. Реальность врывалась, отвоевывая свое место в настоящем. Девушка провела ладонью по лбу, утирая с него холодный пот. Александр не просто играл с ней. Он выигрывал. Герцогиня быстро затолкала дневник в ящик стола, закрыла его и, запрятав ключ в карман, резко встала на ноги, едва не опрокинув чернильницу. — В-войдите, Элиза, — с трудом подавив дрожь в голосе, промолвила Рене. В ту же секунду дверь открылась, и в спальню ворвалась полоска света из коридора, где уже успели зажечь свечи. Элиза застыла на пороге, не решаясь сделать ни шагу вперед. Герцогиня чувствовала на себе затравленный взгляд служанки, несмотря на то, что не могла в этой полутьме рассмотреть ее лица. Она казалась Рене тенью, бестелесным существом, не человеком даже, чем-то меньшим. От мысли передернуло. — Разведите огонь, — распорядилась герцогиня, отворачиваясь от Элизы и направляясь к туалетному столику. — После займитесь моими волосами. Рене властно опустилась перед зеркалом и в каком-то тревожном оцепенении наблюдала, как служанка начала метаться по комнате. Вскоре огонь был во всех ее углах, оранжевое пламя трещало в камине. Звук должен был успокаивать, но почему-то от него механизм на месте ее сердца заходился лишь сильнее. Когда Элиза появилась в отражении прямо за спиной, Рене чуть было не вскрикнула и тут же мысленно отругала себя за такую реакцию. — Соберите верхний слой волос в высокий пучок, нижний — оставьте распущенным. Герцогиня попыталась найти глаза Элизы в отражении, но та, как и весь день до этого, смотрела в пол. Бедный несчастный хорек. Рене презрительно скривила губы. — Смотрите на меня, когда к вам обращается Ваша госпожа, — холодно процедила девушка. — Вы — в Версале. И служите самой герцогине, а не выполняете поручения кого-то из мелкой знати в каком-то деревенском захолустье. Работа у меня — это честь и подарок. Вам повезло, дорогая. Она дождалась, когда Элиза несмело поднимет взгляд на нее, чувствуя, как раздуваются ноздри от странной смеси ярости и удовольствия. Промолвленные вслух слова восстановили часть душевного равновесия. Страх в глазах служанки казался еще более приятным, Рене почти чувствовала на вкус его вязкий нектар, он растекался сладостью по венам. — Простите, Ваша Светлость, — механически пробормотала Элиза, почти не мигая глядя на герцогиню сквозь отражение. — Я непомерно благодарна Вам за возможность быть здесь. Речи служанки отдавали пустотой и неискренностью, но душа Рене трепетала от них лишь сильнее. Не это ли и было мерилом власти? Навязать свои желания? Заставлять всех подневольных озвучивать не свои мысли? Ощущать не свои чувства? Жить не своими мечтами? Разве Александр не вел себя с ней так же? Внутри, словно трупный червь, заскользила неприятная правда. Это ложь. Покойный губернатор никогда не подавлял ее личность. Он хотел, чтобы Рене носила маски перед всем миром, но не перед ним. Пытаться обмануть Александра было бессмысленно — он всегда видел ее насквозь. Возможно, даже она сама не могла осмелиться заглянуть в те свои глубины, что он давно раскрыл для себя и познал. Рене еще несколько секунд неотрывно смотрела прямо в глаза Элизе, наблюдая, как та старательно пытается не трястись всем телом, но губы и пальцы рук ее выдавали. Герцогиня улыбнулась самой приторной из своих улыбок. В чем-то ей все же удалось превзойти Александра. Он наивно пытался снискать от людей преданность на основе взаимной выгоды. Возможно, это и работало с хорьками, с домашними питомцами, со скотом. Но Рене была хищницей. Ее бы укротил только страх и желание. Одновременно. — Приступайте, дорогая, — мягко промолвила герцогиня, отчего-то в этот момент чувствуя особое довольство. Пальцы служанки моментально запорхали над ее волосами. Чем больше проходило времени, тем более расслабленной Элиза казалась, словно знакомое занятие приносило ей успокоение. Иллюзию, что все вернулось на круги своя. И хоть Рене знала, что это мираж, на короткий миг ей и самой хотелось притвориться, будто бы она верит в такой приятный обман. Движение гребня умиротворяло и присыпляло. Герцогиня хотела бы пробыть в этом гипнозе как можно дольше, но, видимо, сама судьба потешалась над ее чаяниями. Новый громкий стук в дверь ощущался почти издевательским. — Да? — раздраженно промолвила девушка. — Карета подана к парадному входу, Ваша Светлость, — донесся из коридора грубоватый хриплый голос Клода. Механизм на месте сердца забился быстрее, но не намного. Смерть в ее жизни обрела характер постоянного события. Просто необходимость. Просто рутина. Руки уже давно были по локоть в крови, словно в красном дорогом бархате. Он смотрелся на ней так изящно и даже… привычно. — Ждите в коридоре, Клод, — голос Рене прозвучал властно и уверенно. — Я вскоре выйду. — Конечно, герцогиня, — донеслось невнятное бурчание в ответ. Рене закатила глаза, заранее смакуя поездку в искрометной компании информатора. Элиза закрепляла ее волосы последними шпильками. Затылок от количества железа стянуло чугунным тяжелым обручем — виски ныли и стонали от боли. — Достаньте из гардероба черный шелковый платок. Покройте мне голову. У нас же траур, в конце концов, — Рене едва удержалась, чтобы не хмыкнуть. — И прикройте этот… Девушка замолчала. Слова застряли в горле. Даже в неровном огне свечей картина перед ней не поменялась. Укус. На моей шее укус. Я не сошла с ума. Яркие отметины зубов. Сейчас уже почти сизые. Растекающиеся сетью сосудов. Рене облизала губы, все еще не в силах ничего вымолвить. — Царапины, Ваша Светлость? — очень тихо прошептала Элиза. Рене нашла большие карие глаза служанки в отражении. В них застыли испуг и неуверенность. Девушка вновь дрожала, но взгляда не отводила. Такая простая, такая искренняя в своих эмоциях. Почти до тошноты. — Да, царапины, — тяжело сглотнув, пробормотала Рене. Возможно, настало время перестать бороться с реальностью и просто признать ее. Если она затеряется в иллюзии — Александр победит. Если начнет подменять настоящее своей фантазией — это вновь станет триумфом покойного губернатора. Он снова достигнет всех своих целей — методично и последовательно, как экспериментатор, препарирующий объект изучения. Я — всего лишь вещь для него. Подопытная. Все еще. Ничего не изменилось. И никогда не изменится. Герцогиня сжала кулаки так сильно, что если бы не перевязь на руках, то смогла бы проткнуть кожу ногтями. Мерзкое скользкое чувство унижения и постыдной жалости к себе отравляло все естество. Когда Элиза накинула ей на голову шелковую черную ткань и ее концы коснулись открытых плеч, Рене вздрогнула, выныривая из болота своих засасывающих мыслей. Служанка аккуратно обвила дорогой материал вокруг тонкой изящной шеи герцогини, пытаясь не перетягивать и не прикасаться к отметине на коже, но даже легчайшие движения, по силе не заметнее взмаха крыльев бабочки, заставляли Рене морщиться от резкого жжения. Казалось, что Элиза это чувствовала, ее лицо светилось беспокойством — и от того, насколько очевидным оно было, герцогиню захлестывали лишь новые и новые приливы ненависти. К себе — за несдержанность. К Александру — что сделал это с ней. К служанке — за излишнюю сердобольность. Не жалейте меня. В этом нет нужды. Я выдержу. Рене вскочила на ноги, как только Элиза завязала ткань на ее шее тугим узлом, и кинулась к двери, не в силах больше вынести этого удушающего сочувствия. — Вперед! — не то рявкнула, не то прохрипела герцогиня, вылетев в коридор. Игнорируя ошеломленное лицо Клода и удивленно притихших швейцарских гвардейцев, охранявших ее комнату, девушка зашагала дальше. Юбка темно-синего платья развевалась, путалась в ногах. Рене опустила взгляд вниз. Мраморный пол сливался в одно размытое пятно. Хотелось кричать и вместе с этим — плакать. В груди горело. Клод поравнялся с ней, лишь когда она уже успела свернуть за угол. Герцогиня не подняла головы, выхватывая коренастую фигуру информатора лишь боковым зрением. Мимо мелькали придворные. Кто-то здоровался, кто-то кланялся, кто-то приседал в реверансе. Девушка заставляла себя кивать в ответ. — О, Рене! — услышала она знакомый высокий голос с характерным немного жеманным придыханием. — Прошу, не говорите мне, что Его Величество заставил и Вас покрыть голову. Герцогиня нехотя подняла взгляд. Навстречу ей, держа под руку Армана, плавно приближалась Катерина. Брат и сестра де Грамон так же, как и все, продолжали соблюдать траур, однако принцесса Монако позволила себе небольшую вольность — в ее черных, как смоль, волосах, красовалось крупное, ярко-красное перо, перетягивая на себя все внимание и совершенно отвлекая от строгого, если не сказать скромного, платья из тяжелой темно-изумрудной парчи. В нагрудный карман Армана была вставлена одинокая бордовая гвоздика, оттеняя его черный элегантный сюртук. Поравнявшись с Рене, Катерина по-свойски взяла ее руку в свои и немного сжала. — Я скорблю о губернаторе больше, чем кто-либо другой, кроме, вероятно, самого Людовика, поверьте, — ониксовые глаза принцессы заскользили по лицу герцогини. — Но такие восхитительные локоны — грех прятать. Вы согласны со мной, Арман? Совершеннейшее преступление! Катерина говорила так, словно они были близкими и хорошими подругами, отчего губы Рене тронула снисходительная улыбка. Ей что-то нужно. Это было совершенно очевидно. Особенно, если судить по излишне ретивой реакции Армана, который принялся активно кивать в ответ на весьма риторический вопрос своей сестры. Окружение принца Филиппа никогда не относилась к герцогине с теплотой или радушием. Она стала так едина со светом Солнца, что не вызывала более доверия у тех, кто был вынужден довольствоваться лишь редкими его лучами. Рене слишком хорошо помнила, какими эпитетами была одарена Луиза де Левальер, еще лучше — как половина приближенных принца Крови пыталась выбить из рук несчастной звание maîtresse-en-titre. Рене могла только догадываться, что они говорят о ней за ее спиной. Возможно теперь, когда ей в подарок досталась вся шпионская сеть Александра, даже представится шанс узнать. Свита Филиппа Орлеанского была закрытым сообществом по интересам — весьма скандальным, в которое девушка никогда не стремилась попасть. Они казались ей слишком мелкими и поверхностными. Просто кучкой скучающих бездельников, которые претенциозно пускали всем пыль в глаза, пытаясь доказать обратное высокопарными разговорами об искусстве, в которых было больше софистики, чем истинного смысла. К несчастью, ей довелось участвовать в некоторых из них. — Траур тут ни при чем, Катерина, — промолвила Рене, скромно улыбаясь, рот будто бы сводило от зубной боли. — Мой сегодняшний образ — исключительно дань удобству. Отец почувствовал себя нехорошо. Я решила незамедлительно отправиться к нему в Париж. Ложь далась легко и непринужденно. Глаза Катерины расширились. — О Господи, что-то серьезное? — ахнула она. — Молюсь, что нет. Рене смиренно склонила голову и поджала губы. Несколько проходящих мимо слуг и придворных заинтересованно обернулись из-за излишне громкой реакции принцессы Монако. Катерина свела брови жалостливым домиком и еще крепче стиснула ладонь герцогини в своих. Боже, как наигранно и ненатурально. Девушке вновь пришлось приложить все силы, чтобы не скривиться. От принцессы Монако разило фальшью за версту. Удивительно, что Александр в ней нашел тем сентябрем 1660 года. Ноздри Рене начали зло раздуваться. Катерина выглядела и ощущалась оскорблением его сложности. Возможно, он тогда был пьян. Герцогиня едва не хмыкнула, презрение рвалось наружу. — Я присоединюсь к Вам в молитве за здоровье Вашего отца. Готова даже выучить какую-то наизусть, — принцесса Монако решительно вздернула подбородок вверх. — Все что угодно, лишь бы он пошел на поправку, ибо в это воскресенье Вы просто обязаны быть в Пале-Рояль! — С какой целью, позвольте поинтересоваться? — Рене приподняла бровь. — Возвращения к жизни, ни много ни мало! Катерина выпустила ее руку и воодушевленно хлопнула в ладоши, а затем опасливо обернулась, будто бы ожидая, что Его Величество появится из-за угла и отругает ее за проявление излишней радости. Версаль должен был оставаться благочестивым склепом. Возвращения к жизни. Рене передернуло, а легкие сдавило. Одну душу смерть уже не удержала. — Прошу прощения? — промолвила герцогиня, губы были деревянными. — Пока что это не общедоступная информация, Филипп собирался разослать приглашения к утру субботы… — неуверенно протянул Арман. — Но Вам мы, конечно же, все расскажем, — замахала на него руками Катерина, а затем игриво зыркнула на Клода. — Если только Ваш личный стражник обещает сохранить все в секрете. — Я резко оглох, Ваша Светлость, — информатор криво усмехнулся. Затем он отошел немного в сторону, демонстративно развернувшись к брату и сестре де Грамон спиной. Катерина проводила его искрящимся оценивающим взглядом. — Ну, до чего же хорош! — почти пропела она и закусила губу. — Всегда питала слабость к мужчинам со светлыми глазами. Арман тяжело вздохнул и покачал головой, Рене же вновь передернуло. У Александра глаза — бледно-голубые. Механизм на месте сердца пропустил еще несколько ударов, почти застыл. — Ну же, не томите, Катерина! — выпалила герцогиня, из последних сил подавляя бушующую в душе злость. — Людовик наконец-то разрешил Филиппу устроить прием, — шепотом затараторила принцесса Монако и лучезарно улыбнулась. — При условии, что он состоится не в Версале и что на него будет приглашено не более пятидесяти человек, а также что он будет умерен и скромен. Вы безусловно числитесь среди гостей. — Его Величество одобрил вечер чтения Шекспира, — так же тихо вступил в разговор Арман, когда его сестра взяла паузу, чтобы немного перевести дух. — Естественно костюмированный. С масками и вином! — Конечно, в рамках приличия удержать все будет крайне непросто, — Катерина сморщила нос. — Все истосковались по забавам… Она многозначительно посмотрела на Рене. Ах, вот оно что. Герцогиня ждала, когда прозвучит фраза, ради которой ее и захотели на один вечер впустить в их закрытый круг безудержных утех и разврата. Она не была разочарована, потому что через секунду Арман промолвил: — Вы нам крайне нужны, чтобы сгладить углы перед Людовиком, если что-то пойдет не так. Катерина закивала, продолжая жеманно улыбаться. Рене смотрела в их лица, одновременно фальшивые и бесхитростные. Они хотели использовать ее и почти не скрывали этого. Они не желали видеть ее на своем празднике возвращения к жизни. Не по-настоящему. Она была им неинтересна. Свита Филиппа лишь отвела ей роль дымовой завесы. Не удивительно. Странно было бы ожидать, что отражения будут относиться друг к другу как-то иначе. Вот только всем им было невдомек, что последний человек, который пытался превратить ее в вещь, сейчас лежал в земле, а его дух бродил по дворцу. Маленькая мстительная девочка внутри Рене хотела тут же выкинуть это приглашение брату и сестре де Грамон прямо в лицо. Или еще лучше — согласиться, чтобы потом навлечь на всех собравшихся гнев Людовика. Она могла бы и, видимо, даже хотела. Компромат лучше собирать — пользоваться же им стоит только в правильный момент. Слова в голове звучали бархатным баритоном. Голосом Александра, хотя Рене готова была поклясться, что он никогда не говорил ей подобной фразы. В памяти возникла еще одна: Cпросите как-то у Катерины о сентябре 1660 года. Кровь забурлила. Ей хотелось знать. Так страстно. Так отчаянно. Даже судьбы и репутации десятков самых молодых и влиятельных людей Франции, которые окажутся в ее руках, меркли на этом фоне. — Как я могу Вам отказать? — губы герцогини растянулись в сладчайшей ухмылке. — С нетерпением жду официального приглашения от Его Высочества. — Вы чудо, Рене! — вскрикнула Катерина и всплеснула руками, наплевав на всякий траур. Арман тоже улыбался во все зубы. Брат и сестра де Грамон выглядели так, словно только что успешно завершили важную и сложную миссию. Мужчина протянул руку, мягко взял ладонь Рене в свою и оставил на ее тыльной стороне легкий поцелуй. — Не смеем больше Вас задерживать, Ваша Светлость, — прошептал Арман, мягко выпуская ее. У герцогини уже сводило мышцы от необходимости улыбаться. Конечно, нам больше не о чем поговорить. Они не были друзьями и никогда ими не станут. Даже для принца Крови все его окружение — лишь свита, чье единственное назначение — имитировать в небольшом масштабе то обожание и раболепие, что каждый день получал Людовик от придворных. Но Рене знала, что и Арман, и Катерина, и даже кажущийся неотделимым от Филиппа шевалье де Лоррен отвернутся от него, если когда-нибудь настанет необходимость сделать выбор. Каждый, у кого была голова на плечах, встал бы на сторону Его Величества. В Версале не было истинных чувств. Лишь ее противостояние с Александром оказалось искренним. — Хорошего Вам вечера, — продолжая бездушно скалиться, Рене присела в вежливом реверансе. — Насколько это возможно здесь, — фыркнула Катерина. Она вновь взяла Армана под руку и мягко потянула за собой. Герцогиня проводила их взглядом. Шелест дорогих тканей юбок принцессы Монако и стук каблуков графа де Гиш постепенно затихали вдалеке, пока брат и сестра де Грамон не скрылись за углом. Рене, наконец, позволила уголкам своих губ опуститься. Лицо болело. — За мной, Клод, — прошептала она, даже не взглянув на информатора. Девушка принялась идти дальше по коридору и тут же услышала за собой грузные шаги мужчины. Герцогиня приподняла бровь. — Рада видеть, что Ваша временная глухота прошла, — хмыкнула она. Клод расхохотался в ответ. Настроение Рене тоже стало странно приподнятым. Возможно, ей подсознательно все же хотелось вернуться к жизни, и она была рада представленной возможности. Пусть все будет по-другому, пусть мир перевернулся с ног на голову, но по крайней мере она двигалась, она не стояла на месте, не сгнивала. Придворных в коридорах будто бы было даже в несколько раз больше, чем днем, словно все повыскакивали, бунтуя против затянувшегося траура, в надежде на весну, пусть за окном уже ясно чувствовалась вошедшая в свои права осень. Прохладный ветер встретил девушку, стоило ей лишь пересечь порог учтиво открытых слугами парадных дверей, сильнейший порыв воздуха обжег множественными морозными поцелуями кожу, заставив сразу же пожалеть о выборе платья с открытыми плечами. Клод быстро сбежал по лестнице к карете и распахнул перед Рене ее дверцы. Герцогиня забралась внутрь и обняла свое дрожащее тело руками. Спустя мгновение информатор уже был на сидении перед ней. Его водянистые глаза безразлично скользнули по девушке, а затем он трижды ударил кулаком по стенке салона. Конный экипаж тронулся с места. Рене смотрела, как сады Версаля проносились за окном, ощущая странное облегчение. С момента смерти Александра именно в Париже она провела самые спокойные несколько дней. Там ей не снились кошмары, не терзали видения, не преследовал мстительный дух. Столица казалась тихим священным убежищем. Как иронично. Вечно смердящий гнилью Париж не должен был вызывать подобных чувств. Рене уткнулась лбом в бархатную обшивку салона, едва сдерживая смех, который вполне мог выйти нервным или даже безумным. А я не сошла с ума. Она просто очень низко пала. Но если гниль Сены — расплата за то, чтобы перестать чувствовать чужой враждебный взгляд на своей коже, бегающий по ней, словно колония муравьев, то она была бы готова даже искупаться в ее водах с головой. Пусть только уйдет этот зуд, пусть он оставит ее, пусть исчезнет. Он сводил ее с ума. Рене так устала чувствовать себя загнанной волчицей, которая сама тянется в руки преследующего ее охотника. Они неслись дальше — уже даже не было слышно аромата тубероз. Вокруг простилались раскидистые, темные поля, освещенные лишь легким серебром поднимающейся Луны. Версаль давно остался позади. Вместе с фонтанами, позолотой, блеском и роскошью, но взгляд Александра продолжал ее преследовать. Неотрывно, безжалостно. Ей хотелось выпрыгнуть из собственной кожи. — Выгляните в окно, Клод, — не выдержав, выпалила Рене. — Посмотрите, не едет ли кто-то за нами. Она впилась глазами в мужчину и уловила миг, когда его брови удивленно взметнулись вверх, почти потерявшись в копне светлых, спутанных волос. — Зачем это кому-либо? — к чести информатора, он постарался сохранить спокойное выражение лица. — Выгляните, — отрезала герцогиня, поджав губы, ноздри начали раздуваться. — Я плачу Вам за выполнение поручений, а не за лишние вопросы. Посмотрев на нее еще несколько тягучих мгновений, Клод все же поднялся с места и, опираясь руками на раму открытого окна, свесил почти полкорпуса наружу. Рене в оцепенении ждала, нервно ковыряя перевязку на своих ладонях. Спустя несколько секунд информатор грузно опустился назад на подушки. — Сзади никого нет, — сухо сообщил он, пожав плечами. — Вы уверены? — Рене неосознанно подалась вперед. — Вы хорошо посмотрели? — Уверен, Ваша Светлость, — твердо повторил Клод, почти сквозь зубы. Герцогиня не могла понять, было ли причиной раздражение в голосе информатора либо смысл его слов, либо оттенок жалости, который она смогла считать в его обычно безэмоциональных глазах, как немного ранее — во взгляде Элизы, но какая-то неведомая сила потянула ее вверх. Никому нельзя доверять. Это Версаль. Рене вскочила на ноги, едва удержав равновесие в трясущейся карете. Девушка схватилась ладонью за стенку салона. — Что Вы делаете? — услышала она испуганный голос Клода. Рене не смотрела на него. Перед глазами была только оконная рама. Ее единственная цель. Герцогиня, все еще цепляясь руками за бархатную обивку, высунула голову из окна, вглядываясь в темноту за экипажем. Она не понимала, что ожидала увидеть — черную обезличенную карету, катящуюся за ними, или самого Александра, идущего по воздуху. Но ее ждала лишь пустота вечерних полей и небольшая стая птиц, которую едва можно было различить на фоне темно-синего неба. Рене смотрела в одну точку — туда, где дорога скрывалась во мраке, так пристально, что глаза начало колоть, а зрение расплывалось. Ощущение чужого взгляда на коже никуда не делось. Я не сошла с ума. Напоминать себе об этом приходилось уже слишком часто. Чувствуя странное разочарование, Рене опустилась назад на сидение. Ее знобило. — Как думаете, Клод, наступает ли такой момент, когда мы понимаем, что все? — выдавила она из себя, губы дрожали и слушались плохо. — Что больше мы не выдержим? В карете повисла тишина. Девушка слышала лишь свое прерывистое частое дыхание, большие пальцы тут же бесконтрольно принялись ковырять бинты на руках. — Боюсь, я не совсем Вас понял, Ваша Светлость, — наконец промолвил Клод, когда пауза начала казаться уже совсем неприличной. Рене подняла на информатора голову. Он смотрел на нее, прищурившись. Поза мужчины выглядела до предела напряженной, его ладонь остервенело сжимала рукоять мушкета, костяшки пальцев побелели. — Наша совесть, — прошептала Рене, слова были больше похожи на хрип. — Где та граница, после которой мы срываемся в обрыв? В пустоту? — Не знаю, — Клод в растерянности почесал бровь. — Я никогда не доводил себя до подобного состояния. Герцогиня хмыкнула. Найти более неудачного собеседника для такого разговора было бы сложно. Ей хотелось ударить себя по лбу. Клод был слишком простым. Слишком мелким. Почти каждый, кто ее теперь окружал, обладал глубиной не больше, чем у чайной ложки. Им было невдомек, каково это — балансировать у черты. Они не сталкивались со сложными решениями. С неоднозначными выборами. Не торговались с собственной душой. Жили прелестную недалекую беззаботную жизнь. Пустую и понятную. Ей же нужен был кто-то сложнее. Кто-то похожий на нее. Ее двойник. Либо же эталон, по чьему образу и подобию ее сотворили. Рене уже не понимала, кем Александр для нее был, но она нуждалась в нем. В нем одном. Он был единственным, кто был способен понять. — Вы давно знали месье Бонтана? — девушка откинулась на спинку кресла, всеми силами пытаясь казаться расслабленной. — Около семи лет, — Клод отзеркалил ее позу. — Он, наверное, часто марал руки. В крови. — Не думаю, что он воспринимал то, о чем Вы говорите, в подобном ключе. — А как он это воспринимал? — Рене сузила глаза. — Месье Бонтан выполнял лишь то, что желал король. Был оружием в его руках, — Клод пожал плечами. — Разве кинжал или пистоль испытывают терзания совести? Разве их нужно винить за злодеяния? За насилие? Думаю, что ответственность за их использование лежит на хозяине. — Весьма удобная позиция, — Рене мрачно хмыкнула. И вновь в ее памяти было лицо покойного губернатора. Такое безмятежное, такое обыденное, когда он говорил ей те ужасные слова, когда низводил до вещи, когда давал выбор без выбора, когда обещал разрушить ее жизнь. Ни один мускул не дрогнул, ни одна идеально высеченная линия не исказилась. Александр не терзался угрызениями совести — Рене осознавала это и тогда. Его поведение говорило слишком о многом. Но разве можно было себе представить, что он не чувствовал вообще ничего? Что с ней и вовсе в тот момент и в каждый последующий говорил не человек, а лишь кинжал или пистоль в его обличье? Неужто ей теперь стоило винить Людовика или даже саму Францию в испытанном унижении? Неужели Александр не получал от своих деяний никакого удовольствия? Не упивался властью? Неужели он и сейчас ничего не чувствовал? — Месье Бонтан никогда ничего не делал для себя лично, — Клод вновь заговорил, а Рене несколько раз растерянно моргнула, почти забыв, что информатор все еще сидел с ней рядом в карете. — Видимо, мне не понять, как обладая таким влиянием и деньгами, можно ими не злоупотреблять. Но чем дольше я его знал, тем сильнее мне казалось, что для него не существовало собственных потребностей. Или желаний, если уж на то пошло. Он полностью растворялся в государстве. Клод покачал головой, словно бы не одобряя подобной жертвенности, но даже в этом жесте сквозило признание. Восхищение, пусть и сквозь зубы. Возможно, в душе Рене роилось что-то очень похожее, но все же зависть подтачивала естество сильнее. Александр был настолько другим, что не даровал ей на растерзание даже собственного примера. Она осталась один на один со своей совестью. И чем-то еще. Гораздо более темным. Непомерно более сильным. — Мир потерял еще одного альтруиста, — промолвила Рене, криво усмехнувшись. — Как жаль. Их всегда очень не хватает. Они замолчали. Остался лишь звук монотонного движения кареты по неровной дороге. Александр никогда не мучался так, как я, только потому что убедил себя, будто все делает ради государства. Вероятно в этом и состояла разгадка. Любые его ужасные поступки — будь то шантаж, манипуляции или политические убийства — перекрывались великой миссией. Рене нахмурилась. Герцог де Роган был опасен для Короны. Хорошие люди не похищают детей — тем более дофинов. Мадам де Монтеспан вносила сумятицу, расшатывая весь двор, — государство лишь выиграло от ее кончины. Страшно даже подумать, до каких размеров раздулась бы дыра в бюджете, если бы Людовик имел неосторожность пасть перед ней ниц. Мадам Скаррон необходимо было убрать с дороги почти по той же причине. Еще никогда религиозные фанатики не приносили никому пользы. Мария Терезия. Рене поморщилась. Мысли, казалось, просверливали брешь в ее голове. Корона никак не выиграла от кончины Ее Величества, пусть все и презирали покойную королеву, а Людовик еще и лишился даже формального притязания на испанский трон. Смерть же Александра принесла исключительно вред. Я сделала это для себя. Только для себя. Как бы сильно Рене не хотелось погрузиться в самообман, другая реальность не создавалась. Покойный губернатор продолжал оставаться недосягаемым. Он умудрился обмануть не только смерть, но и совесть. Герцогиня обреченно посмотрела в окно. Мимо уже мелькали невысокие скромные домики пригорода Парижа. Свет фонарей проникал сквозь окно в карету. Он казался невыносимо ярким. Герцогиня закрыла глаза, пульс неприятно отбивался где-то в горле. Больше она не пыталась заговорить и старалась даже не думать. Мысли доставляли слишком много агонии. Чем дальше экипаж погружался в глубину городских улиц, тем заметнее нарастал шум. Когда они остановились, Париж вокруг них гудел и вонял отбросами. — Вот, наденьте. Рене открыла глаза, и тут же увидела перед собой потертый серый камзол Клода. Девушка в недоумении посмотрела на его хозяина. — Зачем? — она склонила голову набок. — Слишком нарядно вырядились, Ваша Светлость. Не хочу, чтобы у Вас, а значит, и у меня, возникли проблемы, — пробурчал информатор, грубовато кинув камзол на сидение рядом с герцогиней, и открыл дверцу кареты. — В прошлый раз Вы надели мещанское платье. Почему не сейчас? — Герцогиня не может выглядеть как простолюдинка! И сложно придумать что-то более скучное и скромное, чем то, что мне приходилось носить всю последнюю неделю, — огрызнулась Рене. — Еще и платок покрывает голову. Траур везде одинаков. Черные платья особо не отличаются друг от друга. — Дело не в цвете, а в тканях. Клод выбрался наружу и обернулся, окинув ее с головы до ног неверящим взглядом. Бледные глаза остановились на открытой линии плеч и низком декольте. Девушка поежилась. Почему-то резко захотелось прикрыться. Ее рука почти против воли потянулась к оставленному информатором одеянию. От камзола разило резким табачным дымом. Рене неодобрительно сморщила нос, но все же накинула его на плечи. Клод выдохнул и удовлетворенно кивнул, протягивая ей руку. Взявшись за нее, герцогиня выбралась наружу. Вечером эта часть Парижа выглядела даже еще более жалкой, чем днем, когда она была здесь в первый раз чуть больше года назад. Колокола небольшой часовни, возле которой они остановились, отбили девять ударов. Рене чувствовала на себе взгляды здешних обитателей. Заинтересованные, жадные, голодные. Герцогиня плотнее закуталась в камзол Клода. Не давая себе испугаться, она зашагала вперед. — Держитесь как можно ближе ко мне, — прошептала она информатору. Тот без слов пристроился по ее правую руку. Мушкет мужчина сразу держал наготове, его глаза метались от одного угла площади к другому. Они ступили в небольшой переулок. Здания неприветливо нависали над их головами, сбились в кучу, словно усталые путники, изношенные деревянные ставни стонали скрипом от каждого порыва ветра. Фасады домов были покрыты плесенью, а штукатурка отслоилась, обнажив грубую кирпичную кладку. То тут, то там сквозь грязные окна лился слабый свет масляных ламп, отбрасывая жуткие тени, заставляя их танцевать по земле. Люди, постоянно жившие здесь, двигались быстро и настойчиво, сновали навстречу, их лица казались осунувшимися и настороженными. Большинство было облачено в слои залатанной и потертой одежды. Некоторые мужчины издавали противный елейный свист, когда их глаза выхватывали лицо Рене — такое чистое, нежное и юное. Совершенно чуждое этому гиблому месту. Герцогиня, сама того не замечая, начала все сильнее и сильнее жаться ближе к Клоду, уже почти упираясь в него плечом. Несмотря на поздний час, их чуть было не сбила с ног стайка оборванных детей, которая выбежала из ближайшего переулка и юркнула в соседний, сверкая босыми ступнями. Их заливистый смех казался издевательски контрастным в гнетущей атмосфере узких улиц. Редкие продавцы пытались навязать окружающим свой скудный товар — такой же жалкий и потрепанный, как и они сами. Крики менял были хриплыми и почти отчаянными. Рене остановилась перед обшарпанной таверной, в которую надеялась больше никогда в своей жизни не вернуться. Клод открыл перед ней ее двери, выпуская наружу какофонию нетрезвых разговоров и грубоватого смеха. Они ступили в духоту и тесноту. Таверна была заполнена преимущественно мужчинами, чья тяжелая жизнь была запечатлена на их руках и лицах. Женщины, желавшие их внимания, покачивая бедрами прогуливались вдоль столиков, другие — ютились в отдаленном углу, у огня, с опаской озираясь по сторонам. Быстро высмотрев небольшой свободный стол в дальнем углу, герцогиня начала проталкиваться туда, опустив голову. Она пыталась ни с кем не встречаться взглядами. Несмотря на наличие при ней вооруженного мужчины, девушка все равно слышала омерзительный свист вслед, вылавливала в общем гуле плохо разборчивые сальные комментарии. Механизм на месте ее сердца натужно стучал от тревоги и волнения. Клод приподнял мушкет чуть выше. От этого разговоры действительно стали тише. Наконец добравшись до угла людного зала, Рене опустилась на стул и придвинулась как можно ближе к столу. Ей казалось, что он дает ей своеобразные прикрытие и защиту от настойчивого внимания. Узел в груди немного ослаб. Клод присел рядом, оглядывая пространство колким взором, полным плохо прикрытой угрозы. Герцогиня никак не могла заставить себя поднять голову. Чужие сальные взгляды скользили по ней, словно змеи. — Вы видите его? — тихо спросила она, видя перед собой лишь столешницу. — Нашего лесника? — Пока нет. — Опаздывает, — Рене нервно закусила губу. — Он точно придет? — Он написал, что встретит нас после заката, а не в какое-то четкое время, — Клод слегка раздраженно тряхнул головой. — Нужно ждать. Обычно такие люди находят Вас сами. Герцогиня устало выдохнула. От каждой лишней минуты, проведенной в этом чудесном месте, придется отмываться. Скатывать со своей кожи это ненасытное животное внимание. Мимо, шурша юбками, прошла молодая девушка, нагруженная подносами с пивом. — Закажите нам что-нибудь, Клод, — буркнула Рене. — Нам нужно слиться с этой… публикой. Насколько это возможно. — Вам придется возместить мне его стоимость, когда будете выплачивать очередное жалованье, Ваша Светлость. Герцогиня не видела, но почувствовала, как информатор оскалился. Она лишь фыркнула и покачала головой в ответ. Возможно, когда-нибудь ей удастся снискать верность через восхищение, через признательность, через… своеобразную любовь. Но сейчас у нее были только страх и деньги. Пусть так. Герцогиня поджала губы. — Эй, милашка! Клод присвистнул, практически в лучших традициях этого заведения, и двумя пальцами подозвал к себе ближайшую девушку с подносом. Та, не теряя времени, подскочила к ним, чуть покачивая бедрами. Информатор протянул руку и фамильярно вложил монеты в карман на ее переднике. — Это за две кружки пива и твою улыбку, — хрипловато прошептал мужчина. — Можешь оставить себе сдачу, если назовешь свое имя. Девушка начала смущенно хихикать, выставляя перед ними напитки. Рене скривила губы и продолжила усиленно всматриваться в грязную, покрытую разводами от какой-то засаленной тряпки, поверхность столешницы, чтобы не закатить глаза. Даже удивительно, что эти дешевые трюки Клода вообще на кого-то работали и производили впечатление. — Беата, добрый господин, — словно в подтверждение ее слов кокетливо ответила девушка, перехватив поднос другой рукой. — Не теряйся, Беата, — Клод сделал большой глоток пива и провел по влажным усам большим пальцем. — Найду тебя, когда приду сюда один. Рене не выдержала и подняла глаза на информатора, успев заметить, как он многозначительно скосил на нее взгляд и обреченно покачал головой. Беата заливисто расхохоталась и поспешила к другому столику, то и дело оглядываясь на ходу. Клод послал ей вслед воздушный поцелуй. Герцогиня едва подавила желание отдавить ступню информатора под столом. Ноздри раздувались от ярости, она судорожно схватила свой бокал с пивом, надеясь прикрыться им и смочить пересохшее горло, но от одного только запаха ее живот скрутился. А затем стало жарко. Она вновь ощутила его. Взгляд. Отличный от других. Тот, что не хотелось смыть. Тот, в котором она, напротив, так отчаянно и невыносимо желала купаться, вопреки здравому смыслу и самой себе. Не липкий и скользкий. Совсем другой. Одновременно обжигающий и манящий. Притягательный. Ведущий за собой. Какая-то неведомая сила заставила ее поднять голову. Она вгляделась в переполненную площадку второго этажа трактира. Вокруг обветшалых перил скопились люди. Пьяные, шумные, грязные, ничем не примечательные. Некоторые почти висели в беспамятстве на облезлом дереве хлипкого ограждения. Ее взгляд остановился на высокой плечистой фигуре мужчины. Он был облачен в длинный черный плащ. Лицо терялось в глубине капюшона. Рене не могла разглядеть ни единой черты, ни волос — ничего. Но ей казалось, что незнакомец смотрел прямо на нее, а его глаза будто бы светились холодным бледно-синим огнем. Сердце девушки пропустило несколько ударов. Почти замерло. Кожа горела, одежда доставляла дискомфорт. Грудь начала прерывисто вздыматься. Невыносимо хотелось подняться сначала со своего места, а потом и на второй этаж. Ей почудилось, что она видит кривую усмешку сквозь тьму капюшона. — Мне сообщили, что одна дама никак не может найти дорогу через лес и ей нужен опытный проводник, — над головой раздался сухой, невнятный, чуть гнусавый голос, а затем на стол перед герцогиней с громким стуком опустился еще один бокал с пивом. — Все верно? Рене растерянно моргнула. Затем — еще раз и, наконец, перевела взгляд на говорившего. По правую руку от нее сел молодой мужчина. Обыкновенного роста, не худой и не толстый, без каких-либо запоминающихся особенностей внешности. Даже глаза его были совершенно обычные — карие, не большие и не маленькие. Не чета Клоду с его пугающим отсутствующим взглядом. Наверное, идеальный убийца и должен представать средним во всем, кроме своего ремесла. Перед ней был как раз такой, и он почти не изменился с прошлого года, разве что щетина стала гуще. Рене не знала даже имени сидящего рядом с ней мужчины. Впрочем, оно ее не заботило. Скорее всего герцог де Роган тоже не ожидал, что последний человек, которого он увидит перед смертью, окажется настолько серым и невнятным. — Мне нужен кто-то опытный и безмолвный, — прошептала Рене. Она пыталась сохранять свое внимание на убийце, но голова предательски задралась кверху. Девушка вновь отыскала в толпе незнакомца в капюшоне. Он все еще стоял на площадке второго этажа, но теперь уже не смотрел вниз, а, расслабленно оперевшись на перила, разговаривал с длинноволосым парнем. Герцогиня видела только профиль его собеседника — он казался очень юным, в ухе блестела золотая сережка. — Когда она выезжает? — голос убийцы заставил Рене вновь повернуть к нему голову. — В воскресенье утром, — девушка понизила голос еще сильнее, подаваясь корпусом вперед и опираясь на локти. — Маршрут? — От Версальского дворца до церкви Сент-Этьен-дю-Мон. — Я просил маршрут, а не конечные точки, — убийца неодобрительно скривил губы. — Движение в Париже учитывать нет смысла, — вклинился в разговор Клод. — Там слишком много вариантов. Перехватить карету нужно между Версалем и столицей. Основных маршрутов три. Подозреваю, что наша заблудившаяся мадам выберет самый быстрый. Через Булонский лес. — Рискованно, — убийца цокнул языком и прищурился. — Я работаю один. Если определим неправильный маршрут — упустим момент. — Значит, Вам нужно проследить за ней после проповеди, — Рене сверкнула глазами. — На пути назад. — На какое время запланировано действо? — Епископ де Матиньон начнет свою службу в семь утра, — герцогиня сжала челюсть. — Я не могу предугадать, сколько она будет длиться. — Вы настаиваете на вечной прогулке в лесу? — убийца скучающе посмотрел на свои ногти. — Или достаточно будет испугать ее такой возможностью? — Нет, такие люди не знают страха, — Рене решительно покачала головой. — Если она выйдет из леса, то решит, что ей помогло Божье Провидение. Это сделает ее лишь еще более невыносимой и опасной. Убийца медленно кивнул, уголки его губ на мгновение метнулись вверх, а по лицу пробежала тень довольства. Первая эмоция на его лице. Страшная и искренняя. — Заблудшая мадам будет одна или путешествует с кем-то? — Я выведал у Элизы информацию, — мрачно промолвил Клод, а Рене одарила его удивленным взглядом, чувствуя что-то отдаленно напоминающее благодарность. — Ее в дороге всегда сопровождает одна служанка. — Что прикажете делать со свидетельницей? — убийца впился глазами в Рене, безразлично, профессионально. Девушка застыла. К ее удивлению, механизм на месте сердца сейчас стучал ровно — успел успокоиться с момента, как она увидела незнакомца в капюшоне. Герцогиня вновь подняла голову ко второму этажу, выискивая его, но на привычном месте мужчины больше не было. Пропал и его собеседник. Лишь пьяные тела продолжали устало опираться на перила. Рене вновь встретилась взглядом с убийцей. Тот терпеливо ждал, его средний палец выстукивал размеренный ритм по столу. Клод напряженно сжимал мушкет. — Я — не мясник, — отчеканила Рене. — Мне не нужны бессмысленные прогулки по лесу. Если служанка заблудшей мадам не будет доставлять проблем и хлопот — отпустите ее с миром. — Как скажете, — убийца склонил голову, почти учтиво. Рене услышала, как Клод облегченно выдохнул. Она кинула на него раздраженный взгляд. Ее окружали малодушные слабаки, не подготовленные к тяжелым решениям и крови. А Версаль требовал именно этого. Насупленные брови Клода и сомнения, слишком ярко отражающиеся на его суровом лице, раздували огонь внутри. Тоже мне великий воин света и защитник угнетенных. Герцогиня покачала головой. Возможно, все дело было в его банальной слабости и тяге к служанкам. Возможно, эта реакция ни о чем не говорила. Он ничем не лучше меня. — Гонорар? — перебил ее мысли убийца. Его лицо осталось каменным, глаза не заблестели алчностью, как это часто происходило с тем же Клодом. Мужчина вел себя так, словно обрывал людские жизни не столько ради денег, сколько по велению души. Будто бы его интересовало не вознаграждение или даже результат, а скорее процесс. Ключевая примета фанатиков. Рене передернуло. Она повернулась к Клоду и коротко кивнула. Информатор запустил руку во внутренний карман жилета и достал оттуда небольшой кожаный мешок, а затем толкнул через стол в сторону убийцы. Тот перехватил его, взвесил в одной руке и, запустив внутрь три крючковатых пальца, вытащил наружу одну золотую монету, чтобы осмотреть ее в пламени свечи на столе. Убийца хмыкнул и поднял безразличные глаза на Рене в немом вопросе. — Вторую часть, в три раза больше, Вы получите, когда успешно заведете мадам в лесную чащу, — перебарывая желание отвернуться, твердо промолвила герцогиня. Мужчина кивнул и изобразил что-то похожее на улыбку. Отхлебнув еще один большой глоток пива, убийца небрежно засунул мешок с деньгами в карман невзрачного песочного сюртука и поднялся на ноги, забирая со стола свою кружку. — Мои прогулки настолько хороши, что люди не хотят с них возвращаться, — невозмутимо прошептал он. — Вы должны знать это, как никто другой. — Знаю, — Рене приподняла на него голову. — В прошлый раз Вы меня не обманули. Поэтому я вновь пришла к Вам. Мужчина поклонился. Шумная таверна гудела за его спиной, словно улей. Не обманули. Не обманули. Не обманули. Собственные слова отдавались эхом в голове герцогини. Она смотрела, как убийца медленно разворачивается. В его мире все было просто. Правдиво. Во всем этом грязном, пропахшем табачным дымом и копотью осколке парижской жизни содержалось больше истины, чем в минуте, проведенной в Версале. Обитатели этой дыры не скрывали своих сущностей, грехов или деяний — почти все было написано прямо на их лицах. Во дворце же никому нельзя было доверять. Иногда даже своим собственным глазам. — Подождите, месье, — выпалила Рене. Убийца обернулся. Он вновь не продемонстрировал ни удивления, ни даже нетерпения. Мужчина спокойно смотрел на нее. Пальцы герцогини потянулись к платку, начали бороться с тугим узлом на шее. Она почувствовала, как Клод повернулся к ней, почти увидела, как он в ошеломлении открыл рот. Это ее не остановило. Ей нужен был кто-то из другого мира. Из реальности, а не из Зазеркалья. Не отражение, а живой человек, пусть и чудовищный. Она обнажила кожу под ухом. — Скажите, что у меня на шее? — не переставая смотреть в безразличные глаза убийцы, промолвила девушка. Тот сделал шаг вперед. Второй. Третий. Склонился над ней. Холодные пальцы резко опустились на ее затылок, впились в волосы. Девушка подавила вскрик. Мужчина задрал ее голову еще сильнее в сторону, открывая себе обзор. Он прищурился. Рене тяжело дышала. Ждала вердикта и одновременно страшилась его. Убийца выпустил ее так же стремительно, как и схватил. — Царапины. Свежие, — коротко и емко сообщил он, а ее желудок сжался до тошноты. — Следы человеческих ногтей. Местами до крови. К завтрашнему дню большинство отметин потемнеют. Кровоподтеки вокруг будут сливаться в один большой. Через две недели все сойдет. Возможно, на месте более глубоких царапин образуются небольшие рубцы. В отличие от других, лицо убийцы не исказилось гримасой ужаса. И, судя по тому, что его взгляд остался совершенно пустым, его абсолютно не заботило, как Рене получила эти отметины. Он не жалел ее, и герцогиня была ему благодарна. Ужасную реальность так было принимать почему-то легче. Память и восприятие ее подводили. Но это не сумасшествие. Александр был со мной. Эти царапины на коже — его деяние. Пусть не укус — но это сделал он. Я бы никогда так себе не навредила. Рене поспешно начала обвязывать ткань платка назад вокруг горла. — Спасибо, месье, — пробормотала она, больше не глядя на убийцу. — Удачи Вам в Вашем лесничестве. — Я найду Вас, когда все закончится. Фраза пробежалась холодком по коже, но когда Рене вновь подняла глаза, мужчина уже скрылся в толпе. Герцогиня приглаживала темный шелк на шее. Бездумно. Механически. Время текло. Она просто смотрела в одну точку, люди расплывались, превращались в невнятные пятна. Было сложно сказать, сколько прошло минут, прежде, чем Клод, словно бы невзначай, очень громко прочистил горло. Рене вышла из оцепенения. Голова кружилась. Герцогиня потянулась к кружке с пивом и, несмотря на ужасный запах, залпом влила в себя почти половину. Тело требовало легкости, но пока что лишь ныло, будто бы под тяжестью свинца. — Как бы сильно Вам ни хотелось отправиться на поиски Беаты, боюсь, Вы должны сопроводить меня до дворца или хотя бы до кареты, Клод — громко опустив свою кружку на стол, Рене уперлась глазами в информатора. — Думаю, что выберу второй вариант, — криво усмехнулся тот. — Кто бы сомневался. Рене встала и плотнее закуталась в камзол Клода, убедившись, что он прикрывает ее декольте от скользких взглядов. Мужчина вскочил на ноги вслед за ней и, приблизившись почти вплотную, принялся вести ее к входной двери. Его мушкет вновь взметнулся вверх, чтобы всем присутствующим его было хорошо видно. Герцогиня опять пыталась не поднимать головы. Потерпи. Нужно еще немного потерпеть. Ее губы дрогнули, и снова захотелось обреченно рассмеяться. Потерпеть, чтобы вернуться туда, где ей придется еще сильнее страдать и мучиться. Где ее будет изводить мстительный дух. Какая чудесная жизнь. Казалось, что с каждым последующим выбором перед ней закрывались все новые и новые двери, и вскоре останутся лишь те, где за порогом — обрыв в бездну. И все же, когда Клод вывел ее на улицу, Рене почувствовала что-то сродни облегчению. Даже протухший и смрадный воздух предместья Парижа ощущался свежим. Нищие покосившиеся домики вновь взяли их в свои тесные объятия, но путь назад сквозь их лабиринты почему-то ощущался короче. Возможно, причиной этому было осознание, что самое сложное осталось позади. Руки Рене были замараны теперь по самые плечи, с ладоней стекала кровь. А дальше от нее ничего не зависело. Дальше на арену должен был выйти инструмент. Обыкновенный пистоль, кинжал, копье или рапира. Как ни назови — оружие лишь сделает свое дело и войдет в состояние покоя. Без кошмаров, без мыслей, без вины. Александру так повезло. Почему я не могу так же? Рене сжала кулаки. Чувство несправедливости брало за горло. Они вышли на небольшую грязную площадь, где перед скромной часовней остановилась их карета. Ее белое дерево почти светилось на фоне окружающей серости. Извозчик в нетерпении и напряжении то и дело оглядывался по сторонам. Завидев их, он издал вздох облегчения. Обитатели этого нерадостного места слишком явно нервировали его, несмотря на то, что большинство из них уже разбрелось по домам или здешним сомнительным заведениям. Площадь была почти пуста. Клод спешно зашагал к экипажу. Рене, не отставая, держалась возле него. Боковым зрением она выхватила большое черное пятно в ближайшем переулке между двумя покосившимися зданиями. Услышала высокое конское ржание. Герцогиня резко застыла, словно бы налетев на невидимую стену, и стремительно повернула голову в направлении звука. Ей показалось, что время замедлилось. Что заледенел сам воздух. Что даже пространство будто бы сжималось вокруг нее. Она видела только черную карету в этом тесном безлюдном переулке. Вороных коней, запряженных в нее. Он здесь. Сердце оглушительно стучало в груди. Рене почти чувствовала, как оно ударяется о ее плоть и кости. Никаких других ощущений не было. Испарились все мысли, все желания. Осталось лишь стремление. Добраться. Во что бы то ни стало добраться до черной кареты. Наконец-то поймать ее. Поймать его. — Ваша Светлость, куда Вы? — словно сквозь туман, она услышала удивленный окрик Клода. — Ваша Светлость! Ноги сами вели ее к переулку. Герцогиня шла медленно, боясь спугнуть возникший перед ее глазами образ. Страшась, что карета исчезнет, если она начнет двигаться слишком быстро. Ей казалось, что она приближается к дикому животному. Рене оставалось еще несколько десятков шагов. — Герцогиня, Вам лучше не отходить от меня! Голос Клода теперь был ближе, но и он, и стук каблуков его сапог тонули в гуле, который стоял внутри головы девушки. Дюжина шагов. Всего несколько. Еще немного. Карета не исчезала, а ее сердце готово было разорваться. — Вам нужны услуги извозчика, мадемуазель? — сняв с головы шляпу, спросил на удивление опрятный, как для этих краев, мужчина на облучке. Рене не ответила. Даже если бы у девушки еще остались какие-то слова, ее губы не смогли бы разомкнуться. Все тело было подчинено лишь одной цели — заглянуть в салон кареты и увидеть. Его. Александра. Сорвать с него черный капюшон, в котором он прятался. Окунуться в холодный океан его бледно-голубых глаз. Затеряться в кривизне его улыбки. Убедиться, что он жив. Что его кровь не марает ее руки. И что я не схожу с ума. Мысли были так приятны, что уголки ее губ сами начали растягиваться и подниматься. Она дернула дверь, а затем застыла. В салоне было абсолютно и безнадежно пусто. Ни намека на присутствие губернатора. Не было даже запаха крепкого чая с корицей. Рене поперхнулась на вдохе, а живот, казалось, пронзило острым копьем. Она отшатнулась от кареты. Гул в ушах лишь усилился. Виски ныли тупой болью. Как же так? Я была так уверена. Рене схватилась руками за голову. — Мадемуазель, Вам плохо? — глухо долетел до ее сознания обеспокоенный голос незнакомого извозчика. — Господь милосердный, Вы побелели! Герцогиня лишь качала головой. Ну, как же так? Как? Она хватала ртом воздух. Где глаза цвета океана? Где кривая усмешка? Где блеск угольных волос? — Ваша Светлость, это не лучшая идея отходить без сопровождения в темные переулки, — теперь она слышала голос Клода. — Особенно женщине Вашей внешности и возраста. Рене видела, как информатор тянет к ней руки. Она увернулась, не совсем понимая, каким образом. Тело казалось вялым, но ноги сами несли ее назад на площадь. Сознание отказывалось отпускать свою же собственную фантазию. Неужели от него действительно остался лишь мстительный яростный дух? Ее глаза в остервенении осматривали каждый уголок пространства. Она увидела двух гнедых лошадей на противоположной стороне площади, от которой узкой змеей уходил еще один переулок. Обзор перекрывали обветшалые, гниющие торговые прилавки. Рене сделала еще несколько шагов вперед. Угол обзора поменялся. Ее взгляду открылась передняя часть еще одного черного экипажа. Его извозчик мирно сопел на облучке. Все тело девушки словно бы пронзило молнией. Она побежала ко второй карете. — Что Вы творите?! — заорал ей вслед Клод. — Герцогиня! Черт возьми! За спиной слышалась грязная ругань и тяжелые шаги. Рене двигалась вперед лишь быстрее. Туфли скользили по влажным булыжникам, юбки путались. Лоб заливал холодный пот. Ее трясло. Она подлетела к карете так стремительно и настолько резко дернула на себя дверь, что спящий сверху извозчик исступленно вскрикнул. Внутри было все так же пусто. Рене в раздражении хлопнула ладонью по стенке экипажа и взвыла. Ранено. Обреченно. — Вам чем-то не угодила моя карета, герцогиня Марли? — холодный голос был прямо над ухом. Она застыла. По коже пробежала дрожь, а волосы на затылке, под платком, зашевелились. Рене закусила губу, надеясь, что боль привяжет ее к реальности. Ей вновь нужно было выжить. Сделав глубокий вдох, она медленно обернулась, надеясь, что ее лицо сохраняет идеальную нейтральность и спокойствие. Горящие щеки в тусклом свете редких уличных фонарей разглядеть было бы весьма сложно. Перед ней стоял глава Парижской полиции. Его темные глаза буравили переносицу девушки. — Месье де Ла-Рени, — промолвила герцогиня, смиренно складывая руки перед собой и расправляя плечи. Ее голос нигде не дрогнул, но это мало помогло. Мужчина напротив нее буквально излучал напряжение, его подозрительный прищур не сулил ничего доброго. Клод в растерянности остановился за спиной главы Парижской полиции, явно не понимая, приближаться ли ему или лучше остаться в стороне. Тяжелая пауза затягивалась. — Не ожидала увидеть Вас в таком месте, месье, — разрушила ее Рене, пытаясь звучать как можно более безразлично и буднично. — Отчего же? — Габриэль де Ла-Рени приподнял бровь. — Убирать грязь и гниль с Парижских улиц — моя основная работа. А где еще найти столько нечистот, как здесь? Он обернулся, чтобы с отвращением и презрением оглядеть небольшую площадь. Его глаза остановились на Клоде. Тот, учтиво кивнув главе полиции, все-таки преодолел оставшуюся сотню пье и встал рядом с герцогиней. Его мушкет все еще был угрожающе полуприподнят. Рене странным образом стало немного спокойнее. — Мне интереснее, что Вы здесь делаете, герцогиня, — Габриэль де Ла-Рени вновь окинул ее колючим взглядом. — Информаторы месье Бонтана — а теперь уже мои — разбросаны по всему городу, — ложь отлетела от зубов так быстро, будто была заранее отрепетирована. — Сеть покойного губернатора — весьма обширна и охватывает все слои населения. Даже обитателей таких… неживописных мест. Мне нужно было встретиться с агентом. — Зачем Вы избивали мою карету? — Признаюсь, это был момент эмоциональной слабости, — герцогиня поджала губы, сейчас она даже почти не лгала. — Кто-то следил за мной с самого отбытия из Версаля. Я думаю, Вам знакомо это неприятное чувство. Ощущение чужого взгляда на коже. Я надеялась, что наконец обнаружила незваного сопровождающего, но ошиблась. Следствие перенапряжения и усталости. Последняя неделя выдалась тяжелой. — Зачем кому-либо следовать за Вами? — брови главы Парижской полиции почти сошлись в одну плотную линию. — За тем же, зачем это обычно и делают, — Рене раздраженно развела руками и презрительно сморщила нос. — Выведать секреты. Узнать, с кем я встречаюсь. О чем веду разговоры. Я заметная фигура при дворе. Официальная фаворитка Его Величества. Любую деталь, любую оплошность можно обратить против меня и моего положения. Версаль жесток. Думаю, Вам это известно. — О, я много, о чем ведаю, — мужчина неприятно улыбнулся, яд буквально сочился с его зубов. — Например, мои информаторы в Версале донесли мне, что Вы отправились к больному отцу. Налетел порыв ледяного ветра, а ставни ближайших домов протяжно заскрипели. Рене вцепилась в полы камзола Клода, будто бы ища защиты в его пропахшей табаком грубой ткани. Кто сообщил? Сами Арман с Катериной? Маловероятно. Версаль был полон глаз и ушей. Это мог быть кто угодно. Прошедшие рядом придворные. Пробегающие слуги. Кто-то мог подслушивать за углом. Александр бы никогда не допустил такой оплошности. Рене незаметно выдохнула носом и приподняла подбородок. — Вы следите за мной? — она сверкнула глазами. Нападать всегда было приятнее, чем защищаться. Голос герцогини прозвучал так объемно и твердо, что, казалось, приобрел материальность. По крайней мере Габриэль де Ла-Рени сделал шаг назад, будто бы незримая сила вытолкнула его. Клод сильнее сжал ладонь на рукояти мушкета. — Я не слежу за Вами избирательно, герцогиня, — глава Парижской полиции в очередной раз словно бы выплюнул ее титул. — Мне нужны сведения о том, что происходит во дворце. Это часть работы. Я получаю информацию о многих придворных — не только о Вас. Зачем Вы соврали графу де Гиш и принцессе Монако? — Неужели Вы думаете, что я хоть кому-то во дворце могу прямо сказать, куда направляюсь на самом деле, учитывая, кем я являюсь для Короны? — Рене пожала плечами, заставляя себя расслабиться. — Наверное, нет. И вновь между ними застыла тишина, прерываемая лишь свистом ветра и редкими появлениями на площади случайных пьяных прохожих. Габриэль де Ла-Рени не спускал с нее глаз, она же стойко выдерживала его пристальное внимание. Дыши. Медленно. Невыносимо хотелось обтереть мокрые ладони о ткани юбки, но Рене стояла неподвижно. Спокойно. Гордо. Глава Парижской полиции чуть наклонился к ней. — Каково это — все время носить маску? — его тон и тембр резанули ее по ушам. — Должно быть, очень утомительно. — Не делайте вид, что сами ее не носите, месье де Ла-Рени, — как можно более сладко улыбнулась Рене. — Лишь на работе, — он кивнул, отстраняясь и складывая руки на груди. — Вы же живете в ней. Интересно, Вы хотя бы еще помните, как выглядите без нее? Не нужно было гадать, что глава полиции хотел передать этим вопросом. Он не был ни изящен в своих речевых оборотах, ни скрытен в своем отношении. Все лежало на поверхности. Так ли Вы прекрасны под своей маской? Так ли милы? Так ли нежны? Так ли беззащитны? Ответ был ей известен. Нет. Четырехкратное «нет». Под маской было лицо, залитое чужой кровью. — У меня очень хорошая память, месье де Ла-Рени, — Рене сама удивилась тому, каким жестким, но одновременно с этим и пустым стал ее голос. — У меня тоже, — начальник полиции склонил голову. — Например, когда я впервые прибыл на место убийства месье Бонтана, то отчетливо запомнил, что видел на его письменном столе книгу в толстом кожаном переплете. Вероятно, дневник или еженедельник. Тем не менее среди вещей, которые мои люди вынесли из комнаты покойного губернатора, его не оказалось. Чудеса, да и только! — Уж не думаете ли Вы, что месье Бонтан забрал эту вещь с собой в могилу? Рене притворно расширила глаза в недоумении и в растерянности взглянула на Клода, с удовольствием отмечая, что лицо информатора также приняло оттенок удивления. Его густые светлые брови были насуплены. Он почесал рукой подбородок. — Нет, я напротив думаю, что ее забрал кто-то из плоти и крови, — в голосе Габриэля де Ла-Рени просквозило раздражение. — Не знаете, кто бы это мог быть? — Возможно, Вам нужно вновь поговорить с Робером, слугой месье Бонтана, — Рене обернулась к мужчине и пожала плечами. — Мне кажется, что он питал нечто сродни отцовских чувств к покойному губернатору. Возможно, желал оставить что-то себе на память. — Интересная теория. Возможно, и Вы пожелали забрать себе то, что когда-то принадлежало месье Бонтану? — Зачем мне это? — девушка рассмеялась так заливисто, что казалось, будто ее смех срезанировал от брусчатки площади. — Все его дела, все документы, все операции — и так переходят ко мне. Александр учил меня. Я — его творение. Я сама — его наследие. Никто не знает о его работе и методах лучше, чем я. К тому же, памятью о нем мне служит половина моего гардероба. Девушка разгладила ткани пышной юбки, словно бы подтверждая свои слова. Почему-то ее щеки начали гореть. Не от холода вечерней поры, а от удовольствия. Нет Рене де Ноай без Александра Бонтана. Как теперь уже не будет и Александра Бонтана без Рене де Ноай. Этого не изменить. Это уже вечно. Даже если весь мир сойдет с ума. — Пожалуй, я действительно поговорю с этим слугой еще раз, — после заметной паузы, медленно, растягивая слова, проговорил Габриэль де Ла-Рени. — Нужно ли мне Ваше разрешение, чтобы вновь допросить его? Вы еще не взяли его к себе в услужение? Помню, Вы допускали такую возможность. Вероятно, у главы Парижской полиции действительно была более крепкая память. Рене уже успела забыть о заявленном намерении. Механизм на месте ее сердца забился быстрее. Перед ней открылась возможность. Старик мог стать не только трофеем, но и инструментом. Он знал об Александре непомерно больше, чем было известно ей. О его детстве, о привычках, о быте, об увлечениях. Он мог, сам того не подозревая, помочь ей расшифровать дневник своего бывшего хозяина. — Собираюсь это сделать в ближайшее время, месье. Ему нужна работа. Невыносимо, если человек его возраста останется без денег к существованию, — Рене благосклонно кивнула. — Но пока что Робер предоставлен сам себе. Тем не менее, даже если бы это было не так, я бы не стала препятствовать Вашему разговору. Как и говорила, мне хочется, чтобы убийца месье Бонтана был найден как можно скорее. — Как и мне, мадемуазель де Ноай, — Габриэль де Ла-Рени поджал губы, желваки на его челюсти заходили, он отсутствующе посмотрел в темноту переулка. — Я начну высылать Вам назад документы месье Бонтана, как только мои люди ознакомятся с ними. Начальник Парижской полиции обогнул ее и Клода по небольшой дуге и поставил одну ногу на нижнюю ступеньку своей кареты. Было видно, что мужчина потерял всякий интерес к продолжению разговора. Это к лучшему. Рене едва заметно выдохнула. — Благодарю, месье де Ла-Рени, — промолвила она. Габриэль поднял на нее голову, а спустя секунду изобразил сжатый поклон. Казалось, что он заставлял себя это делать. Ломал все свое естество. Словно ему было невыносимо. Черты его лица выглядели даже еще более напряженными, чем раньше. Рене поняла, что ей нравится наблюдать за его моральными страданиями. — Доброй ночи, герцогиня Марли, — уголки губ де Ла-Рени с трудом растянулись в холодном оскале, когда он поднялся. — И Вам, месье, — Рене же, напротив, ослепительно улыбнулась, приседая в изящном реверансе. Еще раз кивнув, начальник Парижской полиции скрылся в карете и громко захлопнул за собой дверь. Герцогиня вздрогнула от этого звука. Клод резко, явно с трудом сдерживая раздражение, указал в сторону их экипажа. Рене без лишних слов зашагала туда. — На этот раз, я надеюсь, мне не придется ловить Вас по всей площади, — пробурчал информатор за ее спиной. — Не переживайте, не убегу, — Рене мрачно хмыкнула. Сзади раздался звук копыт и скрип колес. Карета Габриэля де Ла-Рени отбыла, и только сейчас герцогиня позволила своему телу расслабиться. Каждую кость в нем ломило ноющей тупой болью. Идти было невыносимо сложно. Клоду действительно не было нужды волноваться — она не убежала бы, даже если бы захотела. Но желаний больше не было. Как и чувств. Как и мыслей. Только движение. Вперед, к карете, из последних сил. Ее мутило. Рене почти не фиксировала, как Клод открыл перед ней дверцы. Не помнила, как зашла внутрь и почти опала на мягкие подушки сидения. Лишь слегка удивилась, когда информатор вошел в салон вслед за ней и опустился напротив, вопреки своим намерениям и словам в таверне. Рене чуть было разочарованно не застонала. Лучше бы она осталась одна. Так бы можно было позволить себе слабость без свидетелей. К черту. Герцогиня опустила корпус на сидение кареты. Легла, зарываясь головой в мягкость подушек и поджимая ноги в коленях, словно ребенок. Она прикрыла веки. Слышала сквозь мучительную головную боль и пульсацию в висках троекратный стук в стенку экипажа, хриплый оклик Клода «В Версаль!», почувствовала, как под ней все затряслось, вокруг — завибрировало. И вновь стук копыт, скрип колес, дуновения ветра, прорывающиеся сквозь открытые окна. И взгляд. Не его. Не темный и всепоглощающий. Взгляд Александра она чувствовала теперь почти всегда. Другой. Тяжелый и напряженный. Рене медленно открыла глаза. Клод смотрел на нее в упор, почти не моргая. Складка залегла на его лбу, большой палец бездумно ковырял древко рукояти мушкета. — Говорите, — прошептала девушка, голос вырвался хрипом. — Я же вижу, Вы хотите что-то сказать. Клод тяжело вздохнул и устало провел ладонью по лицу, а затем одернул ее от себя и раздраженно тряхнул ею, словно смахивая эмоции, которые ему не нравились. Рене немного приподнялась на локтях, нахмуренно глядя на информатора. Его камзол съехал по ее плечам. Резко стало холодно. — Вы думаете, это разумно? — наконец изрек Клод, вновь впиваясь в нее своими бледными глазами. — Что именно? Герцогиня переспросила по привычке. Она уже догадывалась, что услышит и оказалась права: — Еще одна смерть приближенной к Людовику женщины может вызвать вопросы. — Какие, позвольте спросить? — как бы Рене ни старалась, полностью подавить дрожь в голосе ей не удалось. — Почему жертвами стали все, кроме Вас. Ощущение было сродни большой прибрежной волне, которая накатила на нее и ударила о плоскую гальку, оставляя синяки по всему телу. Девушка резко села. Камзол Клода окончательно съехал с ее плеч, и она, сложив ткань по шву, передала его назад информатору, словно не желая более касаться чего-либо связанного с ним и со всеми этими сомнениями, с этими подозрениями. Мужчина принял назад свое одеяние, слегка приподняв бровь. — На что Вы намекаете, Клод? Герцогиня откинулась на спинку сидения, испытующе глядя на собеседника, нотки стали вернулись к ней, это приносило успокоение. — Ни на что, — накинув камзол на плечи, информатор подался вперед и уткнулся локтями в колени, слегка сгорбившись. — Я говорю вполне прямо, что смерть этой набожной гувернантки может спровоцировать неуместные выводы. — Я не имею никакого отношения к отравлению Ее Величества Королевы Марии Терезии, — тут же ответила Рене, спокойно и тихо. — И уж тем более к кончине губернатора Бонтана. — Я знаю, — Клод кивнул, еще сильнее нахмурившись. — Но Вам не меня нужно убедить. Будет ли в Ваших словах так уверен де Ла-Рени? — Вы переживаете за меня, месье? — Рене обескураженно фыркнула. — За себя скорее. И за непрерывность поступающих в мой карман денег. — Мерзавец, — все еще улыбаясь, девушка покачала головой. — Я — шпион, Ваша Светлость, — отрезал Клод. — Разнюхать, украсть, спровоцировать, совершить саботаж, обмануть — это по мне. Когда месье Бонтан отдавал меня к Вам в услужение, о заказных убийствах речь не шла. Повисла пауза. Рене внимательно смотрела на информатора, пытаясь разгадать его мотивы. Совесть? Неужели неожиданно понял, что оказался у края обрыва? Она сглотнула. Подобное виделось маловероятным. Клод был слеплен из другого теста. Догадка разъедала сознание. — Надеюсь, сумма Вашего гонорара покрывает Ваш моральный ущерб? — слегка склонив голову к правому плечу, спросила герцогиня. — Пока что, да. Но долго ли так будет? — информатор оскалился в ответ. Рене мрачно кивнула. Конечно, все так просто. Клод точно не был хорьком. Сложно было назвать его и хищником. Скорее падальщиком и паразитом. Он выжидал, видел возможность. Ее слабость, ее уязвимость. Он ею пользовался. Без насилия, без крови, по обоюдному согласию. И как бы Рене его ни презирала в этот момент, да и фактически в любой другой — этот мерзавец был ей нужен. Он был эффективен. Немногословен. Почти безотказен с оговоркой на сумму гонорара. И по-своему предан. Клод это доказал сегодня и несколько раз до этого. Девушка опустила голову и подавила горький смешок. В какую же глупую шутку превратилась ее жизнь, что единственным человеком, кому она могла хоть немного доверять, стал кто-то без чести и принципов. — Вы не поверите в эту забавную случайность, — она вновь посмотрела на Клода и улыбнулась шире, заучено и искусно. — Я задумалась о пересмотре Вашего жалования. В сторону увеличения. — С Вами приятно иметь дело, Ваша Светлость. Информатор хмыкнул и откинулся назад на спинку сидения. Он достал из внутреннего кармана камзола явно много раз использованную, но чистую тряпку и принялся полировать дуло своего ружья. Рене вновь закрыла глаза. Тряска кареты укачивала. Сознание затуманивалось. Возможно, отложенный эффект опьянения дало выпитое ужасное горькое пиво. Она не то спала, не то бредила. Было трудно дышать. Девушка будто бы захлебывалась в бордовых водах бурной реки, тонула в ней. Дна под ногами не было. Она вытягивала шею, чтобы не захлебнуться. Было темно. И так холодно. Безнадежно. Вечно. Словно место, где она отчаянно боролась за жизнь, не видело ни света, ни огня долгие тысячелетия. Возможно, и вовсе миллионы лет. Пахло туберозами. А время тянулось и не желало заканчиваться. — М… ерн… ис… аш… етло… Какой-то невнятный шум вдалеке. — Ва… Све… ость. Чуть ближе. Чуть отчетливее. — Ваша Светлость! Оглушающе. Рене вздрогнула и открыла глаза, словно выныривая из глубинных слоев воды. Механизм в груди бешено стучал, готовый разорвать ее на части. Глаза кололо. Девушка пыталась сфокусироваться. В салоне кареты она была одна. Рене перевела взгляд ниже. Дверь оказалась открытой, Клод уже стоял на земле, протягивая ей руку. Герцогиня провела тыльной стороной ладони по мокрому лбу. — Мы вернулись, Ваша Светлость, — промолвил информатор, уже спокойнее. Пояснение не требовалось. Рене и так знала, что была в Версале. Свежесть, аромат цветов, какой-то совершенно особенный, сладко-терпкий воздух. Знакомое мощение плитки площади перед парадными дверьми. Возможно, они могли бы разойтись, земля могла бы разверзнуться и поглотить эту карету и ее вместе с ней. Возможно, и Клода. Возможно, весь дворец. Так было бы лучше. Ад — это то, что происходит на земле. Александр был прав. Он всегда оказывался правым. Рене устало взялась за руку Клода и вышла из экипажа. Голова кружилась, а отметина на шее начала неистово ныть. По коже распространялся пожар. Ощущение взгляда Александра стало всепоглощающим. Сжимало ее. Придавливало к земле. Рене резко подняла голову вверх. Ей нужно было не более секунды, чтобы найти окна его покоев. С губ сорвался судорожный выдох. Он был там. Стоял за стеклом. Не двигаясь. Глядя прямо на нее. — Провести Вас до дверей, Ваша Светлость? — Клод отступил от девушки на шаг, склонив голову набок. Рене не ответила. Ее глаза были прикованы к фигуре Александра в окне. В ярком свете луны его кожа казалась молочной, почти прозрачной. Белый сюртук, в котором он был убит, чуть ли не искрил. Глаза мертвого губернатора светились ледяной синевой. Потусторонняя, демоническая красота. Как можно пугать до неистовой дрожи и притягивать непреоборимым силком к себе? Герцогиня сглотнула, все еще не в силах оторвать взгляда от второго этажа. Пальцы сами потянулись к платку, что покрывал ее голову. Расслабив узел, она стянула его, оставив висеть лишь на шее, защищая ее. Огненные пряди девушки вырвались на волю. Ветер тут же подхватил их вверх. Ей казалось, что именно такой она и должна представать перед Александром каждый раз. Свободной. Непокоренной. Дикой. Губы губернатора тронула легкая улыбка. Он поднял руку и провел длинными изящными пальцами по стеклу вниз. Или сквозь него. Будто бы в приветствии. Или в прощании. Знак обещания. Или угрозы. Налетел новый порыв ветра, волосы Рене летели во все стороны, словно змеи на голове Медузы Горгоны, но только мертвые уже не могли стать камнем. Какая-то неведомая сила заставила ее поднять руку в ответ. Улыбка Александра стала шире. Более зловещей. Рене передернуло. Клод в замешательстве посмотрел на нее, а затем обернулся к Версалю, задрав голову вверх в попытке определить направление ее взгляда. Его глаза метались от окна к окну, а Рене хотелось в исступлении хохотать. Он не видит. И никогда не увидит. Ее рука безвольно опустилась вниз. — Луна сегодня огромная, — пробормотал Клод, видимо, решив, что ее внимание привлекло небесное светило. — В субботу обещают полнолуние. — Да, очень красивая, — отсутствующе прошептала Рене. — Я проведу Вас до Ваших покоев, — информатор сделал один неуверенный шаг к дворцу. Герцогиня посмотрела на него. В груди давило. Душу сковал страх. Она вновь подняла голову вверх. Александра в окне уже не было. Это не сулило ничего хорошего. Она знала, что он придет к ней. Знала, что вновь явится. Будет мучить или ласкать. Возможно одновременно. Ей хотелось его милости, но она страшилась его ярости. Тоже одновременно. Это нужно было прекращать. Его необходимо было остановить. Иначе она разорвет саму себя. Слабая безвольная душа тянула ее в одну сторону, а блестящий решительный разум — в другую. Механизм же на месте сердца растерянно бился посередине. — Я хочу посетить часовню, Клод, — промолвила Рене, начав идти ко дворцу. — Вы свободны. Она не взглянула на него, а он не окликнул ее вслед. Это было еще одно неоспоримое преимущество информатора. Слуги гостеприимно открыли перед герцогиней двери, даже не подозревая, как сильно ей бы хотелось сжечь обитель, в которую они ее впускали. Рене заставила себя кивнуть им в знак благодарности. Ноги уверенно шагали туда, где она пыталась ранее часто не бывать. Возможно, еще не поздно. Если ничего не заканчивалось за пределами этой жизни, если исчадия ада прорывались сквозь Завесу в реальность, то, возможно, существовали и Небеса. Возможно, существовал и Бог. Возможно, все проповеди Жака-Бениня были правдивы. Возможно, Господь действительно мог понять и простить, принять подле себя даже грешницу. Можно ли ее вообще было считать таковой, если ей противостояли силы зла? Вероятно, я — мученица. Рене остановилась под аркой, ведущей в королевскую капеллу. Воздух огромного, утопающего в свечах, совершенно пустого пространства выталкивал ее, как и в прошлый раз. Сжав кулаки, девушка решительно прошла вперед, не спуская глаз с алтаря и огромного распятия Христа над ним. Он не казался утешителем, его взгляд не был добрым. Скорее колючим, осуждающим. Как у судьи. Кожу покалывало. Шея ныла. Мне тут не место. Рене, сама того не замечая, начала отклоняться в сторону бокового прохода. Возможно, в ней уже засела скверна. Возможно, ей нельзя было оставаться в святой обители. От запаха ладана было дурно. Герцогиня встала у одной из колонн, держащей на себе церковный свод, и схватилась за нее рукой. Ее пошатывало. Она пыталась вспомнить слова молитвы, которую часто проговаривала в детстве, но перестала после смерти матери. Элиза бормотала ее совсем недавно. Рене была готова попробовать. Ребенком она становилась на колени. Но не сейчас. Ни перед кем более не встану на колени. Герцогиня расправила плечи. — Отец наш, живущий на небесах, да… святится имя Твоё, да придет… Правление Твоё, да будет воля Твоя на земле, как на небе, — запинаясь, прошептала Рене, скрестив пальцы в замок и подняв глаза на распятие. — Хлеб наш… дай нам на сей день, и прости… нам долги наши, как и мы… Скрипнула дверь сакристии. Рене резко осеклась, молитва застряла в горле. Повинуясь скорее инстинкту, чем здравому смыслу, герцогиня поспешно юркнула за колонну. Как хищница, уходящая в тень. — … признаться, Версаль давно не знал таких, как Вы, мадам, — грудной плотный голос Жака-Бениня отразился эхом от белого мрамора капеллы. — Ваше присутствие стало подарком Небес. Слышал, король постоянно требует Вашего общества в последнее время. — Я польщена вниманием Его Величества и могу лишь смиренно принимать его, даже если считаю, что это слишком щедрый подарок. Рене застыла. Это рьяное подобострастие. Это придыхание. Это легкая картавость. Мадам Скаррон. Кровь стучала в жилах. Девушка слышала сквозь гулкие шаги шелест длинной юбки. Все ближе и ближе. Герцогиня еще сильнее ушла в тень, стараясь не издать ни звука. Говорившие проходили совсем рядом с ней. — Скромность красит Вас, Франсуаза, — мягко промолвил Жак-Бенинь. — Благодарю, Ваше Преосвященство. Они общались друг с другом так свободно, так непринужденно, словно старые друзья. Словно единомышленники. Словно… Искомое определение упорно ускользало от Рене. Либо же она просто боялась его найти. Стук каблуков удалялся. Герцогиня осмелилась выглянуть из-за колонны. Жак-Бенинь и мадам Скаррон остановились под аркой церковного свода. — Вы напоминаете мне о покойной королеве Анне, да хранит Господь ее душу, — священнослужитель перекрестился, и женщина тут же повторила его жест, после чего склонила голову. — Право, это слишком громкое сравнение, — едва слышно прошептала она мраморному полу. Жак-Бенинь благосклонно улыбнулся и положил ладонь на ее плечо. — Отнюдь, — промолвил он, когда женщина вновь подняла на него глаза. — Впервые с момента ее смерти я вижу перед собой природного союзника. Сильного союзника. Рене до боли закусила губу. Кровь раскрылась на языке ярким железом. Союзник. То слово, которое она боялась произнести даже мысленно. Союзы люди обычно заключали против кого-то. Так было. И так будет. Пространство перед глазами расплывалось, она заставила себя сосредоточиться. — Что Вы имеете в виду, Ваше Преосвященство? — мадам Скаррон наклонила голову к противоположному плечу от того, за которое ее держал Жак-Бенинь. — Его Величество сбился с праведного пути с момента смерти своей матери, — священник вздохнул, протяжно, горестно и фальшиво. — Не удивительно, ведь его теперь окружают люди по большей части оторванные от Господа, озабоченные потребностями тела, а не духа. Людовик, конечно же, ни в чем не виноват — короля создает его окружение. Я скорблю о кончине губернатора Бонтана вместе со всеми, но она открыла окно возможностей. Король вновь обратился к Богу. Я обязан удостовериться, что он при нем и останется. — При нем и при Вас, смею предположить? — тонкие бледные губы мадам Скаррон тронула легкая улыбка. Рене ощутила невольный прилив уважения к женщине. Они думали об одном и том же. Впрочем, не сказать, что Жак-Бенинь стремился скрыть свои намерения. Проницательность сейчас виделась излишней. Достаточно было обыкновенной внимательности. — Я знаю мысли и чувства Его Величества лучше, чем кто-либо другой, — даже издалека, даже в тусклом свете огня свечей было видно, как Жак-Бенинь стиснул тонкое плечо женщины, по-отечески, почти ласково. — Он уже охладел к своей красивой игрушке. Нужно отдать мадемуазель де Ноай должное — она все еще держит короля в своей изящной ладони, но ее хватка ослабевает. Я могу помочь разжать ее окончательно. — Каким образом? — мадам Скаррон приподняла бровь, впервые в ее голосе появилось что-то похожее на эмоцию. Щеки Рене горели. Руки сами сжимались в кулаки. Красивая игрушка. Вещь. Злость и обида душили. В глазах щипало. Она заморгала, вынуждая себя не двигаться. — Его Величество прислушивается ко мне. Он прислушивается к Вам, — Жак-Бенинь положил вторую руку на противоположное плечо мадам Скаррон и чуть подался корпусом в ее сторону, пристально заглядывая в глаза. — Вместе мы можем привести его к мысли, что ему нужна подле себя другая женщина. Светлая и праведная. Такая, которая поможет ему привести Францию к эпохе смиренного благочестия. Вернуть в объятия Господа. — Его Величество — посланник Всевышнего на нашей бренной земле, и лишь Небесам решать, кто будет стоять подле него, — мадам Скаррон приподняла подбородок выше, ее тон вновь стал сдержанным и подобострастным, слова чеканились, словно монеты. — Если они определят, что именно мне уготована такая судьба, то я не стану с ней бороться, а приму со смирением и благодарностью. Но я не желаю участвовать ни в каких играх. Я лишь служу Людовику, воспитываю его сына. На все остальное — воля Господа, не человеческая. Женщина сделала небольшой шаг назад и, поняв намек, Жак-Бенинь выпустил ее плечи, сложив руки за спиной. По его лицу пробежала тень разочарования и сожаления. Мадам Скаррон отступила еще немного дальше. Она поправила черный платок, что покрывал ее голову, затягивая его крепче, после чего обвела глазами пространство капеллы, надолго задержав взгляд на алтаре и распятии. — Однако… — задумчиво прошептала она. — Да, мадам? Франсуаза Скаррон медленно повернула голову назад к Жаку-Бениню. — Если Небеса все же придут к выводу, что именно я должна быть рядом с Его Величеством на новом этапе его пути, я не забуду земные усилия тех, кто помог мне там оказаться, — она слегка прищурила глаза. — И моя признательность не будет иметь границ, Ваше Преосвященство. — Помогать Господу и нести Его Волю людям — и есть мои обязанность и долг, — в темных обсидиановых глазах Жака-Бениня плясал огонь свечей. — Некоторые процессы все равно совершенно неотвратимы, но в наших силах ускорить их пришествие. — Тогда я буду молиться за Вас и Ваше начинание. Священник благосклонно кивнул и плавно протянул вперед руку. Мадам Скаррон, склонившись, поцеловала перстень на его указательном пальце, после чего, еще раз присев в реверансе, чуть сутулясь, засеменила дальше по коридору. Жак-Бенинь долго и пристально смотрел ей вслед, пока наконец не развернулся на каблуках и не начал идти назад к алтарю. Его губы растягивались во все более широкой улыбке, в конце концов он начал скалиться, не отрывая взгляда от распятия. Остановившись перед образом Христа, священник опустился на колени. — Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum... — слова молитвы клубились в капелле, словно густой туман. Рене стояла, пытаясь дышать как можно тише и медленнее. Латынь отзывалась в сознании звенящей пустотой. Она тоже смотрела на крест и думала, как же было бы чудесно, если бы он сорвался с опоры и придавил Жака-Бениня своей тяжестью, размозжил его кости. Как прекрасно было бы, если бы горячая красная кровь придворного проповедника полилась по мрамору пола. Как великолепно она бы себя почувствовала, если бы хоть раз в жизни ей не надо было ничего решать и все делать самой. Жак-Бенинь перекрестился и поднялся на ноги. Спустя еще десяток секунд он скрылся за дверью сакристии. Рене стояла неподвижно. Долго. Возможно, не менее дюжины минут. Наконец, она нашла в себе силы двигаться. Осознание сочтенного для нее времени придавливало к земле. Она могла избавиться от мадам Скаррон. Могла бы попытаться заставить исчезнуть самого Жака-Бениня. Но ей не искоренить из души Людовика намерение заменить ее саму. Всегда найдется кто-то другой, кто подтолкнет короля к нужной мысли. Пьедестал был пуст. А пустоши всегда ждали, когда их заполнят. Кем-то новым. Кем-то неизведанным. Новоприобретенной игрушкой. Руки девушки дрожали. Отчаяние поднималось в душе. История повторялась. Жак-Бенинь слыл осторожностью. Он никогда не стал бы обдумывать подобные планы, если бы не был уверен в их успехе. С Луизой де Левальер все происходило точно так же. Бывшая фаворитка Людовика просто была слишком глупой, чтобы это понять. Возможно, блаженное неведение ощущалось лучше, чем это болезненное осознание. Возможно, внезапный конец — приятнее, чем его мучительное ожидание. Рене вновь не могла вспомнить, как оказалась перед дверями своих покоев. Швейцарские гвардейцы открыли их перед ней, и она, бездумно кивнув им, зашла внутрь. Элиза тут же вскочила с кресла. Ее взгляд был традиционно затравленным. У герцогини не было даже сил, чтобы привычно разозлиться. Хуже того — не было желания. — Подготовьте меня ко сну, — безжизненно промолвила она, выходя на центр комнаты. Служанка засуетилась вокруг нее. Шуршали ткани, скрежетала шнуровка. Ее избавляли от тисков платья, но давление в груди не уходило. Бросало то в жар, то в холод. Рене безразлично стояла, лишь иногда поднимая руки. Чужие пальцы боролись с узлом платка на ее шее. В какой-то момент нагое тело девушки начало знобить, затем она задрожала еще сильнее от прохладного шелка ночной сорочки. Зубья расчески плыли сквозь волосы, путались в них, тянули. Герцогиня почти не чувствовала боли. Плоть будто бы онемела. Ей было сложно объяснить, каким образом она осознала, что Элиза закончила и можно идти в постель. Вероятно, это тоже было следствием инстинкта. Путь до кровати канул в небытие. Девушка смутно ощутила под собой мягкость перин и устало легла на подушки, перевернувшись на бок. Служанка металась по комнате, гася свечи и камин. Сливалась в одно сплошное размытое движение. Рене понуро смотрела в одну точку. — Спокойной ночи, Ваша Светлость, — в звенящий тишине раздался тихий голос Элизы, перед тем, как та нырнула за дверь своей небольшой комнаты. Рене стало лишь холоднее. Пожелание казалось издевательским. Покоя я не заслужила. Но, несмотря на свои мысли, девушка закрыла глаза, надеясь, что Небеса или Ад сегодня смилостивятся над ней и даруют одну ночь настоящего целительного забытья. Конечно, ее чаяния оказались напрасны. Богу не было смысла ей помогать — она не успела произнести полностью даже одной молитвы. Дьявол же… Дьявол уже был здесь. Она отчетливо слышала шаги за спиной. Скрипели половицы. Рене закусила губу, чтобы не издать протяжного жалкого воя. Нет. Нет. Нет. Она ощутила, как прогнулась перина за ее спиной. Слезы, которые она сдерживала с самой часовни, все-таки покатились из глаз. Девушка ощутила легкое, едва заметное прикосновение к своему обнаженному плечу. Александр, как и в прошлый раз, вел одним пальцем по ее коже, пока не дотронулся до укуса на шее. Царапин. Отметин. Не важно. Его подарка. Герцогиня издала затравленный стон. — Ш-ш-ш-ш-ш. Его шепот был над ухом. Давление на шее увеличилось. Боль распространялась по телу волнами. Все сильнее. Казалось, что онемевшая плоть вновь ожила. — Нет. Нет. Пожалуйста, не нужно, — промолвила Рене, глотая слезы. — Не сегодня. Не сейчас. — Очень больно? — Александр звучал почти участливо. — Вы знаете, — она зарылась головой в подушку, зачем-то лишь сильнее открывая перед ним шею. — Вы все знаете. — Отвечайте! Приказ. Требование. Настойчивое. Не терпящее компромиссов или неповиновения. Ожидающее подчинения. Полного и беспрекословного. — Больно, — призналась она. Его пальцы тут же покинули ее шею, и к своему стыду Рене разочарованно выдохнула, но уже спустя мгновение она вновь ощутила его прикосновение. Ладонь Александра скользила по ее спине. Холодная, но оставляющая после себя тлеющий пепел. Тело герцогини обмякло, расслабляясь. — Вы так дрожите, mon papillon, что если бы у Вас были крылья, они бы трепетали, — хрипло заметил он. — Злорадствуете? — Рене оскалилась. — Пришли насладиться моим падением? — Разве Вы упали? Его пальцы двигались вверх и вниз по ее лопаткам, словно бы пытаясь добраться до тех самых крыльев, о которых он говорил. Ей так хотелось обернуться, чтобы встретиться взглядом с его потусторонними глазами, но страх вновь сковал конечности и не давал пошевелиться. Боязнь увидеть пустую постель за спиной стала почти навязчивой. — Я лечу ко дну, — герцогиня яростно шмыгнула носом. — Они хотят убрать меня на полку. Отложить в сторону как надоевшую игрушку. — И Вы позволите им это сделать? — он рассмеялся, звук будто бы шел из самой утробы. — Неужели я уже сломал Вас? — Нет, не сломали. — Тогда я ни за что не поверю, что Вы сдадитесь. Рене улыбнулась, вопреки самой себе. Говорить правду было так приятно. Пусть даже она могла быть собой только перед призраком человека, которого ненавидела. — Я держусь всеми силами, Александр, — зашептала она, страстно и быстро. — Стираю пальцы в кровь, хватаясь за края обрыва перед бездной. Но я никогда больше не стану новой. Новой можно быть только один раз. Ладонь губернатора легка на ее щеку, пальцы утерли несколько слез, но Рене все еще чувствовала влагу на коже. Липкую и тягучую. — Зачем быть новой, если можно стать вечной? — баритон Александра заполнял ее пустую душу. — Кажется, для Людовика вечен лишь он сам, — мрачно хмыкнула девушка. — А еще Вы. Вы для него вечны. Были и будете. — Забудьте о нем, — раздраженно выпалил мужчина, и она задрожала от чистой силы его ярости. — Сейчас здесь только мы вдвоем. Что вечно для Вас? Что вечно для меня? — Наша обоюдная ненависть, — ответ сорвался с губ сиюминутно. — Да. Он проскользил ладонью к ее подбородку. Пальцы коснулись нижней губы, очерчивая ее полноту. — Сильнее самой пламенной любви, — выдохнул мужчина ей в ухо. — Прекраснее. Чище. — Мне страшно, Александр, — в странном необъяснимом порыве Рене накрыла его ладонь своей и прижала ближе. — Очень. — Плохо. Страх убивает разум. Его пальцы продолжали играть с ее устами, а разум девушки становился все более вялым. Ей было странно хорошо. Ее хватка на его ладони ослабла. Рука устало опустилась на покрывало. — Будет очень самонадеянно просить Вас о временном перемирии? — пробормотала герцогиня, уже с трудом формируя предложения. Александр неожиданно отстранился. За спиной было движение перины, мужские пальцы покинули ее кожу. От потери прикосновения хотелось возмущенно вскрикнуть, но сил больше не осталось никаких. — Не стоит, — отрезал губернатор. — Вам не к лицу быть просящей. Не унижайте себя. Рене облизала губы и тут же почувствовала на языке тяжесть и терпкость железа. Она вновь рассмеялась, на этот раз едва слышно. — Вы бы все равно не проявили милосердия. — Почему Вы так думаете? — в голосе Александра слышалась улыбка. — Возможно, это Вы считаете, что заслужили подобную кару? — Нет. Я считаю, что у Вас просто нет сердца. — А у Вас? Рене не знала, что ответить. Воспоминания о собственном сне сейчас казались ярче реальности. Кинжал. Рана в груди. Грустная улыбка Александра перед ее глазами. Шум леса вокруг. Красота. От мысли она задрожала. — Не бойтесь, — вновь прозвучало как приказ, но его было невозможно выполнить. — Мне неинтересно охотиться за лежащей и поникшей добычей. Сегодня я Вас не трону. — А завтра? — Рене с удивлением обнаружила в своей интонации надежду. — Посмотрим. Я хочу, чтобы Вы поднялись. Чтобы взлетели. — Хотите убрать меня в полете? — она закусила губу, но все равно не смогла подавить кривой усмешки. — Вы жестоки. Неожиданно его рука оказалась в ее волосах. Он резко дернул ее на себя. От внезапной боли Рене вскрикнула, несмотря на полное изнеможение. Ее подбородок был задран, шея изогнулась дугой. Словно бы только и ждала, чтобы острое лезвие полоснуло по ней. Это был бы логичный исход. Но Александр давно наплевал на логику. Через секунду он выпустил ее локоны и погладил девушку по голове. Нежно. Трепетно. Бережно. — Спите, mon pappillon, — в голосе тоже появилась несвойственная ему мягкость. — Пусть Вам приснится Ваше светлое будущее. Новый поток слез хлынул из глаз. Слова из далекого прошлого резали хуже кинжалов. Он все-таки был неумолимо жесток. — Вы когда-то уже его мне обещали, — сдавленно промолвила она, давясь рыданиями. — И где же оно? Где это будущее, Александр? Вновь обманули? — Вы сами себя обманули, Рене, — он заправил прядь волос ей за ухо. — Да, я лгунья, — она улыбнулась дрожащими губами. — Лучшая во Франции, — он укутал ее в своем голосе, словно в медовой пастиле. — Вы меня такой сделали. — Вы были такой задолго до меня. Он вновь провел ладонью по ее волосам. Тело девушки продолжало проваливаться. Не в безмятежную негу и не в адскую агонию. Скорее в неизвестность. В безвременье. В ничто. — Да, была, — голос и тело уже почти не слушались. — Ш-ш-ш-ш-ш. Она почувствовала прикосновение к своей макушке. Он поцеловал меня. Последняя мысль перед погружением в темноту. На ее лице, плече, спине и шее остались темно-красные разводы, а огненные пряди волос слиплись. Губы были в крови.