Действие I — Демон, который взирает на истлевшее прошлое.

❝ Здесь нужно, чтоб душа была тверда. Здесь страх не должен подавать совета.❞

      Туфли, которые постоянно растирали ноги, наконец-то были отброшены в дальний угол: на смену им пришли удобные кроссовки. Кудрявые, вечно неугомонные волосы были собраны в удобный хвост, ведь сейчас, к сожалению, было не до их прекрасной красы.       Элла, все еще немного шмыгая носом от только-только успокоившихся слез, разматывала веревку. Делала это очень тихо, скрупулезно и, как назло, не торопясь. Внутренне она подгоняла себя какими-либо возгласами, но в реальности оставалась осторожной: несмотря на то, что время, казалось бы, было позднее, вполне резонно было бы то, что кто-то мог не спать. Конечно, Элла уверена в наличии личного пространства в Отеле, но лучше перестраховаться.       Тем более, время было «поздним» лишь для гостей Отеля. Чарли, любезно заботясь о том, чтобы привить демонам «правильные» привычки, ввела некое подобие комендантского часа: после одиннадцати основной свет Отеля выключался, «бар» закрывался, а гости были приглашены в свои номера для «плодотворного» сна. Конечно, оно не было здешним законом — Шарлотта никогда не заставляла никого слушаться этого маленького правила, но очень настаивала, постоянно говоря о том, что начало всего искупления начинается с изменения вредных и ненужных, по её мнению, привычек.       Впрочем, на деле мало кто слушался этого закона. Точнее, Элле казалось, что мало кто слушался. Наверняка кто-то уже нашел лазейку, да, в конце концов, прошелся на цыпочках к выходу и вылез на встречу к ночным приключениям! И прямо сейчас Элла повторяла этого «кого-то». Только для неё выйти через дверь в тот момент показалось опасным: пройтись, как тень, по коридорам Отеля она побоялась. Совсем не знала, вдруг кто-то сидел в гостиной. Ведь именно тогда к Элле возникнет пара-тройка вопросов, которые могли обернуться проблемой в будущем. Именно поэтому пришлось прибегнуть к самому сумасшедшему способу.       Несколько непутевых минут пролетели совсем незаметно, и вот веревка уже была рядом с открытым настежь окном. Последний раз быстренько окинув комнату парой взоров, Элла подняла веревку на подоконник пластикового окна.       «Ну… Время….», — Элла вытащила телефон из кармана, проверяя. — «Пол двенадцатого. Самый разгар.» — она так же спешно его убрала обратно, замявшись на одном месте. Повернула голову в сторону отдаленного города, ещё раз взглянула на комнату. И, наконец убрав телефон из рук, вложила его в задний карман. — «Управлюсь», — единственное, что последним пронеслось в её голове.       Девушка никогда не взбиралась по канату за всю свою взрослую жизнь — максимум, в каком-нибудь начальном классе на уроке физкультуры, и то не доползая до нужного минимума для отметки «пять». Единственное, что могло бы послужить кое-каким, да примером похожей активностей, и то, по мнению Эллы, было бы танцами с шестом. Вот ими она занималась в своей реальной жизни. И повезло, что спортивными. По сути, аналогия была ведь похожа, да? Тоже твердо схватиться ногами, тоже удержать массу тела мышцами, только в данном случае не делая упражнения, а наоборот, скатываясь вниз…       Осталось встряхнуть стариной, вспомнить забытые телом движения и переступить через страх неизвестности.       И прямо сейчас Элла с ним столкнулась. Она оглянулась вниз: чисто. Значит, можно бросать веревку. Хотя… как тут бросать, скорее тихонько опускать.       Обхватывая веревку руками, она аккуратно потащила её вниз окна, на улицу. Последний раз поспешно натянула её, проверяя твердое ли крепление с бетоном. Элла слегка напряглась. Никогда ещё такими преступностями не занималась, но в тот момент она почувствовала себя супергероем из бумажных комиксов.       Наконец-то веревка коснулась земли. И вот, дело оставалось за малым: спуститься самой.       Аккуратно Элла начала вылезать из окна ногами вперед — чтобы правильно ухватиться и ещё раз проверить свою готовность сделать «это». Было страшно. Она не знала, что её ожидает в случае неправильного положения тела, боялась, что сейчас ошибется. А тем более боялась быть услышанной кем-то: это было бы страшнее, чем сорваться с вниз. Здесь ведь жизнь грешника не прекращается только потому, что ты умер: ты возрождаешься, полностью обессиленный, и вновь несешь на своем горбу бремя своих пороков. А быть услышанной сейчас, да ещё и не дай бог Аластором, могло означать полную гибель — и нет, не физическую — а ещё хуже — Элла могла расплатиться своей душой.       Беда миновала Эллу лишь тогда, когда она ступила ногой на поверхность сухой земли — сразу же выдохнула. В тот момент, слегка отдаляясь от веревки и своего окна, она подняла голову, чтобы промычать что-то из разряда того, что уж больно сильно бросается эта веревка в глаза. Но времени делать с ней что-то не было, да и делать было особо нечего: все козыри уже были поставлены на кон, оставалось лишь двигаться вперед.       И вот Элла на свободе. Конечно, смело называть «это», этот город, свободой, но все же после вечного пребывания в отеле сменить обстановку сейчас было бы очень приятно.       Ночной Пентаграм Сити. Живой город, кишащий демонами и грешниками. Наполненный котел, варящий в себе кучу народа. Развлечения на каждом углу — бар через бар, клуб через клуб, мотель через мотель. Сейчас было время самого зародыша, самого начала того бурного естества, происходящего в этом эпицентре пошлости и раскрепощенности. Демоны лишь начинали подтягиваться с затхлых дворов, грязных помоек и прочих косых заворотов в «нечистоты».       Сам по себе город очень контрастен. Центральные улицы, по котором гуляли грешники, всегда были освещены яркими вывесками, вечными развлечениями: они манили к себе без остановки, привлекали своим видом и кричали об индивидуальности. Бар Эллы был одним из таких же. Он отличался лишь тем, что среди всех пошлых названий было именован достаточно скромно и приятно «Бурлеск». Может, это тоже, с одной стороны, влияло на то, какая публика к ней попадала. Конечно, не всегда оно было так, но зачастую, за всю свою «карьеру в аду», редко Элле пришлось вызывать подобие охраны или самой успокаивать невменяемых посетителей. Да, было много — как бы их назвать — неприятных личностей, подступавшихся к сцене девушки, но с ними ей было достаточно быть осторожной: то бишь не брать напитки из их рук и не приближаться так, чтобы можно было схватить Эллу за ногу.       Как ни крути, но Ад, по сути своей, место такое, к которому не привыкнуть невозможно. Рано или поздно ты наблюдаешь всю ту реальность, показанную в темных переулках города, — и нет, речь не только о наркоторговцах и бандитах, а о жизни — и медленно и неприятно осознаешь то, в каком именно котле ты варишься. Иерархия здесь очень проста — чем больше у тебя душ, тем выше ты статусом. Элла еще не помнит на свою жизнь здесь таких ситуаций, чтобы демон пробивался «в верхушку» или хотя бы становился Оверлордом из какой-нибудь популярности.       У Эллы не было душ. Да и популярности особо тоже. Но она и не нуждалась в этих вещах.       И вот, сейчас, наблюдая, как в первый раз, ночной город, Элла по-тихоньку оживала вместе с ним. Ступала по плохо сделанным дорогам, постоянно оглядывалась по сторонам, вчитывалась в яркие вывески. Конечно, она видела их раньше, но особо не заостряла на них внимание. И сейчас почему-то оно все стало так интересно, так желанно, чтобы узнать, что девушка, кажется, не узнавала самой себя: столько раз пройденная тропа в сторону дома впервые оказалась такой занимательной.       Она не ощущала себя частью жизни города. Он казался настолько безжизненным и кишащим жизнью одновременно, что, на самом деле, хранил множество тайн и отвратных секретов: об этой мерзости даже думать и не хотелось.       Повезло, что та не столкнулась ни с кем из знакомых лиц. Друзей у неё в Аду не было, хотя, наверное в целом забавно полагать, что друзья в этом месте быть могут. Всё это угнетение, витавшее по окрестностях, со временем давило на мозг сильнее и сильнее. Справиться с отчаянием, зарождавшимся от полного и безграничного одиночества в живом городе, становилось все сложнее. А ощущение лишней души, себя, становилось более серьезной мыслью.       Но здесь оно не так — лишняя ты душа или нет — неважно.       Бар рядом. В глазах колет. В сердце, если оно здесь еще существует, тоже. Руки непроизвольно хватает дрожь, а по телу проходит стая мурашек. Всё сейчас кричало и говорило об одном: Элла на грани.       Она наблюдает обгоревшие обломки, наблюдает последние декорации, догорающие медленным пламенем и неоновые надписи, перегоревшие, и еще моргающие талым светом.       Столпотворения уже не было. Грешники спокойно проходили эту груду развалин, оставшихся от не очень хорошо известного бара. Сейчас Эллочка ощутила себя максимально маленькой и жалкой душой в Аду: она потеряла последнее, чем могла похвастаться. Что ей скажет начальство? Хотя, наверное, глупо предполагать, что оно скажет ей хотя бы что-то. Да и сейчас, кинувшись в обломки, не жалея ног, она бросилась искать хоть что-то, закусывая губу, не желая думать ни о чем, кроме бара.       Она повторяла себе, что плакать сейчас — бесполезно. Что давать волю эмоциям — опозориться. И это было именно то, что ненавидела Элла в Аду больше всего. Здесь всё, что ты чувствуешь, помимо жестокости, было своего рода позором. А если не умеешь скрывать эмоции — поздравляем, пробили второе дно.       Философия жизни тут проста, а самое главное — сурова по отношению ко всем, но тем более, равна.       И прямо сейчас, обессиленная обстоятельствами, одна маленькая душа рылась в обломках и гари, не жалея одежды, тела и самой себя. Да, Элла старалась быть аккуратной, но отодвигала развалины без страха, если они были не совсем большими. И вот оно горе — девушка не нашла ничего.       Ничего, что осталось бы с ней навсегда. Ничего, что напоминало бы ей о доме. О баре.

Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего.

Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего.

Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего.

      В голове оно было язвительным и страшным звоном — в глазах слегка двоилось. От постоянно накатывающихся в краях глаз слез было сложно отказаться. И именно сейчас, в тот момент, когда, казалось, земля из-под ног рухнула во второй раз, Элла нащупала кое-что неприметное и маленькое: на краю обгоревших декораций нашлось очертание трельяжа. А рядом с ним — шкатулка с поломанной крышкой. Она лежала, казалось бы изнывая, что не сохранила украшений, которые хранила в себе.       Девушка, найдя в коробочке «спасение», ринулась к ней первостепенно — среди так называемых остатков украшений нашлось одно, которое было повреждено меньше всего.       Среди обгорелых побрякушек нашлась одна, еле-еле тронутая адским огнём.

***

      Элла плохо помнит, как возвращалась в отель. То ноги были ватными, то в глазах редко получалось сфокусировать что-то дельное. На этот небольшой промежуток времени жизнь девушки в ней сжалась. Теперь, по сути, бездомная, она шла обратно в Отель, а с каждым шагом её цели, может быть, желания, рушились в остатках здравого ума. К ней никак не приходило осознание того, что она лицезрела какие-то там полчаса назад.       Не сказать, что она плакала по пути, не сказать, что её походка изменилась. Это было то состояние, в котором ты не осознаешь беду, мозг просто отказывается обработать самую важную мысль: «дома больше нет». Твоя оболочка лишь выполняет то, что должна. Ноги шагают в то место, которое ты знаешь, руки болтаются самой бесполезной вещью на эти первые часа два. Это состояние, когда ты понимаешь, что не понимаешь ни-че-го. Оно преследовало Эллу до самого окна со спущенной вниз, одинокой верёвкой.       Переваливая вторую ногу через оконную раму, она уже чувствовала победу в своем маленьком криминальном дельце (а может Элла бы стала криминалистом в следующей жизни?). Рукам было слегка холодновато от сквозняка, появившегося в холле Отеля, а пластик на окнах неприятно впивался в кожу, хотя больно и не делал. Вот он — шажок и она уже победила! Оставшаяся побрякушка, именующая себя дешевым колье с неприличным количеством поддельного стекла, покоилась прямо на её шее.       Вдруг.       Одно неудачное движение ножкой чуть влево и та полетела головой вниз — прямо в твердый пол. В ту же секунду Элла успела лишь подумать о том, как же будет больно — и поверьте, больно правда стало. Тупой звук — падение мягкого тела прямо на холодный пол.       «Неужто нос разбила?» — было первым, о чем подумала, быстролетно приходя в себя. Руками опираясь теперь уже на пол, в него же и устремляется золотистый взгляд. Шмыгнув носом, Элла тут же поняла, что из него предательски начинает течь струйка крови. Может все еще не так плохо? Может еще не все потеряно?       Переваливаясь на бок, не замечает перед собой особо ничего — привычная большая гостиная, разделенная на секции даже не проявилась в глазах. Натягивая рукав блузки, Элла вытирает потягивающуюся кровь из носа и шмыгает для того, чтобы удостовериться, что хотя бы сейчас она сможет доковылять до комнаты живой. Правда, уже не невредимой. Но это мелочи. Если честно, очень хочется Элле кашлянуть, но она останавливает себя на полумысли.       Перед ней пара едких красных глаз. Щурятся, будто из стены. Полуоткрыты, полузакрыты.       Увидев эту улыбку в кромешной темноте, Элла вместе с ней же увидела смерть перед глазами. На мгновение чувства притупились, а ноги сковал такой зверский страх, что страшно было не то, чтобы шевельнуться, а даже сделать еще один вдох грудью. Ей казалось, что прямо сейчас эту грудь из неё и вытащат. То мгновение, которое в реальности длилось считанные секунды, в разуме Эллы пронеслось томительными минутами перед самой что ни на есть казнью. Она не успела вдохнуть, как выпалила первое, что пришло в голову:       — Бля-я-я-я-я-т-ь-ь…… — протянулось эхом по холлу, и девушка тут же ринулась обратно к еще открытому окну на уровне инстинктов.       Ей хотелось сбежать. Прямо сейчас встать на ноги, влезть в оконную раму и свалиться в грязь, но бежать. Бежать куда подальше. Не оглядываясь назад. Представить, что она никогда не видела его глаз. Что ей привиделось это в темноте. Что вся её экспедиция, весь двойной шпионаж — это один огромный кошмар, сон, из которого Элла хочет выбраться. И прямо сейчас, свалившись из окна, она проснусь у себя в кровати, на тёплой подушке в обнимку с плюшевой собакой.       Как только руки потянулись, а корпус развернулся, окно перед Эллой закрылось с характерным звуком и треском. Это был конец. Конец жизни. Конец второй жизни и души. Именно сейчас она обернется, увидит перед собой рогатое чудище по имени Аластор и прямо сейчас оно вытрясет из неё всю ту дурь, которую она себе возомнила, втыкая в стенку поздно ночью при мысли о том, чтобы вернуться в свой любимый бар на пару часов.       Боже.       Ты не услышишь Эллу в этой яме и дыре, но прямо сейчас она бы хотела надеяться, что ты сохранишь ей душу.       Сил и желания повернуться назад не было. Элла стояла на согнутых коленях, как травоядный зверёк, оцепеневший от страха перед хищником. Явно была жертвой, добычей. То, что обычно съедают на завтрак и о чем даже не задумываются.       Тихие шаги раздавались параллельно скрипам в её сторону, а она же в это время смотрела на кровавую луну в свой последний раз. Элла уже повторила себе тысячу раз о конце второй жизни, о страхе, в котором сейчас находилась и о том, как она, трусиха, не смогла ничего сделать в самый нужный момент. Или это перед этим бесом Элла чувствует себя максимально беспомощной? Хотя, наверное большая часть населения Ада чувствует себя примерно так же в компании Радио-демона, наслаждающегося стаканом виски и пластинками.       Девушка почувствовала, как силуэт позади остановился. Наверное, он держал руки за спиной. Кто знает? Элла была уверенна только в том, что он улыбался.       — О, Элли, прелестная фурия, почему ты столь низко? — на такой двоякий выпад, Элла резко обернулась, вжавшись в стенку. — Ну-ну, что же ты? Джентельмены не оставляют даму в беде! Радио-демон, хищно ухмыляясь, протянул к Элле трость. Машинально, она вцепилась в трость, как в средство спасения. Вставала медленно, проклиная горящие от боли коленки. И в тот миг, когда Элла почти поднялась, бес решил резко потянуть трость на себя, заставляя девушку вновь свалиться на пол.       Как же это было позорно. Низко. В обоих смыслах.       Его улыбка натянулась шире обычного — Элла могла поклясться, что прочувствовала каждый миллиметр своим нутром. И чуть только она подумала выпалить какую-нибудь колкость, как Аластор сцепил когти на её щеках. Оказался столь близко в считанные секунды.       К губе стекала кровь с носа. Элла не успела её ни вытереть рукавом, ни шмыгнуть в нужный момент. Ей самой казалось, что та выглядела жалко и поистине выигранной тем, с кем заключила сделку.       Теперь его лицо можно было разглядеть четче обычного, но это не дало Элле ни единого преимущества в такой ситуации. Она смотрела в эти полные безразличия глаза и была так же безразлична к своей ситуации. Элла бы хотела метнуться, ударить его куда-нибудь очень болюче ногой, но сейчас это было равносильно подписанию смертной казни раньше на…. Полчаса?       Аластор молчал.       Элла молчала.       Быстро наладили зрительный контакт и долго не отрывались друг от друга. Девушка сумела лишь слегка расслабить мышцы на долю секунды, как Радио-демон сжал челюсть еще сильнее, когти почти полностью касались личика, были готовы поранить и заставить кровь течь еще стремительнее.       Прошло еще пару мучительных секунд, как он сказал:       — Тебе не кажется это глупым решением?       — Не нужно делать вид, что недоволен, если знал, — та хотела обхватить его руку, но понимала, что это могло сделать лишь хуже. Еще одно её действие и от лица ничего не останется. — Отпусти меня, Аластор.       — Думаешь, что я отпущу птичку, выбравшуюся из клетки? — глаза сузились еще больше обычного, а сильная хватка сжала щеки до победного, больно уколов ногтями. Элла была на пределе. — Она не выберется вновь?       — Нет, — промямлила тихо Элла. — Это был вопрос моего дома… если у тебя… его… нет, не значит, что его… нет… у меня…       — Ну что ты, что ты, держи свои никому не нужные «фэ» при себе, — Аластор слегка смягчил хватку. — Я вот думаю… Как же, как же поступить? Ты все так же безжалостно барахтаешься в обстоятельствах, что я не могу просто взять и перестать смотреть! Как же могу я, добродушный и добросердечный, оставить мучающуюся душу? Особенно ту, что принадлежит мне.       Элла промолчала. Сил говорить больше не было. Да и желания будто тоже. Радио-демон не оставлял после себя ничего, кроме следа разрушения и полного хаоса — хаоса в душе «Элли». Каждая, хоть и редкая встреча с ним преследовала в девушке неприятные чувства. С каждым пересеченным взглядом её «что-то», оставшееся в груди, уходило в пятки стремительнее обычного. И именно сейчас оно повторило свои действия.       — Иди, — прозвучало громко в тишине особняка. Демон чуть отошёл, наконец отпустив подбородок. Подозрительно.       Элла молча повинуется. Проходит спину Аластора — кажется, нужный рывок пройден.       За шею хватается что-то цепкое.       — Это, — грязно-зеленый коготь призванного Аластором существа касается шеи девушки, — оставишь мне. Ты же не против, малышка Элли? — и хватается застежки побрякушки из дома.       Элла стоит. Молчит. Нет, ни за что. Она проиграла первый раз — проиграет второй. Но ни за что в этой жизни не отдаст единственное, что осталось от жалкого истлевшего места, названного домом. Девушка позволяет себе оплошность — игнорирует просьбу, мягко касаясь пальцами стекляшек.       — Отдавай, — повторяет Аластор чуть спокойнее, ненавязчиво улыбаясь.       Нет. Нет-нет-нет.       Или, кажется, у неё нет выбора? Точно нет, не перед ликом Оверлорда, не перед бесом, забравшего твою душу, которого и без шуток уж можно величать Хозяином. Но Элла не может смириться с тем, что её ночная вылазка приведет её только к одному лишь позору, а он, в свое время, пробьет в ней огромную дыру на месте сердца. У неё не останется ничего, что могло бы напоминать о Доме. Гребанный Вокс! Гребанный план! Всё пошло по одному деликатному месту именно с них!       Но нет, Элла не отдаст. Пальцы крепко вжимаются в стекло, а сама девушка позволяет себе нахмуриться.       — Не забывайся, Элли, — Радио-демон тихо хихикает, протягивая открытую когтистую ладонь. — Хочешь жить, дорогуша, умей вертеться. Отдавай.       Жить. Жить-жить-жить. А хочет ли она продолжать жить? Да, очень. Но без маленькой побрякушки, напоминающей о доме, о смысле этой же жизни, о красивых и искристых нарядах и джазовой музыке с аплодисментами? Отбросить всё, лишь спасая свою мягкую задницу?       Полностью расстроенная, втоптанная в никчемность, Элла едко процеживает:       — Забирай. Хоть подавись, — что-то в душе, ей не принадлежащей, отмерло безвозвратно и не сможет восстановиться.       Сумбурными и неловкими движениями расстегивается застежка, Элла поворачивается лицом к Радио-демону, вручает его «Трофей номер Два».       Покрутив в когтях склянки (даже Элла не уверена в том, что это можно назвать хотя бы «дешевой подделкой»), на его лице вырастает еще более безумная улыбка. В темноте она кажется зловещей — лишь глаза светятся, свидетельствуя об Аласторе. Все его естество горит желанием властвовать — и у него прекрасно оное получается.       Еще секунда нагнетающей тишины, и радиоволны заполняют ее кривыми возгласами посреди ночи. Из-под них вырастает едкая усмешка, а из неё — смех. Мрачный, размашистый.       — Как же вы, пустоголовые грешники, безмозглы, — силуэт содрогается в темноте. Два красных рубина, именуемые глазами, впиваются в Эллу с неподдельной неприязнью. — Фурия боролась за стекляшку так, словно дорожит своим единственным сокровищем, но отдала, словно и ничего не стоит! За жизнь испугалась! Да эти стекляшки даже трех твоих душ не стоят, Элли.       Аластор, швырнув колье к затихшей и ошарашенной Элле в ноги, скучающе разворачивается. Кидает на неё последний взгляд, хмыкая.       — Безмятежной ночи, — и растворяется в темноте.       Элла глядит под ноги, но не видит ничего, кроме померкшего стекла. Где умирает одна надежда — рождается первая пустота. Элла пыталась в этот момент оправдать саму себя, прикинуть в мыслях, что он принудил, заставил, угрожал, но мысли не роились, в голове была одна тонкая нить. Наверное, именно такая и бывает на кардиостимуляторе умирающих в больничных палатах.       Оправданий не было — пожертвовала, и то, зря, единственным, что могло ей напоминать о прошлом и ради… Ради того, чтобы этот дом кинули ей под ноги, как кость изголодавшейся собаке. На, подбирай свои ошметки. Вкушай свою наигранную значимость, придавай смысл истлевшему.       Подняв колье с пола, девушка решила не вешать его на шею, а просто сжать в кулаке. Элла направилась дальше, хромая и не понимая ничего. Видимо, Чарли была права, когда вводила «комендантский час» — всё же поспать было лучшей идеей и единственной, на что та была способна.

***

      Напевая себе под нос не заурядную мелодию по мотивам Амстронга, Аластор легко качает головой, отбивая ритм когтями по деревяному столу. Взирает на всё, что представляет возможность: снимки, досье, собирает по мыслям ответы несчастных душ. И всё — о ней. Кто же такая, эта маленькая, прелестная фурия? Откуда появилась, причина смерти, чем занималась?       То, что она работает на треклятого Вокса, было понятно ещё с первого взгляда. Таких шестерок ещё за сотню миль видно. Но квадратноголовый и его бредовые, до нельзя абсурдные попытки переиграть его, Аластора не интересуют. Радио-демон сейчас сидит, улыбается и изучает.       Ангельские крылья на голове, золотистые глаза, добросердечная душонка — ну не кадр в Аду-то? Больше всего забавляет, как она барахтается в собственном дерьме и смотрит на мир вокруг так, словно только недавно вспомнила, что находится в самом Пекле. Поистине занятный кадр! А какая история, ух!       До боли… скучно. Неинтересно. Таких историй на весь Ад — уйма! Но всё же…       Девяносто девять процентов персонажей с подобной судьбой спускаются на дно и встречают безобразие, распутность и мрак, как старого друга, а эта же… Тьфу ты, не такая! Несчастный один процент, который ему и нужен. Туда таких только и пускают: не плохих, не хороших, тех, кто находится по середине.       Стучит когтями по подбородку, хмыкая.       — Ты или не ты? — спрашивает вслух Аластор, раздумывая. — Та или не та?