Предназначенное расставанье…

«…Предназначенное расставанье обещает встречу впереди…»

© С. А. Есенин

Мы должны были расстаться ровно в три часа дня. 15:00, 6 августа 1987 года. Вова, глупо кривя усами из-за улыбки, нежно касается пальцами сначала моей продрогшей от холода щеки, а затем заправляет выбившуюся длинную прядь волос за ухо.  Позади моего военного на перроне стоит толпа его сослуживцев, которые тоже ждут своего поезда в один конец, но даже не обращают внимания на наше жалостливое прощание. Все чем-то заняты: одни в карты на скамейке играют, другие сигареты раскуривают, третьи - смеются от чего-то забавного и хлопают друг друга по плечу. Устраивая свой острый подбородок на плече у Вовы, пока тот меня обнимает, я невольно начинаю рассматривать его товарищей.  Совсем молодые парни: кому-то, как будто бы, едва 18 стукнуло, а они на войну собрались. Бедные мальчишки. Но герои настоящие. Да и Суворов тоже в свои 20 с хвостиком уже второй раз на фронт отправляется. Угробят пацана. И всех остальных угробят. Война меняет всех. Эти ребята уже не вернутся домой такими же беззаботными; их сердце точно очерствеет под ужасами войны, а взгляд обретет некую пустоту и холод. Абсолютный холод ко всему, что существует. Стоит ли говорить о том, что станет с их психикой?… И как долго им еще будут сниться кошмары? Дай бог, чтоб в психушку не загребли. Хотя кому они вообще нужны будут… «…Половина из них вообще не вернется домой…» - глядя на беспечных молодых солдатов думаю я, отбрасывая аналогичные мысли и про Вову. Нет, это точно не про него. Мы точно еще увидимся. Я трясусь и плачу, пока он едва уловимо шепчет мне в висок: «тише… я вернусь». Так сильно ревела я только тогда, когда в детстве я узнала, что моего папы больше нет. И никогда больше не будет. И гладит меня так по-отцовски по спине и макушке, будто я и правда смогу успокоиться. А он держится. Не из робких пацан. Только волосы его взъерошенные ветер колышет, а сам он и не шевельнется. Лишь прижмет меня к себе сильнее, чтоб афганка его еще больше намокла от слез девичьих.  Ну ничего, высохнет. Так же, как и в будущем засохнет кровь врага на этой же куртке. А может и его собственная. Тьфу… надо по дереву три раза постучать и плюнуть через левое плечо. Проходят наши заветные последние минуты и мы слышим звук колес приближающего поезда. Я напоследок броско заглядываю в его растерянные глаза, а Вова - в мои стеклянные и полные горючих слез. В голове столько глупых и очевидных вопросов, которые я вновь мысленно обрушаю на него в этот же миг: «Когда? Зачем? Почему?…» А он мне улыбается в ответ, как дурачок, да в щечку чмокает. Вовины усы приятно щекочут тонкую кожу, а кроткий поцелуй безжалостно обжигает. Кажется, на щеке словно след от паяльника остался. Суворов сжимает мою руку в своей. И мои пальцы неохотно выскальзывают из его ладони, когда служивого оттаскивают. Вова шлет воздушный поцелуй и кричит с надрывом, чтоб голос его робкий и мальчишеский точно перекрыл шум колес грозного поезда: — Я вернусь, Ольчик, моргнуть не успеешь! И я не могу не одарить его такой же глупой улыбкой в ответ. Безнадежной такой. Слепой даже. Как дурочка улыбаюсь своему первому встречному, в которого влюбилась за несколько дней. Что я творю? Я ведь правда ждать его собираюсь. Даже не стану искать себе оправдание - его нет. Бывает так, что просто любишь и всё. И доказывать никому ничего не надо. Никто не властен над судьбой. Я буду молиться за тебя, Вов. И буду ждать. Я роняю последнюю хрустальную слезу, когда машу ему в окошко вагона, а он нагревает стекло своим дыханием и рисует мне сердечко на запотевшем окошке. Ухмыляется, глупый, да взглядом до последней секунды провожает. Сердце разбивается, когда поезд отчаливает и я еще долго смотрю ему вслед. Тучи сгущаются и начинается не хилый ливень, поэтому мне приходится зайти под козырек, чтобы дождаться и своего поезда в один конец. *** С утра сегодняшнего дня мы не стали долго разбираться. Вова, мягко говоря, был в ауте, что я сестра Желтого (так называли моего брата Вадима на улице). У нас толком и не было времени объясняться друг перед другом. Володя хлопает глазами и переспрашивает. Да делать нечего. Поезд через два с половиной часа и так предрешит нашу судьбу – поссоримся мы сейчас из-за этой неважной херни или нет, исход от этого не поменяется. Мы обменялись своими адресами и вместе с тем клятвой, что будем писать друг другу. И помнить об этом проклятом госпитали в Кабуле и нашей встречи. Что бы ни случилось. Мой кабинет закрыт изнутри на ключ - пусть хотя бы сейчас нас никто не беспокоит. Мы вдвоем сидим на диване; его рука по-хозяйски лежит на спинке, а я - у него на плече. Он держит мои ладони в своих широких и сильных, согревая и успокаивая. И меня, и себя. Плохо получается, правда. —… Я вернусь. Слово даю, - в очередной раз клянется он, примыкая виском к моей макушке. Суворов с тяжестью опускает веки, когда я тихо роняю слезы на его наглаженные по стрелкам военные брюки.  — Когда приеду, познакомлю тебя с семьей, вот увидишь… у меня еще братишка младший есть. Маратик. Я поднимаю на него стеклянные глаза, от истерики дергая полураскрытыми губами, и Суворов улыбается. Через боль. Старается своим спокойствием поделиться со мной, да ничего не выйдет. Легонько щелкает меня пальцем по носу да снова мурлычет обещания и клятвы. А я снова к нему прижимаюсь и про себя уже заранее молитву читаю, чтоб он только живым и здоровым приехал в нашу родную Казань. А там уже разберемся со всем. А когда мы встретимся?… Неизвестно… Военный беззвучно чмокает меня в макушку, но мы слышим назойливый голос Вовиного главнокомандующего за дверью, заставляющий нас закругляться и начинать сборы. И мне тоже одеваться пора, да вещи свои потихоньку упаковывать. *** Одна новость хорошая, что я наконец эту госпиталь покину. А то в последнее совсем кукухой еду: ночью одни кошмары снятся, а днем с синяками под глазами хожу. По среди ночи, бывает, росыпаюсь в холодном поту и с тяжелой отдышкой, будто целый марафон бежала.  А вчера так вообще к Вове пришлось идти, потому что заснуть не могла - кошмарило. Мне только с ним спокойнее. Военный, конечно, опешил, когда меня в сончас на пороге своей палаты в пижаме увидел, но решил впустить, конечно, – все равно всех остальных тяжелораненых солдат перевели. Или те просто скончались. Я тихо шагаю вглубь и усаживаюсь на больничную койку возле открытого окна. Вдыхаю свежий воздух и всматриваюсь в глубокую ночь за стеклом.  Мысленно прошу ответов у одинокой луны в полумесяце на ясном небе. Уж, может быть, хотя бы она в силах мне ответить. — Не спится? - вырывает меня из дум голос Суворова, что с треском старой кровати присаживается рядом. Мои глаза поблескивают на лунном свету и точно отражают в себе звезды. Просто очень маленькие – вглядываться нужно. Но Вова так и делает: осторожно так меня рассматривает, ищет ответа на свой вопрос в моей тишине. На нем полосатая сине-белая кофта с закатанными рукавами и какие-то штаны. Видно, что и он сейчас спать не собирался, хотя на часах уже не меньше двух ночи. — Спится. Но снится всякое… ужасное, - произношу в полушепоте я, пока меня приятно обдувает летний свежий воздух с открытой форточки.  — Бывает. Нас в разведроте учили, что когда чепуха чудится, то ты сразу о хорошем думай: о доме, там, о родных… что ждут тебя где-то. — А если кого-то никто не ждёт?… — О жизни думай, – заявляет военный без всяких раздумий, — черная полоса сменяет белую. Оно ж ведь не бывает всегда так херово – рано или поздно на небе солнышко появится, а холодную зиму весна сменит. И война закончится однажды… - звучит успокаивающий тон мужчины, когда он безучастно складывает руки к себе на колени и опускает голову вниз. Он тоже волнуется. Тоже не спит. Мы оба слышим, как за окном где-то в вдалеке гудят совы и где-то в траве трещат сверчки.  Вова делает слабый вдох, чтобы хоть он дал ему немного сил, когда я кладу голову ему на плечо. Пальцами нащупываю на своей шее мой новый амулет удачи - серебряную цепку военного вместе с его именным жетоном. Сжимаю ее, что она в миг нагревается в моей ладони. Вова аккуратно кладет на мою талию руку, чтобы нам было удобнее. О каждом своем прикосновении он как бы спрашивает разрешения: Вова так вкрадчиво тянется ко мне и ждёт, пока я потянусь навстречу. И я ему всегда отвечаю тем же. — Жди меня, и я вернусь. И полоса у нас белая будет… И доченька маленькая… - все тем же глухим шепотом огласил военный и замер. Как будто сам своих слов испугался. Боится меня шугнуть своими смелыми словами. Но разве мы не чувствуем оба это притяжение между друг другом?  Вы же тоже знаете то ощущение, когда сблизились с человеком настолько сильно, что кажется, будто вы знакомы уже пару десятков лет? И вообще вы на этом свете только друг друга и искали. Как будто в моих глазах - его спасение. А мое счастье в его теплых ладонях, осторожно сидящих на моей талии. — Я люблю тебя, Вов… - шепчу я, поднимая глаза на любимого. Наши взгляды встречаются. Я слышу в ответ взаимность. Ласковое плечо любимого медленно распадается в моем сне, когда я просыпаюсь на холодной постели собственной комнаты. Сон-воспоминание больно отдается громкой пульсацией в висках. Я снова тяжело дышу и беспомощно сжимаю в кулаки ничем не провинившуюся простынь.  Лучше бы снова приснился кошмар.  Хотя, может быть, это он и был?… Черт… открою форточку, а то дышать нечем, вот и снится бред всякий… Кого ты обманываешь, Оль? Тебе эта хрень еще ближайшие полгода будет чудиться, будь в твоей комнате этот жалкий кислород или нет. Я спешно нащупываю чужой военный жетон на своей груди, чтобы убедиться, что вся эта история не была сладким, но печальным сном. И успокаиваюсь, когда наконец нахожу кусок именного металла. Я повешала жетон и крестик на одну цепочку. Для меня они стали иметь приблизительно один смысл – веру. Когда вспоминаю Бога, то обязательно кручу в голове его имя. Такое мягкое и протяжное, совсем не сложное в своем звучании – Вова. Володя. Владимир – уже так серьезно, но по прежнему по-родному. Возвращайся, пожалуйста, Вов… Мне тебя так не хватает дома. Я бы поплакала, да слез уже больше нет. Последнюю неделю, кажется, бесперерывно реву. «Ты дома, Оля. Вадим в соседней комнате. Все хорошо», - успокаиваю себя я. Вадим наконец-то дома! Домбытовцам удалось вызволить того из-за решетки, найдя тому железное алиби. Но я не вмешиваюсь. Может, он правда виноват в содеянном, а может и нет. Не хочу знать. Я могу поступить так, как делала в детстве – пойти в комнату к храпящему старшему брату и забраться к нему под крыло, чтоб найти себе спокойствие. Конечно, он поворчит, что я его разбудила, - как без этого, - но щедро выделит мне часть своей одноместной кровати.  Хотя, может быть, сейчас мы на ней уже не уместимся; когда я так делала, Вадим от силы был, наверное, едва выше нашей миниатюрной мамы: 1,7 м. где-то. А я совсем пуговка - я ж тогда еще только в началке училась. А когда мы встречались в общей школе, то и слово нельзя было проронить о том, какой у меня добрый брат. Даже подружкам я должна была его выставлять в самом серьезном свете. Для всех мальчишек он - авторитет в лице восьмиклассника, жестокость и хладнокровие в грозных 173 сантиметрах ввысь, олицетворение неоспоримой абсолютной власти в добрых голубых глазах. Даже своим привычным молчанием уже пугал всех. Не зря он так рано стал лидером Домбытовских. Только младшей сестре своей подвластен был. Но только дома!!! За пределом нашего порога я, как каноничная младшая, должна ему подчиняться, слушаться и всем рассказывать, какой он строгий (чтобы его автором все считали, но его и без того каждая собака бесхозная на районе уважала). А он же ведь такой мягкий на самом деле. Настоящий плюшевый мишка. Двухметровый. Мороженку мне принесет (чуть растопленную), когда горло болит, но уж очень хочется; маме не расскажет, что я гулять ходила, когда она мне строго нагрозила дома сидеть (в качестве наказания); варежки мои новые на веревочку сам пришьет, потому что я свои прошлые в очередной раз посеяла где-то и в истерике билась полчаса; женихам всем непутёвым по шапке настучит, если кто обидит: да так настучит, что те меня стороной потом на улице обходят.  Ох, и поделку поможет сделать! У меня в третьем классе самый лучший скворечник был! Решено. Через пару минут я, вооружившись с собой собственной подушкой и одеялом, тихо прокрадываюсь в комнату старшего брата. Тот, как обычно с полураскрытым ртом спит и даже не предвещает беды. Он вынужден распахнуть глаза, когда я начинаю ютиться у него под боком. Желтухин старший вопросительно смотрит на меня, пока я наконец уютно устраиваюсь. — …Не припоминаю, чтобы я разрешал, - говорит он, когда я безжалостно отжимаю часть его кровати и вношу на его холостяцкой койке новшества в виде своей подушки и одеяла. Я утыкаю холодное лицо и обхватываю руками весь его широкий и продолговатый торс, чтобы мне было легче удержаться на своей части кровати и не упасть на пол. Нахально. Очень даже. Ввалилась без стука и улеглась уверенно так. Вадим цокает и нарочно кладет свою тяжеленную руку мне на спину. Я начинаю задыхаться и просить у брата пощады от его полутонны, которая взвалилась мне на плечи, на что тот тихо смеется. Он двигается ближе к стенке и позволяет мне остаться у себя на койке. — Что опять?… Бармалей приснился? Или бабайка в шкафу сидит?… - тихо проговаривает Вадим, укладывая руки себе под голову. Я молчу и просто прижимаюсь носиком к его грудине. Будто прячусь от всех бед. — Эх, горе луковое… Рассказывай давай. Грустный фильм про собачку посмотрела? Иногда он шутит с таким серьезным лицом, что я не всегда могу трезво оценить серьезность его слов.  Я задумываюсь, что мне делать: рассказать старшему о моей влюбленности в первого встречного военного, которого я теперь буду ждать до конца своей жизни, пожаловаться на судьбу, или все-таки молча похныкать?… Вова так непонятно удивился моей фамилии, что, может быть, между ними с Вадимом какой-то ужасный конфликт?… Нет, пожалуй, я лучше помолчу. Пока что. Авось сам узнает, когда надо будет. Я не нахожу перед Вадимом никаких оправданий и он просто снова недовольно цокает, грозясь в следующий раз поставить снаружи замок на двери моей комнаты. Я укрываюсь одеялом по самые брови. Снова задаю себе вопрос: «Почему Вова мне ни разу не написал за неделю?… Неужели почта совсем не работает?…». Но уже через пару минут засыпаю под тихое сопение старшего брата в надежде, что завтра в своем почтовом ящике точно увижу письмо от своего афганца. …мне так страшно тебя не дождаться. и как в последней болезни. и как в последнем танце попросту раствориться.

© Неизвестен