Адидас

Двумя месяцами ранее «Здравствуй, душа моя. Скучаю, что сил нет. Держу твою фотографию в руке и сердце кровью обливается. Очень хочу верить, что наш почтальон просто кусок идиота, ведь я не получил еще ни одного твоего письма. Надеюсь, что ты все-таки прочтешь это письмо. Не волнуйся. У нас тут все хорошо. Кормят не скудно, питье всегда есть. Иногда устраиваем вылазки, но последнее время стало спокойнее. Я живой и здоровый, не считая легких царапин…» Вова окидывает скромным взглядом свою перебинтованную левую руку, перевязка которой проходит вдоль шеи и нехило ее натирает. Больно. Но эта рана, пожалуй, самая пустяковая из всех. Ничего, до свадьбы заживет. На этом пацане все, как на собаке. «…Чувствую, что скоро всё закончится. Скучаю по тебе, моя милая.

твой Вова 18.11.1987»

Красноармеец в полутьме ставит в конце кавычки и запечатывает конвертик слюной. — Вован, ты чё там шумишь?… - звучит скандальный шепот сослуживца с соседней койки. Парень оборачиваюсь, скрипя стулом, и вместе с тем гасит свет одинокой лампы на столе. — Харэ уже, давай на боковую, Ромео. Завтра встаем рано. Несколько секунд Суворов еще смиренно сидит на стуле, что-то додумывает и опускает голову. Шмыгает больным носом и поправляет натирающий на шее бинт. Домой бы сейчас, а не это всё. Затем усатый и слегка потрепанный ужасами войны солдат шагает к своей койке, оставив письмо на тумбочке. — Савельич зайдет завтра за почтой? - хрипло и неустанно переспрашивает товарищ рядовой Суворов, по шею залезая под продрогшее одеяло. И его товарищ в ответ отчего-то горько усмехается. — Так ведь нет его больше. Ему еще в Кандагаре пулей затылок прошибло. Сердце глухо ударяется о ребра. — Как нет? – успевает переспросить бедный застывший в воздухе красноармеец, прежде чем получит подушкой по лицу от своего товарища. *** Скука и раздражение повисает в воздухе, когда я замечаю, что телевизор снова ломается и придется только ждать брата, чтобы тот его починил. Я тихо браню идиотский монитор и откладываю пульт в сторону. Господи, чем еще заняться-то? Но стук в дверь отвлекает все мое внимание. Кто мог придти? Вадим сегодня обещал вернуться только к полуночи, а то больно разборки у него серьезные, а кто еще бы мог нагрянуть?.. — Иду-иду! – кричу я, устало подбираясь к двери и щелкая задвижкой в обратную сторону. О. Боже. Мой. Ни слова друг другу. Он прижимает мое брошенное в него тело, а я так крепко смыкаю руки за чужой холодной афганкой, что, кажется, Вова едва держится на ногах. — Маленькая, как ты? – говорит Суворов и начинает меня зацеловывать, и только тогда я замечаю, как сильно он изменился в лице. Сбросил пару килограмм, загорел, мышцы только сильнее стали и ярче, а усы все те же. И щекотно всё так же: я начинаю невольно хихикать и жмурить лицо, от чего Суворов тоже начинает лыбиться во всю свою пацанскую улыбку в 31 с половиной зуб. — И я по тебе скучал, моя маленькая. И больше ничто нас не разлучит. Я не знаю, что было и по какой причине я не получила ни одного письма, но это все настолько не важно, что мы разберемся с этим только потом. Ничто не разлучит, но не никто. Вова едва успел зайти в дом, поставить меня на ноги и осмотреть с ног до головы, как дверь позади него открылась и в пороге показался Вадим. Твою ж мать… — Адидас, – по-злодейски начинает смеяться старший, даже не обращая на меня никакого внимания и устремляя искрометный взгляд на Вову. Я пытаюсь преградить Суворова своим телом, но он не позволяет мне того сделать и лишь поднимает холодные глаза на Вадима. — Желтый. Я чего-то не понимаю, но ясно вижу ненависть в глазах у обоих. Слышу хруст кулака Вадима, когда он сжимает его до белых костяшек, а Вова спокойно сглатывает слюну. — Здравствуй, – после долгой паузы Вадим все же переводит взгляд на меня и тянет руку Володе, приветственно ее пожимая.