Двенадцатая глава

Какое счастье, что ему удалось уговорить Гошана никому не рассказывать, когда Пашу выпишут, иначе у лестницы уже толпилось бы крайне скудное сборище неравнодушных. Парень запрокинул голову, впервые за два месяца понимая, что ему позволено безнаказанно выйти за периметр больницы, не проверять слежку медсестёр за спиной, не вздрагивать, когда в магазин неподалёку заходил кто-нибудь, оповещая о своём появлении грудным кашлем. Наконец-то Титов мог поехать домой, имея на руках справку о прохождении полноценного лечения в отделении кардиологии. Мимо основных ворот сновали молоденькие девчонки, над чем-то громко смеясь. Наверное, школьницы, высыпавшиеся на улицу урвать солнечные лучи последнего летнего месяца перед возвращением за парту с этими ненавистными одноклассниками, выросшими за время каникул, с этими домашними заданиями, отвлекающими от переписки со старшеклассником, с этой необходимостью вставать ранним утром, опережая рассвет, лишь бы успеть накрасить глаза тушью до начала первого урока. Август занимал в сердце Паши особенное место. На вкус он был как треснувший сахарный арбуз и последняя в сезоне садовая клубника. Немного приторный, самую малость скрипящий на зубах. И ещё он всегда старался задержаться дольше остальных, вы замечали? Боже, лето как будто отказывалось уходить всякий раз, встречаясь с осенью, хваталось зубами за возможность обласкать людей своим теплом, придумывая всякую ерунду по типу «бабьего лета». У бедного сентября, наверное, был давно наточен зуб и заготовлены литры дождей, которые омыли бы всю планету. Титов быстро запрыгнул в приехавшее такси и развалился на заднем сидении, смотря через окно на город такими огромными глазами, будто бы он вырос где-нибудь в Анадыре, а теперь проездом заглянул в столицу буквально на часок. Впитывая через склеру вид раскидистых крон деревьев в центре, Паша не мог надышаться свободным воздухом. К слову, чем дальше водитель увозил парня к окраине, тем меньше лёгкости ощущалось в кислороде. Наверное, всё дело в разбросанных по спальным районам ТЭЦ. Когда за его спиной захлопнулась дверь такси, парень вздрогнул. Его взгляд врастал в окна на третьем этаже, натурально объединялся со стеклопакетом, пытаясь узнать, к чему готовиться. Конечно, Титов тешил себя надеждой, что сейчас ему предстояло подняться в квартиру, откуда доносился бы запах выпечки, просто в качестве доказательства, что там кто-то жил, однако Паша привык смотреть на жизнь скорее реалистично, нежели через призму оптимизма. Никто его там, скорее всего, не ждал. Он не спеша поднимался по лестнице, считая про себя ступени, лишь бы в мысли перестала прокрадываться глупая надежда. Чтобы не разочаровываться, парень предпочитал изначально не попадать под чары нереализуемых мечтаний. Открыв дверь, Титов вошёл в квартиру и бросил связку ключей на тумбочку, но она свалилась, разнося по комнатам, словно с отзвуком эха, металлический лязг. Конечно же, никто не ждал Пашу дома. Здесь было всё. В этих стенах случилось такое количество событий, которого бы хватило на целую историю, вышедшую из-под руки мастера слова. Вот тут, на пороге, Паша целовал Вику после дня рождения мамы, привезя девушку показывать их уютное гнёздышко. Возле этого стола на кухне они ругались, мирились, составляли список продуктов на неделю, ужинали под разговоры или молчание. На кровати они стягивали друг с друга бельё, чтобы уже следующей ночью, повернувшись спинами, тихо ненавидеть. Здесь были они во всех смыслах. Единственное, чего явно недоставало жилищу, — записки. Крохотного клочка бумаги, если не с объяснениями, то хотя бы, сука, со словами прощания. Что ей стоило черкануть пару строк? Убыло бы? Она и так за два месяца ни разу не вошла в больничную палату, только отправляла фантом своего парфюма, не поинтересовалась состоянием парня. Неужели ей было так тяжко взять шариковую ручку и написать «пока»? Титова больше ничего не интересовало. Он раздумывал недолго, может, в общей сложности минут пять, пока менял футболку да переодевал джинсы на шорты. Куда она могла поехать, Паша догадывался, в этом городе существовало лишь одно место, где Вика имела шансы обосноваться, и парень его прекрасно знал. Уж больно много часов он провёл там, возле подъезда, ожидая, когда девушка отпросится у родителей. По своему изначальному плану, сотни раз подвергшемуся корректировке, Титов собирался сесть с Кузьминой и честно поговорить об их отношениях, правда, забыв ту часть, где их всегда было трое. Чёрт, Паше пришлось признать: Лена абсолютно каждую секунду невидимой тенью следовала за ними у него в голове, укоризненно смотрела, когда парень клялся в любви, хохоча до скованности в диафрагме на уверения, будто бы он бросит алкоголь. О ней Титов разговаривать не собирался ни с кем, включая Кузьмину. Вообще, он долго стоял на развилке, не зная, как лучше поступить: расстаться или сделать предложение, чтобы стереть все предыдущие ошибки? Уровень их ссор вырос до той стадии, где единственный шанс вымолить прощение — кольцо на пальце, однако именно стоя перед этим выбором, Паша начал задаваться вопросами к самому себе. Хотел ли он жениться на Вике? Ответ формировался так долго, что впору было перейти к следующему вопросу. Ведь парень не хотел. Точно знал, что не сейчас и не на ней. Ради чего тогда, собственно, делать предложение? Чтобы вернуть такую нужную стабильность в его изменчивую жизнь. Испоганить судьбы им обоим, разодрать в клочья лучшие годы девушки, лишь бы сейчас, вот в эту минуту, стало нормально. Терпимо. Сносно. Паша быстро подхватил с пола ключи, наспех закрыл дверь и помчался к дому, откуда в декабре перевозил вещи Вики, про себя презирая её отца. Да, с тех пор многое поменялось. Лавируя меж редких машин, парень несколько раз смотрел на карте ближайшие торговые центры, ещё раз взвешивая все за и против. У него оставался шанс заехать за кольцом, поломать им возможность в ближайшие пару лет полностью освободиться друг от друга, вытравить все общие воспоминания. Он бы мог запачкать паспорта погаными штампами. Она не оставила прощальной записки — он испортит ей жизнь. Вуаля! Квиты. Брошенная посреди двора машина, наверное, мешала многим, однако Пашу это мало заботило. Трясясь в прокуренном лифте, он с десяток раз смотрелся в зеркало, оценивая, насколько по десятибалльной шкале выглядел опустошённым. Если закрыть румяные щёки, отъеденные на казённых харчах в больнице, и смотреть только на глаза — сто из десяти. Привычно искрящиеся озорством радужки больше не переливались вспышками, в них словно не было ничего, кроме естественного пигмента. Последние три месяца умудрились вытянуть из парня те переливы, что природа подарила при рождении. Он выдохнул перед дверью её квартиры. Ещё раз. Всё же стоило, пожалуй, прикупить кольцо на случай совсем патовой ситуации. Паша занёс руку, обнаружив тремор в кончиках пальцев, но списал его на последствия терапии. Нажал на дверной звонок. Несколько мучительно длинных секунд разрывали коридор, комнаты, а заодно и барабанные перепонки парня неправдоподобным пением птиц. Ему пришлось оторвать руку от звонка, прислушиваясь к шагам по ту сторону. — Чё надо? — Взрослый мужик в районе лет сорока с заметной залысиной распахнул дверь, едва не задев Титова, который вовремя отскочил. — Вику позовите, пожалуйста, — Паша пытался на ходу разобрать, кто этот странного вида товарищ, явно прибухнувший с утреца, судя по стойкому душку спирта, разящему за версту, и какого чёрта он открывал дверь чужой хаты. — Какую ещё Вику? — Перед именем сбежавшей девушки мужик смачно рыгнул, заржав так, будто бы пародировал коня. — Кузьмину! — Блять! Титов начинал терять терпение, желваки проступали на его лице, двигаясь вверх-вниз. — А, Кузьмину! — Мужик икнул, хлопнув в ладони. — Так это, съехали они уж месяц как, я через мамку её квартиру-то и снял. — Куда съехали? — развернувшись обратно к лифту, спросил Паша, понимая, что больше ему здесь ловить нечего. — Не знаю, — вполне беззлобно, даже пожав плечами для убедительности, ответил новый жилец. В груди парня что-то оборвалось, рухнуло в шахту быстрее, чем опускался лифт. Все ниточки, точнее, одна ниточка, тянущаяся к Кузьминой, осталась болтаться на фаланге пальца Титова. Куда бежать, кому звонить, как связаться с ней? Он толком не знал, зачем, просто чувствовал, что им необходим последний разговор, честный, расставляющий по местам все перепутанные части пазла, выстраивающие их отношения в картинку, о которой не стыдно будет вспоминать в будущем. Разумеется, Паша мог позвонить её маме, вот только там он тоже оказался персоной из чёрного списка. И об этом парень тоже узнал два месяца назад, открыв глаза в больничной палате. Мысли в голове орали, путались, перебивали одна другую, складывались в ужасную какофонию. До того невыносимую, что Титов хотел запереться в глухом подвале, закрыть уши руками, лишь бы не слышать подсказки, где конкретно искать Кузьмину. Вылетев пулей на улицу, он забрался обратно в машину, к счастью, никому не перегородив путь, и просто поехал, ведомый исключительно внутренним голосом. Самым тихим из всех. Конечно же, куда переехала Вика, Паша не знал, однако эта информация могла быть у людей, сидящих августовским днём в душных кабинетах её университета. Домчавшись в центр за смехотворные полчаса, проскочив буквально все светофоры на мигающий зелёный, он, по иронии судьбы, припарковался там же, где пел ей строки из мюзикла, умоляя снова простить очередной проёб. — В деканат куда? — запыхавшись, чувствуя покалывание в области сердца, спросил Титов у тучного охранника на входе. — Направо по коридору третья дверь, — мужчина даже не оторвался от чтения газеты. А ведь Паша считал, что люди уже давно перестали смачивать указательные пальцы, перелистывая тонкую бумагу, заполненную новостями с истёкшим сроком годности. Он без разбора нёсся вперёд, лишь краем глаза считал, сколько кабинетов осталось позади. Быть может, Паша выглядел безумным — очень даже вероятно, и именно по этой причине женщина за дверью с табличкой «Деканат» так странно отреагировала на него. Половину её лица занимали очки в толстой оправе, найденные на обломках революции семнадцатого года, впечатляющая конструкция на голове, которую словом причёска язык не повернулся бы назвать, держалась с божьей помощью да литром лака для волос, а прямо под вторым, хотя, третьим подбородком, был туго завязан бант атласной блузы. Завидев появившегося в дверях Титова, женщина первым делом схватилась за самое ценное — папку документов на столе. — Добрый день, — тяжело дыша, Паша растянул губы в приветливой улыбке, — я бы хотел узнать адрес вашей студентки. — Мы такой информации не даём, — отчеканила женщина и сильнее сжала в пальцах, похожих на сосиски, край папки. — У неё молодой человек в аварию попал! — Парень выпалил первое, что пришло на ум, прорисовывая штрихи по ходу душещипательного рассказа. — Вика Кузьмина, знаете такую? — Допустим. — Воздух наэлектризовывался от быстрого темпа речи Титова и напряжения, искрами отскакивающего от скованной позы женщины. — Я друг его, — в подтверждении правдивости своих слов Паша дважды показательно сглотнул слюну. — В реанимации парень, а я до Вики не могу дозвониться, где живёт — не знаю! — А от мен… — Вот же сука старая! Он ей тут, понимаешь ли, практически сюжет драмы придумал, а она даже адрес сказать не в состоянии! Ну уж нет, Титов так просто сдаваться не собирался. — Чтобы девчонка успела попрощаться с любимым человеком! — заорал Паша так, что стёкла в очках женщины еле удержались в оправе. — Вот он умрёт, она потом всю жизнь будет рыдать, что не успела даже за тёплые руки его подержать! Вы этого добиваетесь? — Так Кузьмина уехала, — дамочка в испуге, на грани инфаркта, перелистывала бумажки в той папке, за которую хваталась минутой раньше, — куда же, куда же, — ведя пухлым пальцем по строчкам, она прыгала глазами, ища необходимую сейчас информацию. — В Иваново! Перевелась на заочное месяц назад, да и укатила. Последняя надежда, завязанная в узел порванная нить лопнула, ошмётками упав к кроссовкам Титова. Это всё. Это, блять, окончательное всё без права хотя бы посмотреть в глаза напоследок. Порой у людей случаются такие поломки, которые просто невозможно починить — не существует необходимых деталей. Паша чувствовал, как стоял возле искорёженной машины, годной только на металлолом, с гаечным ключом в руках и не знал, что делать. Отшатнувшись, он вовремя успел схватиться за дверной косяк — чтобы удержать равновесие. Эта женщина резко стала вызывать у парня отвращение, натурально рвоту, словно её вина, что Вика уехала обратно в Иваново, разом сжигая мосты. Он волочил за собой негнущиеся ноги, придумывая, кто ещё мог знать, куда действительно свалила Кузьмина, потому что… неважно. Не хотел Титов нихуя больше про неё знать. Никогда. Двигаясь плавно, как если бы существовал в постоянном рапиде, Паша сел в машину и поехал вперёд. Неизвестно куда, зачем. Впрочем, проехав каких-то пару минут, он вдруг понял, где его всегда ждали без звонка заранее. Совсем рядом, всего лишь в нескольких километрах, располагалось здание, ставшее для Титова ещё в детстве вторым домом. Галерея мамы — вот куда он помчался, прибавив скорость. Особо возвышенные люди, коих в окружении мамы было предостаточно, любили за ужином рассказывать о своих местах силы, приписывая суперспособности конкретным точкам на карте. Одни наделяли Бали умением восполнять жизненную энергию, другие заверяли, будто Мальдивы — остров, где простое касание песка на пляже заряжает всем, чем только можно. Как правило, слушая подобные истории, Паша представлял себе этих людей персонажами игры-симулятора с индикаторами потребностей, а те самые места — чит-кодами. Хотя, если говорить откровенно, парень тоже считал, что у него было его место силы, только находилось не в каком-то конкретном месте. Оно кочевало вслед за мамой. Титова всегда поражало, как мама в довольно конкурентной среде, ежесекундно находясь в террариуме единомышленников, не сдалась и не сломалась, напротив, продолжала упорно строить в историческом центре Москвы своё видение современного искусства. Наплевала на тупых людей с их тупыми мнениями, кого стоило выставлять, почём следовало продавать, кому обязательно нужно подлизать. Нет, она упрямо выкладывала кирпичами своё имя, постоянно усиливая свой вес в обществе. Пожалуй, ярче всего Паше в память врезалась ситуация, случившаяся совсем недавно, буквально пару лет назад. В столицу, да что там, в Россию впервые приехала экспозиция Бэнкси. Никто и никогда не осмеливался хотя бы попытаться притащить знаменитого анонимного творца, тогда как мама натурально преследовала эту цель половину своей жизни, разными путями выходила на представителей загадочного художника, умоляя за любые деньги позволить ей показать всей Москве, что такое настоящее искусство. Без шуток, сколько Паша себя помнил, столько слышал от неё восторги по поводу очередного художества. Он не знал точно, когда мама зациклилась конкретно на Бэнкси, в общем-то, это и не важно. Сам факт: она в итоге смогла уболтать его менеджеров. Та выставка в её галерее стала не просто глотком свежего воздуха в довольно консервативном мире современного искусства России, что само по себе звучало как бред. Многочасовые очереди выстраивались у входа на Воздвиженке, люди рисковали получить обморожение, дожидаясь, когда их пустят внутрь, средства массовой информации ежедневно наперебой рассказывали в вечерних новостях, сколько ещё человек пришло увидеть работы самого знаменитого уличного художника Мира. Да, определённо, те две недели, пока работала экспозиция, стали для мамы её личным триумфом, что усугубило любовь и ласку дражайших, так называемых коллег по цеху. Руководители лучших музеев и галерей страны бились за право стать центром притяжения, а вырвала себе это почётное звание какая-то невестка Министра здравоохранения, дочка партийного чиновника, в последствии ставшего успешным предпринимателем, жена главного врача Боткинской больницы. Ну кто ж такое мог пережить спокойно? Титов чувствовал зависть к маме кожей, ощущал на себе лицемерные улыбочки, догадываясь, какое количество гнили за ними скрывалось. Бросив машину на платной парковке по другую сторону от галереи, Паша быстро заскочил в цветочный неподалёку, купив букет из двадцати пяти розовых пионов, словно хотел показать маме, насколько он вырос, ведь раньше парень приходил к ней на работу с поделками или аппликациями, где обязательно были цветы. Он не часто ловил себя на желании сделать маме приятно, говоря откровенно, крайне редко, но после двух месяцев, проведённых в больнице, куда мама приходила будто по расписанию каждое утро, Титов чувствовал необходимость отблагодарить её. Хотя бы пустяком в виде букета, который завянет дня через три. Будучи маленьким, Паша побаивался массивной двери на входе — отчего-то ему казалось, что она норовила его зажать. Сейчас же он с лёгкостью потянул её на себя, войдя внутрь. Ребёнком парень перепрыгивал через одну ступень, поднимаясь на второй этаж, ровно как и теперь. Всё-таки отдельные элементы детства навсегда пустили в нём корни, вросли, если угодно, став частью Титова. Пятнадцать лет назад он тоже ненавидел лепнину по потолку залов, на которую косился в эту минуту, проходя к кабинету мамы. — Войдите! — рявкнула она из кабинета, когда Паша дважды ударил кулаком в дверь. — Валерия Игоревна, — с улыбкой протянул он, входя в кабинет с шикарным букетом на локтевом сгибе, — вам не говорили, что нельзя так грубо общаться с посетителями? — Нет, — мама просияла, делая вид, будто бы не заметила пионы. — Это тебе, — пройдя вглубь шикарно обставленной комнаты, порядком побогатевшей за годы в ведении галеристки, Титов положил букет на стол. — А ты из больницы сбежал, что ли? — Разумеется, какая ещё мысль могла прийти к ней в голову? После всех эксцессов в жизни Паши, мама явно всегда готовилась к худшему. — Со справкой выпустили! — возмутился парень. — Можешь главврачу набрать, если не веришь. Телефон подсказать? Он рухнул в кресло для гостей, перед которым стоял стол из красного дерева. Ребёнком Титов расставлял на нём принесённые из дома машинки, коих помещалось ровно семь, и представлял, как однажды будет рассекать на громадной скорости по улицам столицы на точно таком же «Мерсе», чья уменьшенная копия ловко помещалась в детской ладошке. — Как ты себя чувствуешь? — наверное, думая, что сын не заметит, мама спрятала под букет валяющуюся на столе пачку сигарет. — В целом нормально, — он вздёрнул плечо, как если бы сам был не до конца уверен в ответе. — Прикинь, Вика свалила в Иваново. — Я в курсе, — выждав долгую, почти театральную паузу, нехотя произнесла мама. — В смысле? — Пульс участился, дыхание ускорилось, на ладонях проступил пот. Паша не рассчитывал на удачу вновь повязать на пальцы нитки, когда ехал в галерею, но раз жизнь сама подбрасывала ему шанс узнать о Вике побольше, то стоило использовать его по полной. — Она оставила ключи у соседки, — поднявшись с кресла, мама подошла к окну и говорила, глядя на оживлённую улицу, словно боялась проиграть сыну игру в гляделки. — И звонила мне, просила с работой помочь. — А ты что? — напряжённо спросил Титов. Под его пальцами яростью вспыхивали деревянные подлокотники кресла, однако моментально затухали, видимо, страшась спалить историческое здание Москвы. Паше приходилось гореть одному. Её молчание, долгое, тянущееся, как смола, походило на бензин. С каждой секундой парень начинал всё сильнее ощущать жар, на его лбу выступили жемчужины пота, глаза стало припекать от чересчур длительного взгляда, устремлённого меж лопаток мамы. Но он ждал, не поторапливал и не форсировал рассказ, стоически выдерживая адскую агонию. — У меня знакомый набирал журналистов в какой-то интернет-проект, — размеренно заговорила мама спустя, по ощущениям Титова, века три, — я посоветовала ему Вику. Насколько поняла, она согласилась. — Нахуя ты это сделала? — у него не получалось разомкнуть челюсти, чтобы спрашивать членораздельно. — Мне нужно было оставить девочку без средств к существованию? — Мама резко обернулась, и теперь её взгляд, будто по цепной реакции, вместил в себя языки пламени. — Эта девчонка больше полугода раз в неделю таскалась ко мне, лишь бы быть с тобой! А что в итоге она получила? — Что? — Глаза слезились, натурально щипало по всему яблоку от попадающих из речи мамы брёвен. — Нихера хорошего! — Чуть подрагивающими пальцами мама вытащила из-под букета пачку сигарет с зажигалкой и закурила, пытаясь хоть немного приструнить нервы. — Я сейчас не как твоя мама говорю, а как женщина: ей бежать от тебя надо было, причём давно! А вот это было по-настоящему больно. Титов склонил голову так низко, словно при формировании в утробе ему забыли вырастить шейные позвонки. Честно говоря, Паша знал, что заслуживал хлёстких слов в свой адрес, пожалуй, он даже вытерпел бы реальную пощёчину, только не от мамы. Не от той, кто по праву рождения должна была его защищать. — Знаешь, может быть, если бы я в своё время свалила от твоего отца, — она сделала три затяжки, окутала кабинет в сизый дым, прежде чем продолжить, — то была бы счастлива. — Ты всегда так про него говоришь, как будто он монстр какой-то, — нечто изнутри, часть ДНК, переданная отцом, бунтующим тоном проскочила в голосе парня, когда тот решил заступиться за родного человека. — Просто ты его не знал! — Паша не видел, но чувствовал, что она вдавила сигарету в пепельницу, вскинув подбородок. — Я осталась одна! Беременная, без семьи, без любимого мужчины, с пропитанным его кровью пальто. Можешь сколько угодно придумывать, что Витя был замечательным человеком, но поверь мне: это только твои фантазии. — И ничего хорошего у вас не было? — Лишь ощутив попавшую в уголок губы каплю, парень понял, что плакал, сидя в кресле, где пятилетний он запросто складывал ноги по-турецки, а сейчас сводил колени, только бы уместиться. — Самое хорошее, что у нас было — ты, — мама всхлипнула, отвернувшись обратно к окну. В это невозможно поверить. Чушь. Глупость. Сколько лет они дрейфовали между попытками разорвать отношения и всецело поглощающей любовью? Около четырёх? Неужели за столько времени не нашлось ни единого момента абсолютного счастья без примеси обиды или ревности? Какой-то ведь крючок держал маму рядом с отцом. — Ты его любила? — Раньше Титов никогда не позволял себе озвучивать этот вопрос, хотя мысленно задавался им постоянно, особенно замечая, как она плакала в одиночестве на кухне. — Зависит от того, что ты считаешь любовью, — хмыкнула мама, осторожно присев в кресло. — Когда хочешь, чтобы человек был счастлив, — первая, поверхностная ассоциация со словом «любовь» вышла из Паши играючи просто, словно он считал её правильной. — Значит, не любила, — она рассмеялась сквозь всхлипы. — Я хотела, чтобы Витя был моим, о счастье там речи не шло. — Это похоже на любовь, — ухмыльнувшись, парень понял, откуда унаследовал его понимание этого высокого чувства. Он тоже хотел, чтобы Вика была его, не собирался делиться ею ни с кем, включая её саму. И по своей наивности Титов принимал желание обладать девушкой, как если бы та была трофеем за первое место в школьной эстафете, за прекрасные бабочки в животе. Вот только любовь — про другое. Скорее, про пожелания счастья вдали друг от друга, про искреннюю радость за успех, про улыбку на прощание. — Что мне делать с Викой? — Паша запрокинул голову, скрывая во всю льющиеся слёзы. Впервые они с мамой оба плакали, не утешая и не умоляя остановиться. Оказалось, с ней это было проще, чем говорить. — Отпусти, — пожала плечами она. — Вспомни, сколько боли испытала эта девчонка за последние полгода, и отпусти. — Мне тоже было херово, кстати, — ехидно заметил парень, сузив глаза. — А не надо с ней меряться этим, — мама ни чуть не смутилась, продолжила говорить мягко. — Давай начистоту? Ты выбрал заниматься криминалом, а не она. Ты решил загуливать и бухать, а Вика точно не собиралась названивать в скорую, м? — Наверное, ты права. — Признавать, что совсем не наверное, Титову не хотелось. Мальчуган, пятнадцать лет назад проводивший в этом кресле все субботы в году, ни за что не простил бы Паше, согласись он сейчас с мамой. Ведь давно она заявляла, будто стол способен уместить максимум пять машинок, тогда как он расставлял аж семь.

***

Золото запонки блеснуло в дорожке света приоткрытой двери. Так странно собираться здесь спустя год жизни в совершенно другом месте. Паша уже успел забыть, каково это — готовиться к празднику в своей комнате, где прошли годы его становления, где за прикроватной тумбой и под стопками старых школьных тетрадей были спрятаны пачки сигарет. В своей квартире на Цветном он швырял курево куда попало, не боясь отхватить по первое число от мамы, притворяющейся, будто бы она ни разу не чуяла от сына табачный запах. Четыре месяца, с того самого дня, когда он узнал о побеге Вики, Паша жил в квартире, купленной отцом. Сначала заезжал ночевать, не планируя спать в окружении стен, насквозь пропитанных стонами девушки в Бирюлёво, потом перебрался окончательно. Поразительно, но в двушке на Цветном он не чувствовал себя одиноко, зато в Бирюлёво — да. Непрекращающаяся резь между рёбер провоцировала бессонницу, а ведь Титов даже не мог залить её бухлом, боясь попросту сдохнуть. Приходилось до рассвета смотреть телевизор на кухне без обезболивающего. То ещё испытание, надо заметить. Однако в квартире отца резь уходила, не успевала проскочить за Пашей в кабину лифта, отставала на полпути. Оставаясь в Бирюлёво, он испробовал все суррогаты, заменяющие алкоголь: более крепкие сигареты, каждодневные свидания с непонятными барышнями из приложения для знакомств, беспорядочный секс обязательно с презервативом, ибо венеричка едва ли принесла бы ему радость. Нихуя не сравнивалось с виски. Сигареты вызывали кашель, свидания навевали тоску, секс — скуку. Особенно последнее печалило парня: он будто бы дрочил себе живым человеком, вместо того, чтобы по старинке передёрнуть ладонью. Одним словом — мрак! Он говорил, что эти месяцы разбирался в себе, на самом же деле Паша разбирался лишь в том, какие подкаты к девушкам на практике показывали лучший результат. Методом проб и ошибок выяснилось: схема Дани с дорогущими часами — самая рабочая. Ах да, ещё неплохо себя проявил «Мерс», безотказно действующий, если парень вызывался подвезти девчонку до дома, занимая вторую строчку личного рейтинга Титова. Поправив ворот накрахмаленной белой рубашки, подглядывающей из-под чёрного пиджака, Паша прислушался к голосам, что доносились с первого этажа. Гости постепенно стекались на очередной праздник по случаю новых морщин на лице его мамы, которые она, скорее всего, сразу заколет ботоксом. Как и в прошлые годы, парень понятия не имел о списке приглашённых, зная лишь пару имён: Даня, Лена, само собой. Ещё он ожидал увидеть среди гостей того мужика, благодаря которому Титов носил не тюремную робу, а костюм из последней коллекции «Versace». Едва успев выйти из комнаты, галлюцинации, мучившие парня в больнице, вернулись, причём, поменяв форму, будто тогда он страдал недостаточно. Лёжа на больничной койке, Паша слышал её запах, хотел сжечь нахуй слизистую носа, лишь бы перестать улавливать знакомые ноты, но теперь вместо обоняния экзекуциям подверглось зрение — он видел её! Вручающую букет белых пионовидных роз имениннице, улыбающуюся, как ни в чём не бывало, одёргивающую собравшуюся гармошкой ткань платья чуть ниже колена. Вика казалось такой реальной, словно не фантом вовсе. Паша быстро перебирал ногами по лестнице, рассчитывая успеть, пока мираж не затерялся меж других гостей, однако с каждым его приближающимся шагом она становилась только чётче. Волосы девушки отросли, не осталось и следа от каре, из-под глаз пропал постоянный синюшный оттенок, плечи расправились, делая осанку совершенной. Она поменялась. Сильно. От той Кузьминой, ждущей его после загулов, не осталось и следа. — Что она тут делает? — прошипел Паша на ухо маме, поровнявший. — Я пригласила, — улыбка именинницы заточенным скальпелем вскрыла ампулу яда, зашитую в сердце полгода назад. — Вика очень помогла мне недавно со статьёй, надо было позвать. — Ясно, — парень не мог поверить в происходящее. То есть позвонить ему, поговорить — нет, зато припереться на день рождения женщины, которую она на дух не переносила — пожалуйста, дайте две. Практически переведя взгляд на Кузьмину, успевшую пройти к остальным гостям, Титов заметил до боли знакомую картину: бедная Маша, еле держащая в руках корзину цветов, и курьер, тыкающий в помощницу по хозяйству планшет с ручкой для подписи. Паша бы ни за что не пошёл помогать Маше, если бы его не распирало любопытство, кто прислал подарок имениннице. — Маш, давай, — перехватил парень корзину, сразу открыв приложенную открытку.

«Если души не умирают, значит, прощаться — отрицать разлуку»

Блять, это было уже даже не смешно. Из года в год один и тот же сценарий. Разумеется, Титов бы спросил у мамы, допытал бы её с паяльником возле лица, если бы знал слегка хуже. Раз за двадцать лет она так и не призналась, кем был этот тайный поклонник, вряд ли сейчас расщедрилась бы на откровения. Судя по лицу Гоши, стоящего рядом с супругой, он успел привыкнуть к непонятным охапкам цветов, а потому не обращал внимания на коснувшуюся лица мамы улыбку. Собравшись с мыслями, Паша поставил на пол корзину, одёрнул лацканы пиджака, не забыв закатить глаза, когда прошёл мимо родителей, и направился туда, где его личный вид пытки пробовал на вкус тарталетку с икрой. Разумеется, осетровой, ибо слыть нищими среди гостей хозяева вечера не собирались. Парень шёл вперёд, буравя взглядом её щёку, умоляя посмотреть на него так, как раньше — с нежностью. Просто чтобы вспомнить, каково это. — Привет, — хрипло сказал он, подойдя на расстоянии вытянутой руки. Теперь создавалось ощущение, будто ближе им находиться запрещено законом. — П-привет, — Кузьмина поперхнулась и свела брови, проглатывая вставшую в горле тарталетку. — Прекрасно выглядишь! — заметил Титов. И он не врал: она действительно выглядела безупречно. — Спасибо, ты тоже. — Вежливость — такое странное понятие, если дело касается бывших. Она всегда искусственно выведенная, карикатурная. В эту секунду парочка напоминала шарж в нарочито приятной интонации своих слов. — Как дела? — Господи, Паше хотелось врезать себе. Тупее мог звучать лишь разговор о погоде за окном. — Нормально, — Вика окончательно пришла в себя, приподняв уголки губ. — А ты как? — Тоже хорошо, — хмыкнул парень. Сколько раз он представлял себе их встречу, знакомясь с девушками из приложения, притаскивая их домой, трахая на подоконнике в гостиной? Сколько раз он желал, чтобы она знала, как ему без неё охуенно? Миллионы? Вроде того. Титов думал, что при встрече скажет ей пару ласковых, обязательно припомнит все до единой обиды, поставит в вину те два месяца, которые провёл в больнице, ожидая приход Кузьминой. А сейчас они стояли напротив, и ворошить прошлое казалось бредом. — Я слышал, ты в Иваново уехала? — Он решил не рассказывать, от кого слышал. Вряд ли Вика бы оценила враньё женщине из деканата. — Уже в Питер переехала, — хохотнула она, подняв вверх правую ладонь с кольцом на безымянном пальце. — А ты чем занимаешься? — Да разборку вторую открыли недавно с Юсупом, в первой уже не помещались, — Паша не ощутил разливающуюся по груди ревность, не смог распробовать на языке желчь. Ничего такого. — На свадьбу позовёшь? — Прости, но нет, — рассмеялась Кузьмина. — Если честно, я на минуту буквально забежала, маму твою поздравить. — Рад был тебя увидеть, — абсолютно искренне произнёс Титов, пропуская девушку в сторону именинницы. Всего лишь пять шагов, в которые Вике пришлось контролировать свои одеревеневшие ноги, лишь бы не споткнуться. Она готовилась к этой встрече месяц с того момента, как получила приглашение, однако в реальности увидеть его оказалось куда сложнее, нежели девушка предполагала. К её удивлению, Паша выглядел хорошо: ни следов помятости после бурной ночи, ни синяков, украшающих его лицо последние месяцы их отношений. Кузьмина успела забыть, каким он был, когда всё начиналось, а теперь резко вспомнила. Да, именно в такого Титова она и влюбилась, будучи семнадцатилетней наивной девчонкой. — Валерия Игоревна, прошу прощения, — подойдя сбоку к имениннице, тихо окликнула её Вика, — мне пора бежать. — Уже уходите? — Женщина округлила глаза, обернулась к помощнице по хозяйству и жестом попросила лежащее на кресле пальто. — Я вас провожу, не против? — Конечно, нет, — стараясь удерживать взгляд исключительно на лице Титовой, пролепетала Кузьмина. — Знаете, Вика, — начала Валерия Игоревна, аккуратно взяв девушку под локоть, вышагивая к двери дома, — когда мы с вами познакомились, я была уверена, что вы не подходите моему сыну. Кто теперь кому не пара, да? — Спасибо вам большое. — Вика ответила будто невпопад. Только они двое знали, за что она благодарила. — Вы всё правильно сделали! — Снежинки острыми краями впивались в кожу именинницы, снег на лестнице хрустел под её туфлями на высоком каблуке, однако Валерия Игоревна как будто не чувствовала холода, по-матерински ласково поправляя лацканы пальто девушки. — Будь я на вашем месте, тоже бы сбежала. Такие парни как Паша, хороши в юности, чтобы понять, в каких отношениях не будет счастливого конца. — Спасибо ещё раз, — осторожно, словно боясь, Кузьмина сжала пальцы на плечах Титовой, приобняв, и отстранилась, одними глазами поблагодарив на прощание. Он заглядывал в окно, смотря за Викой, севшей в такси. Видел её удаляющуюся спину и испытывал облегчение, словно девушка забирала вместе с собой в Питер ту часть Паши, которая разъедала его, подобно кислоте, все эти полгода. На самом деле, парень думал, что возненавидел тот неслучившийся разговор, ненаписанную записку, но нет. Он был благодарен Кузьминой за её молчаливое исчезновение, ведь исключительно на нём Титов смог стать тем, кем являлся сегодня. Нудный, без сюрпризов, очередной день рождения мамы, ничем не отличающийся от предыдущих и последующих. В этот раз она отказалась от тостов, попросив гостей оставить лживые пожелания процветания при себе. Как вы можете догадаться, мама использовала более обтекаемую форму речи. Паша слонялся по гостиной, будто неприкаянный, перебрасываясь фразами с Гошей, подшучивая над Даней, который постоянно пялился в экран телефона с дурацкой улыбочкой, выслушал все возмущения бабушки за то, что парень давно ей не звонил. А какой смысл? Она всегда рассказывала одно и то же: больные колени, артрит, язва. Порой Титов думал, что бабушка находилась на той ступени, где что-нибудь новенькое — это смерть. Паше до удушья надоели мамины знакомые, как бы невзначай рассказывающие про своих молоденьких племянниц. Его заебали друзья Гоши, спрашивающие, когда парень наконец-то женится. Ему надоело здесь всё разом, стоило припозднившейся Суворовой войти в двери дома. Честное слово, Титов ещё никогда так скоро не взлетал по лестнице на второй этаж. Четыре месяца. Почти четыре месяца ни единой затяжки. Обещание себе больше ни за что и никогда. Твёрдое решение бросить и алкоголь, и сигареты, стать рекрутом здорового образа жизни. Всё это пошло крахом в его комнате. С пачкой в руке, зажав губами сигарету, Паша подкуривался, проклиная этот вечер. Блять, кого ещё мама пригласила? Девчонку, с которой Титов лежал рядом в ясельной группе детского сада? — Можно? — без стука заглянув в комнату, спросила Лена. Она стояла в луче света и выглядела так, словно за спиной были спрятаны крылья. — Проходи, — Паша махнул рукой, крайне неправдоподобно изображая беспечность. — Угостишь сигареткой? — Шаг за шагом девушка продвигалась вглубь комнаты, закусив губу. Ни пошлости, на разврата в этом не было. Чёрт, даже флиртовала она по-ангельски мило. — Давно курить снова начала? — Понт Суворовой не выглядел дешёвым, она в принципе не владела навыком упрощать. Просто слишком давно Титов не видел её курящей. — Минуту назад, — хихикнула Лена, приняв из пальцев парня начатую им сигарету. За прошедшие четыре месяца бесчисленное количество губ целовало Пашу, невозможно огромное число рук оставило на его теле свои потожировые следы, но всякий раз, мстя Вике за их разрыв, он вспоминал тот самый поцелуй на заднем сидении такси, и ни единый не сумел сравниться с ним. Всё не то. Все не те. — Что нового? — Суворова вдыхала, не затягиваясь, тут же выпуская дым наружу. Видимо, байки про рак губы обошли её стороной. — Разборку вторую открыли, — наблюдая за скованностью девушки, Титов закурил сам, расправляя натянутые нервы никотином. — А у тебя? — Из Милана вчера с мамой прилетела, — она дёрнула плечом, инстинктивно отодвинувшись, стоило парню сделать шаг ближе. — На личном фронте как? — Сказать по правде, плевать он хотел, откуда она прилетела. Пашу вообще не интересовало ничего, кроме того, кто делил с ней нитки слюны в поцелуе. — Никак, — резко отвернувшись, Лена вдавила сигарету в пепельницу на столе. Бывают такие моменты, когда ты понимаешь, что пришло время. Их невозможно отследить, нельзя предугадать отчего они приходят, чем провоцируются. Совершенно никакой логики. Однако ты всегда чувствуешь, если эти секунды вдруг появляются, позволяют тебе произнести слова, давно сидящие за замком. Титов ощущал их на кончике языка. — Я когда в девятом классе тебя на дискотеке новогодней увидел — охуел, — заговорил Паша, сверля глазами лопатки Лены, словно пробирался со спины в сердце. — Жрать нормально не мог, спать тоже, постоянно думал, какого хера именно ты. А потом, когда мы стали на вписки гонять, я всё время хотел тебя поцеловать. — Почему не стал? — Её лицо скрывали локоны волос, но по голосу появилось ощущение, будто девушка сдерживала слёзы. Был в её интонации надрыв. — Потому что мы потрахались, — невесело хохотнул он. — Ты же говорил, что ничего не было! — О да! Она злилась. Точно злилась, а не плакала, как показалось Паше. — Я соврал, — парень ответил сквозь смешок. — Ты нихуя не помнила, испугалась так, что я решил тебе ничего не рассказывать. И тут появилась Вика, закрутилось как-то само. Я хотел, чтобы ты видела меня с ней. — Знаешь, в чём твоя проблема? — повернувшись лицом к Титову, обычно милая Суворова сцеживала слова сквозь зубы. — Ты в себе разобраться не можешь, при этом пытаешься понять что-то о других. У тебя было столько шансов быть со мной… Два движения. Всего лишь два: один шаг и вдавленный в толстое стекло пепельницы окурок. Осторожно, словно боясь пораниться фарфором её кожи, Паша приподнял лицо девушки за подбородок и поцеловал. Нежно, ласково, совсем не так, как в такси. С благоговением. Он выцеловывал из неё несказанные признания в любви, проводил языком по нёбу, прося прощения за всю ту боль, которую сознательно принёс, умолял не останавливаться, когда зарылся пальцами в светлых локонах, немного жёстких от лака для волос. Теперь это не было случайным пьяным поцелуем на заднем сидении. Здесь, в той комнате, где подросток Титов дрочил на образ подруги под веками, он целовал действительно любимую девушку, принимающую его, не смотря ни на что. Он понял. Вот сейчас, со стоном Лены прямо ему в губы, Паша понял, в чём заключалось главное различие между той, о которой он мечтал, и ту, которую имел во всех смыслах. Суворова всегда принимала его по факту, не ломала под себя, наоборот, гибко подстраивалась под ситуацию. Он напивался в «Сикрете» — она тащила его домой. Он переезжал в Бирюлёво — она ехала туда с дорогущей вазой в руках. Он попадал в больницу — она приходила проведать. Тогда как Кузьмина пыталась вылепить из парня идеального спутника жизни, вот только тот самый идеал отторгался организмом Титова как нечто инородное. — Будь моей, — оторвавшись на секунду, тяжело выдохнул Паша. — Я тебе клянусь: никогда ни одного проёба, обещаю. — Ты так не умеешь, — Лена рассмеялась и сама подалась вперёд, возобновляя поцелуй. Самое забавное в этом то, что парень не врал. Вот конкретно с ней ложь отказывалась выходить. Наверное, даже она понимала, кто поверит в обман, а кто — Суворова.

P.S.

Настойчивый солнечный луч путался в ресницах Лены, заставляя её щуриться и отворачивать лицо, прятаться в тени, отбрасываемой сидящим рядом с девушкой Пашей. — Давай поменяемся? — снова спросил он в полголоса, склонившись к её уху. — Нет, — ворчливо пробормотала Суворова, выгибаясь настолько неестественно, словно проверяла на прочность позвоночник. Титов надеялся, что её тон был вызван исключительно надоедливым солнцем, засматривающимся в окно ресторана на собравшихся за большим круглым столом гостей, разглядывающим закуски, пересчитывающим количество пузырей в бокалах игристого. Честное слово, Паша хотел, чтобы Лена раздражалась из-за слепящего луча, а не по причине взвинченных нервов. — Я схожу покурю, — пользуясь тем, что гости ненадолго отвлеклись, парень быстро поцеловал Суворову в висок и встал, как можно быстрее выскользнув в двери ресторана, ведущие во внутренний закрытый дворик. Рука вновь достала телефон из кармана, пальцы быстро ввели пароль. Хотелось перепроверить, не ошибся ли Титов, не перепутал ли никнейм… Глупость, конечно, ведь он даже не смотрел на него — ему хватило фотографии. Улыбающаяся Кузьмина, или теперь у неё была другая фамилия, смотрелась в зеркало, поправляя длинную фату. Фотограф выбрал прекрасный ракурс со спины, подчёркивая хрупкость невесты. Паша дважды нажал на публикацию, как бы говоря: он рад за неё. Честно. В конце концов, Вика выглядела счастливой с этим парнем, часто выкладывала фото из совместных поездок, а когда она поделилась новостью про второе кольцо на безымянном пальце, бывший молодой человек, не задумываясь, поздравил её. И это тоже не содержало в себе никакого лицемерия. — Решил сбежать? — Титов вздрогнул, услышав голос мамы за спиной. — Вы очень скучные, — рассмеялся он, достав пачку сигарет из внутреннего кармана пиджака, отбросил крышку и протянул женщине, не так давно обещавшей накормить его табачными листами на ужин, если застанет курящим. — Вика замуж вышла, кстати. — Да, я видела, — приподняла уголки губ мама так, словно знала об этом до серии фото в социальных сетях. Должно быть, со стороны они вдвоём, молча закуривающие, выглядели странно. Никаких стандартных разговоров матери и сына, коих на праздновании помолвки обычно бесконечное множество, никаких причитаний, как быстро выросло чадо. Пока Паша ковырял носком ботинка гравий, мама осматривала здание, где был расположен ресторан, но неожиданно парень услышал вобранный сквозь зубы воздух. Она ведь не могла расплакаться сейчас? По меньшей мере, удивительно рыдать не в тот момент, когда сын объявил о решении жениться на подруге детства, а от разделённой пачки сигарет. — Ма, — позвал Титов, привлекая внимание застеленных влагой глаз. — Мам, что-то случилось? — Всё в порядке, родной, — она вытерла скатившуюся по щеке слезу, обнажив в улыбке верхний ряд зубов. — А чё лицо как на поминках? — Дым окутывал их в кокон, скрывая от лишних глаз, подсматривающих из зала с панорамными окнами. — Здесь раньше ресторан был, — словно растягивая в словах воспоминания, произнесла мама. — «Аврора» назвался. — Понтовое место? — Паша нахмурился. Вроде бы он слышал его, однако давно, наверное, ещё в детстве. — Ага, понтовое, — рассмеялась она. На уровне чувств парень понимал: что-то связывало её с тем заведением, от которого не осталось ничего, кроме здания. Может быть, здесь случилось первое свидание мамы или последнее — кто знал? Примерно с такой же интонацией она говорила про колье с аквамаринами на своей шее, поправляя голубые камни. Придыхание, практически трепет. Нечто очень личное скрывали пять переливающихся драгоценных камней и ресторан, канувший в лету. — Так и чё с этим рестораном? — Титов спросил просто так, заранее зная, что правду ему не расскажут. — Да ничего, — хмыкнула мама, стряхнув пепел в урну. — Полы они мыли хорошо, я там однажды чуть не навернулась мордой в плитку, пуговицу с платья оторвала. — Праздновали чё-то? — Напоминая «доброго полицейского», выведывал информацию Паша, прощупывал зыбкую почву, рассчитывая узнать больше про женщину, которая поразительно умела скрывать секреты, притворяясь открытой книгой. — Сдачу экзаменов в школе отмечали, — она сделала последнюю затяжку и выбросила окурок. — Ты прекращай это «чё» постоянно говорить, как колхозник. — Да чё такого-то? — Скопировав движение её руки, Титов отправил свой бычок к маминому. — Пошли, тракторист-разрядник, — подмигнув напоследок, она развернулась, расправила плечи, а после вошла обратно в зал так, словно не пускала скупые слёзы по своей молодости буквально только что. Паша не мог перестать пялиться на двух человек, опоздавших сегодня из-за огромных очередей в больнице. То и дело ёрзая на стуле, Даня весь последний час крутился, уточняя, как себя чувствовала Наташа — всё же на шестом месяце девушке, скорее всего, тяжко давались долгие застолья. Титов до сих пор не верил в то, что его лучший друг скоро станет отцом: ведь они совсем недавно сами были детьми, разве нет? Теперь один собирался жениться через пару месяцев, а второй уже полгода ходил с обручальным кольцом на пальце. — Прошу минуту внимания, — подойдя к столу, Паша поднял бокал безалкогольного шампанского. — Я бы хотел выпить за родителей! Он готовился к этому тосту внимательнее, чем к предложению, ей-богу! С Леной-то всё понятно: встал на колено, как дурак, трясущимися пальцами достал бирюзовую коробочку, со второй попытки открыл её, промямлил какую-то несвязную херь, получил согласие сквозь ступор девушки. Ну классика! Зато толкать речь, адресованную людям, вырастившим его, казалось парню куда более ответственной частью события. — Наверное, я должен сказать слова благодарности тем, кто подарил мне такую прекрасную невесту, — чётко следуя собственному сценарию, Титов выразительно перевёл взгляд с Суворовой на её родителей, — но позвольте сначала пару слов про эту парочку, — он отсалютовал поднявшимся маме с Гошей. — Без глупостей, — лишь губами строго попросила мама. — Во-первых, я бы хотел выпить за мою маму — самого невыносимого человека в этом мире, которого мне приходится терпеть двадцать один год только от большой любви, — он рассмеялся, поймав укоризненный взгляд сразу двух женщин: мамы и невесты. — Во-вторых, я хочу выпить за человека, которого здесь нет сегодня с нами — за моего отца. Без него я бы не родился, как вы можете догадаться. — За сем… — начал Гоша, но тут же замолк, увидев быстрое движение головы пасынка. Он ещё не закончил. — И в-третьих, я бы хотел выпить за Гошана! У меня не так много отчимов было в жизни — только ты, — Паша натужено усмехнулся, борясь с сантиментами в голосе. — Спасибо тебе большое за всё, что ты для меня делал, пап! Ты лучший! Впервые в жизни Титов назвал его этим коротким простым словом, которое другие дети лепетали постоянно, гуляя на детских площадках, выспрашивая подробности после родительских собраний, поздравляя с праздниками. Раньше, до этого дня, Паша никогда не порывался назвать Гошу «папой», а сегодня осознал, что именно тот, кто вытаскивал его из дерьма с юношества, сумел в полной мере если не заменить отца, то хотя бы поравняться с ним по значимости. — Спасибо, — нижняя губа Морозова задрожала, а вода из рокса выплеснулась на указательный палец. Титов сделал всего глоток, поставил бокал, обогнул стол и крепко обнял мужчину, напоминающего ту самую кирпичную стену. Совершенно неосознанно Паша постоянно хотел стать лучше для него, в первую очередь, быть надёжным, заботливым, внимательным. Чтобы оправдать такого отчима. Чёрт, Титов стремился к тому себе, каким никогда не был, а Морозов любил его так, будто он уже стал той недостижимой проекцией. Гонясь за иллюзорным образом отца, Паша пропускал мимо по-настоящему правильный ориентир. — Ты лучший, — похлопав Гошу по спине, прошептал парень. Периодически, довольно часто Титов слышал от мамы, что жизнь напоминала шахматную партию, сравнивал чередующиеся квадратики с реальностью, то находя схожести, то совершенно их не замечая. Сейчас, обернувшись к стоящей в лёгком белом платье Лене, Паша вдруг осознал, до какой степени мама вновь оказалась права. За двадцать один год парень успел побывать в разных ролях: начиная от пешки, пушечного мяса в схеме сидящего за решёткой таможенника, и заканчивая королём, недавно открывшим первый автосалон подержанных машин напополам с лучшим другом. Ему ставили мат, он летел с поля, собирал себя по кусочкам, чтобы после вернуться и взять реванш. Это повторялось из раза в раз. Личная жизнь, бизнес, отношения с родителями — все сферы так или иначе двигали Титова по клеточкам, предлагая ему начать, наконец-то, просчитывать наперёд. — Я тебя люблю, — тихо прошептал Паша, вернувшись к Лене. — Ещё бы, — она подмигнула, рассмеявшись. И, возможно, тогда, проводя параллели с шахматами, мама не до конца осознавала, насколько точным было её описание, ибо она всегда на примере этой игры рассказывала Титову про жизнь его отца. Порой Паша задумывался: каким королём был родной папа? Пожалуй, чёрным. Сколько бы не романтизировала бабушка его образ, до светлого Виктор Павлович ну никак не дотягивал. Уж если кто и подходил на роль белого, так это однозначно Гоша. Титов взял от них обоих немного. Один подарил ему часть ДНК, внешнее сходство, уверенность в себе, второй — воспитание, умение беззаветно любить, не требуя ничего взамен. Наверное, Паша вырос эдаким серым королём, совмещая в себе две грани, по сути, одного целого. Чего он хотел теперь? Перестроить все шахматы под себя, подчинить каждый квадрат, размыть границы и владеть всем полем. Две его королевы, сидящие по разные стороны стола, заслуживали лучшего, а парень был убеждён, что ему под силу стать примерным мужем и сыном, лишь бы никто не смел поставить ему мат.