Глава XVI. Отшельник

Прохладный ветер сдувал ещё более холодную росу с застывших листьев, которые не могли даже сдвинуться с места под его натиском. Пузатые жуки сидели на тонких смолистых стволах деревьев и сливались с ними в одно целое. Их звонкие разговоры между собой волной разливались по округе, и ничто больше не говорило об их присутствии. Ночная темнота скрывала силуэты птиц, взмывающих в воздух и разрезающих своими плоскими крыльями очертания звёзд. Эти рассыпанные огоньки иногда падали с небес и оставляли за собой пыльно-красные следы. Изящные фигуры кустарников отдалённо стояли и манили к себе, закрывая извивающимися ветвями неизведанные глубины. Мне опять казалось, что тёмная ночь никак не хотела сменяться утром, бурые угольки дымящегося костра назойливо трещали над ухом, отлетающие от него стремительные искорки больно приземлялись прямо на лицо. Не хотелось даже шевелиться, на это просто не хватало сил, и я просто лежал в ожидании нового дня. Мерцающее небо просвечивалось из-за полупрозрачной дымки облаков, я лежал на спине и пытался открыть глаза, но ничего не выходило, как будто тонкая мутная плёнка мешала мне видеть всё вокруг. Я всё больше и больше погружался в сон, пока не смог привести свои мысли в порядок. Как же так получилось? Я никак не мог понять, мне просто оставалось лежать и чувствовать, как тело застывало каменным изваянием в этой ледяной грязи. Когда я очнулся, Шестого не было рядом, что заставило меня знатно побеспокоиться, он никогда не уходил без предупреждения, а сейчас я остался совершенно один. Не вспоминая о недавней боли, я приподнялся на трясущихся локтях, чтобы осмотреться вокруг. Всё было на своих прежних местах, прямо как я и запомнил. Бурлящая злополучная река не прекращала пышным единым потоком бежать вниз, разрезая холмы на части по кривой линии. Кашель начинал постепенно ослабевать, но режущая боль в горле постоянно напоминала о его недавнем присутствии. Вода в реке была странной на вкус, как будто на её дне разлагались массивные стволы деревьев, но это не помешало мне утолить дикую жажду. Я умыл лицо мутной жидкостью, смешанной с желтоватой пеной, которая образовывалась от столкновения течения с камнями. Наполнив деревянный сосуд флягой, я уселся на землю в ожидании своего товарища. Серое небо не давало определить мне время суток, но сейчас это действительно не имело никакого значения. В голову начали закрадываться странные мысли: вдруг меня оставили здесь по нелепому стечению обстоятельств, но я сразу постарался их отбросить. Я сидел на земле до того момента, пока на горизонте не показался силуэт, который со временем начал увеличиваться в размерах. Его тень длинной полосой падала на подпалённую солнцем траву. И вот в его очертаниях я стал узнавать Шестого. Мой товарищ держал что-то очень маленькое в руках, это существо шаталось при каждом его шаге, болтаясь из стороны в сторону. Шестой действительно удивился, когда заметил меня издалека, он стал идти быстрее и быстрее, пока окончательно не перешёл на бег. Он встал рядом и уставился на меня. Я удивлённо посмотрел на него в ответ, не зная, что и сказать. — Ты не вставал целый день, — сказал мой товарищ, опускаясь на землю рядом со мной и нарушая тишину. Теперь я понял, почему конечности так онемели. Мне с трудом удалось встать с земли, каждое движение отдавалось невыносимой болью в горле, и это мучило больше всего. — Правда… я совершенно ничего не помню, — я закрыл глаза и поднёс руки к голове, полностью заслоняя её от нагрянувших отблесков света, — ты куда-то уходил? Осведомившись о моём состоянии, Шестой поднёс неизвестный предмет прямо к моим глазам. Мой проводник опять кого-то поймал и уж очень гордился этим. Он делал явные успехи в своём новом занятии, а мне опять было тяжело смотреть на эти беззащитные, мутные глаза его добычи. Животное было размером с ладонь, оно мохнатым комочком висело у Шестого на руках. У зверька болтались длинные мощные лапы, которые теперь он почти мгновенно поджал к своему надутому туловищу. Раньше мы уже видели этих грызунов, которые робко передвигались стремительными рывками, встревоженно прячась от наших шагов. Я всё время смотрел под ноги, чтобы ненароком не наступить на них, и удивлялся тому, как резво они петляли по земле, разгоняя душный воздух. Прозрачные уши с синими прожилками были прижаты к голове, а передние лапы выглядели совсем короткими. По всей видимости, он ими не пользовался, и они выглядели очень жалко из-за своих кривых коготков. На этой поляне, где обосновались грызуны, практически не было полноценной пищи. Только надкусанные молодые побеги говорили о том, что животные хоть что-то употребляли в пищу. — Я взял твой кинжал… — Шестой с капелькой разочарованности в голосе протянул нож мне, попутно переворачивая его лезвие в свою сторону, — ты же не против? Я медленно покачал головой, потому что был рад просто его видеть и уже простил ему всё, что только можно. Как же хорошо было вновь утолить голод, хоть и ненадолго. Только сейчас я вновь ощутил тянущую боль в животе и тепло, разливающееся по всему телу. Мясо было пресным на вкус и отдавало засохшей травой, есть было совершенно нечего, поэтому мы пытались заглушить это желание водой. Раздалось протяжное урчание в животе, и Шестой с громким вздохом кинул в костёр обглоданную косточку. Он не наелся, потому что отдал большую часть тушки мне. Сразу стало неловко, когда я это понял. Назойливый треск и жужжание заставили его повернуть голову к источнику звука. С набитым ртом он обратился ко мне. — А ты не пытался есть этих насекомых? — мой товарищ с характерным звуком проглотил остатки пищи и уставился на меня, — мне кажется, их легче поймать, чем… Я прервал поток его мыслей. У меня возникали подобные идеи, но здравый смысл всегда их побеждал. Даже в таких условиях я предпочёл бы остаться голодным, нежели употреблять в пищу столь мерзкие продукты. — Лучше давай не будем пробовать их, — поморщился я и представил, как жёсткие лапки насекомых будут шевелиться у меня во рту в отчаянных попытках спасти свою жизнь. Я тихо покачал головой и принялся отговаривать Шестого от его нелепой затеи, — не надо. Я уже видел, как он хотел встать, ну или мне просто показалось, что он хотел изменить своё положение. Шестой пожал плечами и принялся объяснять мне, что видел тёмный лес прямо рядом с нами. Я не хотел задерживать нашу компанию, поэтому вскоре все вещи уже были окончательно собраны. Река безразлично текла мимо нас и заглушала все звуки вокруг. Вскоре трава стала настолько высокой, что через неё едва ли был виден свет. В холодной воде под ногами росли искусанные насекомыми коряги, и их концы выглядывали из чёрной бурлящей жижи с лопающимися зловонными пузырями. Я не поверил своим глазам, когда увидел громадную зелёную ограду перед собой. До сих пор я не мог и представить себе, что посреди мёртвой земли может быть что-то с настолько изобильной растительностью. Шестой ринулся вперёд, а я всё пытался приглушить рукой вновь заволновавший меня кашель. Мы вошли в глубину леса, затаив дыхание. В чаще всё было совершенно другим, воздух тотчас наполнился свежестью, и можно было вздохнуть полной грудью, только мне было больно дышать. Тихий звон падающих листьев сразу проник в мою голову, и я наслаждался этими звуками. Безупречно чистая роса сверкала вытянутыми каплями на жёсткой траве. На душе сразу стало спокойно, когда я перестал замечать сухие участки земли. Как будто лес снова вдохнул в нас жизнь. Длинные колючие деревья отделяли обезвоженную долину от пропитанного влагой массивного леса. Со стволов деревьев стекала густая смола, к которой прилипали жилистые листья. Цветы свисали с верхушек замшелых веток, а с них падала пыльца и кружилась, освещаемая пульсирующим солнцем. Она опускалась всё ниже и ниже, щекоча нос и оставляя на нём жёлтые пятна. Из-под корней под ногами выглядывали скользкие грибы, они слипались друг с другом, образовывая мокрые бархатные комочки. Казалось, будто они полыхали изнутри, и эти спрятанные в глубине ядрышки могли стать полноценным источником света ночью. Шелковистые дождевые потоки изредка стремительно падали на землю, с упорством прижимая к ней распластавшуюся траву, и рядом с корнями деревьев появлялись лужи, которые мгновенно впитывались в глубокие недра. Я спотыкался о ворсистые камни, но продолжал идти всё дальше и дальше, совсем не смотря себе под ноги. На сброшенной с веток листве можно было с лёгкостью разглядеть немного забродившие плоды, к которым уже успела прилепиться грязь. Лес заиграл новыми красками, когда зелёные и коричневые оттенки стали сменяться более ядовитыми и вызывающими. Кора деревьев была пронизана белыми жилками, в которых как будто двигались невидимые глазу создания. Мы с удивлённым видом расхаживали по плотным тропинкам и утопали в их махровых подстилках. — Откуда всё это, — восторженно произнёс я и продолжил идти по лесной тропинке, рассматривая высокие кроны деревьев, которые громоздились над головой, — появилось же оно каким-то образом… Огромные тяжёлые грозди кроваво-красных ягод напористо нависали над травой и прятались в ней, подпрыгивая на весу и стучась друг о друга. Роса стекала с ягод и дымкой расползалась по изумрудному полу. Мы тотчас решили утолить бешеный голод и накинулись на манящие плоды, с огромной силой срывая их, освобождая ветви от тяжести. Они взмывали вверх, выливая ароматный сок на наши руки. Едкий привкус на языке сменился неистовой горечью. Я попытался впихнуть в себя хоть ещё один кусочек, но всё было тщетно. Язык начинал неметь только от одного соприкосновения с обманчивыми ягодами. Все мышцы гортани начали одновременно приходить в движение от одной только мысли о сочных яствах. — Что-то мне не очень хорошо, — сказал мой товарищ и наклонил голову вниз с гримасой отвращения на лице, — голова кругом идёт. Я тоже ощутил, как горький вкус начал разливаться по горлу, поднимаясь всё выше и выше, и вот началась непрекращающаяся рвота. Несколько раз мы принимались за еду, и каждый раз с тем же результатом месиво утопало в траве. Шестой с радостью принял моё предложение устроить привал, как только наше состояние пришло в относительную норму. В лесу не было ни одной живой души, все звуки разом прекратились, как только мы пересекли запутанные между собой тропы. Измотанные за день, мы даже не могли и думать о том, почему же нас не встретили пение птиц и голоса других диких зверей. После пробуждения мы были в лесу совсем недолго и сразу вышли за его пределы. Здесь же не было совершенно ничего, ни о каких божествах не могло быть и речи. Позади нас стоял шатающийся лес. Мы были готовы снова войти в него, как за спиной послышался лающий голос. Мы сразу обернулись на него, но не заметили ничего подозрительного. Как будто тень стремительно пробежала за нашими спинами. — Стой, не двигайся… — Шестой преградил мне дорогу, когда я уже был готов идти дальше, — там точно кто-то был. Вокруг было светло, но в воздухе будто повисла чернеющая на глазах дымка. Сердце начало бешено биться, когда я вновь почувствовал непрерывный взгляд на себе. — Кто здесь! — хриплым голосом воскликнул я, отходя мелкими шагами всё дальше и дальше назад, — покажись! — в ответ на мой голос вдалеке послышались неуверенные шаги. Мужчина с взлохмаченными бровями выскочил откуда-то сбоку и начал прижиматься к земле, путаясь в собственных ногах. Длинные ресницы отражались в тёмных глазах и быстро хлопали, как будто лицу было жарко. Какой-то непонятный блеск в глазах настораживал, и странное желание смотреть прямо в лицо заставило меня прийти в оцепенение. Человек набросился на нас, пытаясь свалить на землю и придавить к ней своими загрубевшими руками, он начал душить моего товарища, и его сердитые возгласы стремительной волной проносились мимо моих ушей, изворотливо залезая прямо в голову. Мужчина настойчиво повторял, чтобы мы ушли, но его слов оказалось недостаточно, заставить нас покинуть это место уже было невозможно. Он отполз в сторону на коленях, делая их похожими на грязные холмы, и сел на землю, как будто ничего и не произошло. — Уходите, вам тут не место, — мужчина тяжело дышал и заламывал себе руки. Привычка облизывать собственный рот, перед тем как что-то сказать, делала его вид нервным и пугливым. Его сухие губы наливались кровью и трескались от любого движения. Его живая мимика не останавливалась ни на секунду, и морщины ежесекундно ходили по грязному лицу. С ним можно было даже поговорить, когда его безумные порывы прекратились и он успокоился. Мужчина существовал в лесу и полностью зависел от него. — Почему в лесу ничего нельзя есть? — успел спросить я до того, как на меня нахлынула новая волна кашля, — и как тут вообще можно жить, — я боялся разговаривать с ним, поэтому незаметно пытался отодвинуться. Мужчина выглядел истощённо из-за своих дряхлых рук, кожа которых плотно прилегала к раздвоенным костям. Синие вены вздымались полыми трубками поверх его конечностей, утопая в рябых пятнах. Он долго собирался с мыслями, прежде чем вновь открыть рот. — Лес кормит сам себя, ветви сбрасывают гнилые плоды и растят новые, — сказал отшельник, оборачиваясь в сторону непроглядной чащи, — он стоит на миазмах и отравляет всё живое. Я поджал губы и втянул подбородок назад, когда услышал его ответ. Мужчина обернулся, томным голосом продолжая свой рассказ, не обращая на нас никакого внимания. Едкий блеск в глазах приковывал к себе, и казалось, будто он прожигал насквозь всё перед собой. — Переваривает под поверхностью всю гниль и выделяет болотные пары, — отшельник предвидел вопрос, который мой товарищ, потирая шею, уже собирался ему задать, — но я знаю место, где можно есть. Я так до конца и не смог понять, какие мысли скрывались внутри отшельника, сейчас по его лицу нельзя было сказать и слова, но иногда его состояние выдавали глаза. Болотная оболочка с ещё более тёмными дугами смешивалась с чужеродным блеском, который загорался каждый раз, когда он смотрел на нас. Вид у него был совершенно серьёзный и сосредоточенный, словно теперь ничто не могло нарушить его невозмутимое спокойствие. Нам не оставалось ничего другого, как сидеть рядом с отшельником и терпеливо поджидать нужного момента. Он повернулся к нам, слегка подпрыгивая на одной ноге, как будто ему было больно стоять. Мужчина отряхнул от пыли свою одежду, больше похожую на комок стянутой кожи, и показал пальцем далеко вперёд. Мы с Шестым переглянулись, мужчина не вызывал у нас никакого доверия, но делать было нечего. Оставаться здесь было нельзя, как бы мы этого ни хотели.