Неправильные слова

Той ночью Хайтам плохо спал. Обычно у него не было таких проблем, но его разум не успокаивался, даже когда он заставил себя думать проверенными временем шаблонами, которые вызывали в нем сонливость. Обрывки воспоминаний об ушедшем дне продолжали прерывать его мысли. Те пустые места, где были мерцающие символы. Выражение лица Фарузан, когда он не позволил ей погладить его по голове. Тот факт, что она даже попыталась погладить его по голове. Дразнящие отрывочки заметок, которые он читал о Фаниш Нул. Ее озадаченное выражение лица, когда он спросил ее, понравился ли ей календарь. Базовую организацию полок, которую он впервые обнаружил, бродя по кухне и поедая кусок второго торта. Ее рука, когда она копировала и дополняла свои записи, обводя каждый тонкий символ. И неизбежно его разум переключался на планирование желаний вместо простых воспоминаний, пока он контролировал себя. В конце концов он уснул, но даже сон его был не таким спокойным, как всегда. У Нахиды была приводящая в замешательство привычка заглядывать в сны к своим прямым подчиненным, чтобы проверить, как у них дела, и, конечно, это должна была быть одна из этих ночей. Она не задержалась надолго. На самом деле она почти не задержалась, исчезнув с извинениями прежде чем сделала больше, чем просто осмотреться в тумане снов. Едва находясь в сознании, аль-Хайтам почувствовал, что он был бы оскорблён этим, если бы его могло что-то оскорбить. Воспоминание разворачивалось: его реакция на идею Фарузан об использовании подручных материалов для ведения записей. Было ли это оскорблением до тех пор, пока он себя контролировал? Он проверил эту идею, еще раз представив все потерянные мысли, оставшиеся в ресторанах. Погребенные в садах. Сожженные у палаток в пустыне. Нацарапанные на стенах пирамид. Сходящие с ее тела, темные чернила смываются и стекают с ее кожи капля за каплей... Словно переведенные слова исчезают с бумаги. Эти пустые места… Нет, он определенно плохо спал. Пока секретарь боролся с самим собой, чтобы проснуться в слишком темной спальне, он сонно размышлял, не подсобит ли его целям скорее появление полдень как и раньше, или подъем более ранний, чем случится восход ленивого солнца. Обдумал и отверг, а затем отверг эту идею и во второй раз, когда понял, что задолго до полудня его разбудит копье Сайно уколом в горло. Как, черт возьми, Фарузан сумела склонить генерала махаматра на свою сторону, да еще чтобы он защищал ее интересы так агрессивно? Он на мгновение задумался. Возможно, дело было просто в том, что Сайно так вел себя с каждым, кто ему нравился. Страшная мысль. Хайтаму придется это проверить. И только когда он услышал звуки, сигнализирующие о пробуждении его соседа, он, наконец, вытащил себя из кровати. Раз уж ему пришлось вставать ужасно рано, он мог бы испортить утро и Кавеху. Когда архитектор вернулся с утренней пробежки, аль-Хайтам сидел за столом в гостиной, пил кофе и настраивал какие-то процессы на своем терминале стабилизации, а его волосы все еще были влажными после роскошного душа, который он принял. Его сосед остановился на пороге. — Чем это ты занимаешься так рано? — Я приготовил кофе, — ответил секретарь. — Не стесняйся, налей и себе тоже. Не скрывая своих подозрений Кавех подошел ближе к кофейнику, чтобы осмотреть, а затем и понюхать. Аль-Хайтам понятия не имел, почему это происходит; не то чтобы он когда-то напортачил с кофе. Затем с видом экспериментатора архитектор налил немного кофе для себя. — Хм. Хватит на полную чашку. С тобой все в порядке? Младший не удосужился ответить на этот вопрос, а вместо этого завершил последний этап настройки терминала для подготовки к отправлению. Спустя мгновение Кавех наконец заметил календарь, стоящий позади кофейника. — Что за чертовщина? Теперь ты и календари с собой печатаешь? Насколько же высокомерным ты можешь быть! Ах, вот и все. Аль-Хайтам проговорил: «Если ты прольешь на него кофе, то я не смогу пожертвовать его в исторический архив дома Даэны». Архитектор просто фыркнул, листая страницы. — Если бы тебя это заботило, ты бы не оставил это в открытом доступе для меня, — он сел и выпил немного кофе. — Это не похоже на стиль твоих работ, значит это и сделал не ты. Но откуда оно у тебя вообще взялось? — Собираю коллекцию. Не могу дождаться, когда получу твой. Я надеюсь, он будет в большом тираже. Кавех нахмурился. — В смысле, «мой»? — У тебя такого нет? Хм. Полагаю, что твоя популярность еще только начала расти, — аль-Хайтам встал и вымыл чашку. — Ой, холодная. Ну, что ж, насладись душем. — Ой? Что ой? Подожди, у тебя же волосы мокрые… ты израсходовал всю горячую воду, ублюдок? — Кавех вскочил на ноги, его глаза сверкнули. Внутренне улыбаясь аль-Хайтам помахал рукой, выхватил ключ, висящий на одном из крючков у двери и ушел, когда солнце едва выглядывало из-за горизонта. Ах, это было так же освежающе, как и сам душ. Теперь, если бы ему удалось подарить Фарузан такое же неприятное пробуждение, как было у него самого, то это стало бы неплохим началом дня. Она не ответила, когда он в первый раз постучал в ее двери, что увеличивало перспективы задуманного. Он постучал во второй раз, и в третий, прежде чем попробовать открыть дверь и обнаружить, что она незаперта. Тем временем на кухне было холодно и темно. Гость подумывал о приготовлении чего-нибудь, чтобы узнать, защищает ли хозяйка дома свои кастрюли и сковородки в отличии от ее записей. Но вместо этого он ушел в мастерскую, где всё ещё горел свет ламп. А там она спала на втором столе. И почему она даже не добралась до дивана? Хайтам тихо прошел мимо нее к дальней двери, за которой был небольшой зал с довольно типичной планировкой: четыре двери ведут в гардеробную, ванну, кладовку и спальню соответственно. Он методично открывал каждую дверь и бегло осматривал интерьер. Убедившись, что у нее есть кровать, секретарь вернулся в центральную комнату-мастерскую и еще раз хорошенько присмотрелся к спящей женщине. Фарузан положила голову на вытянутую руку таким образом, что выглядела еще моложе, а рядом оставались блокнот Нахиды и шесть закрытых бутылочек чернил, лежащих поверх стопки разных бумаг. Аль-Хайтам подумывал о том, чтобы не слишком сильно разбудить ее, чтобы она переместилась в кровать, но вместо этого решил понаблюдать за ее естественным процессом пробуждения... после того, как он наклонился и убедился, что крышки всех бутылочек чернил плотно закрыты. Затем секретарь осмотрел стол, за которым сидела хозяйка дома, нашел блокнот с перенесенными данными исследования и отнес его к дивану, откуда мог видеть ее краем глаза даже если опустит голову. Снова он начал пытаться понять, как мыслит Фарузан. Много времени на ее пробуждение и не потребовалось — ее разбудил шум, который всегда сопровождает чтение. Хайтам перевернул страницу, и она вдруг подняла голову, осматриваясь невидящими сонными глазами. Когда ее взгляд наконец упал на аль-Хайтама, ее плечи поникли. Мягко она сказала: «Похоже, мне все приснилось… что я вернулась в студенческие годы к своим друзьям». Секретарь колебался, а затем сказал: «Самый жестокий сон». Мадам моргнула, и он понял, что она все еще не совсем в сознании. В сознании, но еще не осознает себя. Если она снова почувствует себя спящей, то потом ничего не вспомнит. Это не как лунатизм Лайлы, но родственный феномен, который он когда-то изучал. Затем Фарузан внезапно проснулась. Поскольку Хайтам ожидал этого, то он заметил именно тот момент, когда в ее глазах загорелось осознание. Она сосредоточилась на госте, узнала его, а затем запнулась, пытаясь восстановить последовательность произошедших событий. К счастью, он предоставит ей подсказку: «Доброе утро, Фарузан. Я пришел очень рано, как ты и просила». Мадам снова моргнула, а затем на ее лице засветилась улыбка, настолько яркая, что это слегка ошеломило его. Вскочив со стула в таком приподнятом состоянии духа, который он сразу же возненавидел, Фарузан заговорила: — Такой энтузиазмом из-за совместного исследования! Ты уверен, что не хочешь стать моим учеником, юноша? Я уверена, что это улучшит твое резюме. Исполняющий обязанности великого мудреца кисло откинулся на подушки дивана. Каким-то образом он продолжал… сводить к минимуму эту самую раздражающую часть в его новом увлечении, пока не сталкивался с этим напрямую. — Ты кому-то сдаешь в аренду свою кровать или просто забыла о ней? У тебя даже на лице остались чернила. Рука Фарузан коснулась ее собственной щеки, прежде чем она резко вернуться в прежнее положение. — О, всегда остаются чернила, смазка для приборов или что-то в этом роде. Я пойду приведу себя в порядок. Ты принес что-нибудь на завтрак? Аль-Хайтам надеялся, что она снова испечет на завтрак что-нибудь вкусненькое, но он предвидел, чем закончится этот разговор. — Я просто пойду что-нибудь поищу, ладно? — Идеальный помощник! — заявила Фарузан и практически помчалась к дальней двери. «Отвратительно» — подумал секретарь. Затем он воспользовался моментом, чтобы сопоставить свое биологически обусловленное раздражение с осуществившимися фактами, и пришел к выводу, что потакание своим естественным реакциям продолжает приносить пользу, которая перевешивает ошибки, которые он уже наблюдал. В конце концов, ошибки были неотъемлемой частью испытаний и, следовательно, истинного понимания приобретаемых знаний. И не было другого места, где он предпочел бы оказаться, даже если она была отвратительной, непредсказуемой женщиной утренней поры, жаворонком. Когда она наконец снова явилась на кухню, свежие сырные шарики, сладкий йогурт и вегетарианская пита уже ожидали ее, а секретарь реорганизовывал порядок кухонных принадлежностей, которые рассматривал вчера. Мадам ворвалась в комнату с ароматом водопадов и цветов пустыни, огляделась, положив руки на бедра. — О, еда! — затем, присев, она продолжила, — спасибо! Мне безумно повезло, что у меня есть такой хороший младший, который мне помогает. Секретарь прекратил сортировать ее кулинарные книги по старшинству. Хайтам повернулся и пристально посмотрел на нее. И как только он привлек ее любопытный взгляд, то наклонился, взял одну из корзин с механическими деталями и поставил ее на верхнюю полку. Пока хозяйка дома наблюдала, поедая свой йогурт, то он провел те же манипуляции со всеми остальными корзинами. Но все, что она сказала, было: «Что ж, до тех пор, пока ты сможешь достать их оттуда еще раз». Аль-Хайтам фыркнул и сел за стол, украв один из сырных шариков с ее тарелки. Мадам подняла брови, только и всего, но положение ее головы подсказывало ему, что через минуту ей будет что сказать. После того, как мадам закончила жевать и вытерла рот бумажной салфеткой, которую он положил (на всякий случай вместе с ручкой), она сказала: «Это, должно быть, была попытка подоставать меня, мой помощник». Он проглотил кусочек: «Как ты это поняла? Может быть, я просто голоден?». Фарузан улыбнулась и покачала из стороны в сторону указательным пальцем. — Разве у тебя не было возможности наесться досыта, прежде чем я закончу переодеваться? Ты не ждал разрешения, чтобы сделать что-нибудь в моем доме. С чего бы начинать сейчас? Часть его хотела, ох, он желал, чтобы он мог истолковать это как возможность зайти гораздо дальше, чем он уже делал. Но это было не то время и место для такого поведения, к тому же он еще недостаточно хорошо понимал Фарузан. — Хорошо. Но как понимать "попытку тебя подоставать"? Тебя раздражает то, что ты делишься едой со своим трудолюбивым помощником? Она усмехнулась, как тогда в библиотеке. — А как ты думаешь? Разозлил он ее или нет, но Хайтам обозначил себе этот эксперимент как неудачный, поскольку его интересовала именно ее реакция, а не ее внутреннее состояние. — Кто знает? Ты уже наелась? Фарузан взяла последний сырный шарик и покатала его между пальцами: «Сначала я не обратила внимания, но ты всегда испытываешь окружающих, не так ли?» — Конечно нет, — сказал он, непрерывно наблюдая за ней. Она не разочаровала его. — Нет, я полагаю, что "всегда" это слишком вольно сказано. Ты же не машина. Она разломила сырный шарик пополам и предложила ему часть. Аль-Хайтам взял половинку, но обнаружил, что отвлекся, изучая рот и пальцы Фарузан, пока она ела свое. Затем мадам нашла ручку, которую он оставил возле ее тарелки, и начала чертить что-то на салфетке. — Кхм, — сказал младший и, когда она подняла глаза, выхватил ручку из ее пальцев, а протянул ей половину своего сырного шарика. Она рассмотрела половинку. — Как мне этим рисовать? Какой ты странный юноша. — Кстати, о попытках доставать людей, — сухо ответил он. Глаза Фарузан расширились в удивлении, но ненадолго. Затем она посмотрела вниз и начала складывать салфетку в точные квадраты: «Я не знаю, о чем ты. В конце концов, я самый старый ученый Академии. Любое раздражение, безусловно, непреднамеренно и, вероятно, связано только с моим… моим преклонным возрастом. Мы, пожилые люди, можем быть со своими причудами…» Он позволял ей говорить, пока она не замолчала и не начала рвать сложенные ею салфетки. Затем тихо произнес: «Лгунья». Ее глаза встретились с его, а затем расфокусировались в момент, когда она попыталась найти ложь в своих словах. Через мгновение кривая ухмылка исказила ее лицо, когда она нашла более простой ответ: «Почти любое раздражение, безусловно, непреднамеренно, но если ты ведешь себя как ребенок, ты заслуживаешь то, что получаешь». — Значит заметано, — сказал он, подразумевая под этим обещание, как и вчера. Ему всегда нравилось знать правила, которые установили для себя другие. Из-за этого им было труднее жаловаться позже. — Ты же понимаешь, что никто в здравом уме не считает тебя старой, не так ли? Хотя ты, конечно, с причудами. — Ну, эти люди ошибаются, и именно поэтому я должна им напоминать. Он обдумывал последствия этого вызывающего заявления, когда она хлопнула по столу, заставив оставшийся кусочек сыра подпрыгнуть в воздух. — Хватит пустых разговоров. Давай приступим к работе, помощник!

***

Часть утра Фарузан провела, завершая задание, которое она поставила еще до рассвета — эксперимент по использованию разных бумаг и чернил для написания символов, которые она использовала в той шифрованной записи, оставленной вместе со скорпионом аль-Хайтаму. Он сел за ее второй стол и утверждал, что изучает ее записи. Но каждый раз, когда она украдкой поглядывала на него, то вместо работы секретарь смотрел лишь на нее. На самом деле, он был совершенно бесстыден в этом и каждый раз встречался с ней взглядом. Наконец, чтобы помочь себе сосредоточиться, она начала говорить так, как если бы с ней в комнате находился студент: «У меня нет больших ожиданий от этого эксперимента, но я все равно хочу его провести. Никогда не знаешь, когда какая-то информация, положительная или отрицательная, поможет вам найти ответ». Он ничего не сказал, лишь продолжал наблюдать за ней. Поспешно она продолжила. — Понимаешь, символы, которые я обнаружила, не исчезают сами по себе. Пока не исчезают. Я думаю, это потому, что они более не несут никакого значения. Наконец Хайтам заговорил. — Фарузан… мадам Фарузан. Если ты не возражаешь… мне было бы полезно лучше понять некоторые из этих заметок, если ты устно опишешь, как ты начала это направление исследований. — Хм, ладно. Дай мне закончить это, и мы мило побеседуем. Хмм, если ты вытащишь нижний ящик, неподалеку от тебя, там должно быть несколько моих механизмов, с которыми ты, возможно, с удовольствием поиграешь и займешь себя. — Это те самые "забавные игрушки", о которых ты говорила вчера? — Некоторые из них, — рассеянно сказала она, перед тем как переварить тон его голоса. — Тебе не нравятся игрушки? — Я бы так не сказал. — Тебе так кажется? — Даже не это. Я расслабляюсь, как и все остальные. Но твои маленькие игрушки интересуют меня только по одной причине. Затем он замолчал, прежде чем объяснить причину. Когда она взглянула вверх, он вытащил набор соединенных цилиндров, которые она сделала во время разработки механизма Вайрамбхака. Вместо того, чтобы перебивать его, Фарузан улыбнулась про себя, тщательно проводя тесты на листах бумаги. Закончив приготовления к эксперименту, она взяла скорпиона, сложила его обратно в куб и устроилась на одной из сторон дивана. Хайтам остался за ее вторым столом, изучая уже другую игрушку. — Садись, — сказала она, наклонившись и воодушевляюще похлопав по свободной стороне дивана. — Я и отсюда тебя прекрасно слышу, — ответил младший, даже не поднимая глаз. Ее сердце переполнилось желанием увидеть, насколько он увлечен ее творением. — Ты можешь взять игрушку с собой. Хорошо, когда есть чем занять руки, — она рассеянно потерла теплое место на кубике скорпиона. — Не сейчас, я не могу. Она посмотрела на него, а затем, ее переполненное сердце сильно сжалось, и она вскочила на ноги. — Что ты делаешь? У него на столе лежала вторая игрушка, еще один кубик, похожий на скорпиона, наполовину разобранный. Это не должно было так сильно расстраивать Фарузан. Она знала, что так не должно быть. Разборка механизмов была признанным способом узнать о них; она делала это сотни, возможно, тысячи раз. Но— — Я улучшаю его, — сказал он, продолжая осматривать внутренности куба. Иррациональный ужас охватил Фарузан, настолько сильно, что у нее разболелся желудок. — Нет! Прекрати! Стой, выходи, убирайся! Затем, столь же напуганная собственной безумной реакцией, она прижала руки ко рту и зажмурилась. Почему, почему, почему она так отреагировала? Дети разбирали вещи, иногда ломая их при этом. Но он не был ребенком… Она знала, чего ожидать от детей. Если она дала Коллеи что-то, что поможет ей развить ловкость рук, она была готова к тому, что вещь не раз упадет. Нет, это было другое… Что, если за то время, пока она позволяла ему свободно передвигаться, аль-Хайтам разобрал и изменил другие механизмы? Механизмы, которые она знала как свои пять пальцев или как свой собственный разум? Она представила, как выполняет знакомые движения с кубом, но это не решает головоломку, и ей снова стало плохо. Вдали она услышала, как стул аль-Хайтама отодвинулся назад. Его голос, казалось, раздался издалека, когда он сказал: «Я прошу прощения». Он уходит? Она сказала ему уйти! Нет-нет, как раз тогда, когда она кого-то нашла; почему она это сделала? Фарузан изо всех сил пыталась успокоиться, но потерпела неудачу, продолжая беспомощно воображать тот момент, когда она пыталась собрать кубик, но у нее ничего не выходило. Ее дыхание громко хрипело в груди, пока она отчаянно хотела понять почему, пыталась разгадать загадку, которую она создала, но не могла ее решить, она вела себя совершенно неправильно, ей нравятся головоломки. Речь не может идти о головоломках. Этого не может быть. Она не видела древних огней факелов уже больше года— — Мадам Фарузан, — раздался голос аль-Хайтама совсем рядом, распространяясь в темную необъятность зала с ловушками. — Открой глаза и выпей это. Несмотря на то, что она все еще каким-то образом чувствовала застоявшийся, древний воздух руин вокруг, его голос, по крайней мере, заставил ее понять, что ее глаза все еще закрыты, а руки крепко прижаты ко рту. Но что с того..? Ей все еще предстояло разгадать загадку, почему она реагировала именно так— — Черт, — пробормотал аль-Хайтам, а затем добавил своим обычным спокойным голосом: — Ты упадешь в обморок, если не перестанешь пытаться задушить себя, Фарузан. Ей удалось немного приоткрыть глаза, ее мастерская расплывалась вокруг фигуры Хайтама, пристально смотрящего на нее. В одной руке он держал стакан воды. — Вот так, — сказал он, голосом гораздо мягче и нежнее, чем обычно. — Ты не сделала ничего плохого, Фарузан. Это моя вина, и мне очень жаль, — когда она не ответила, его голос стал более жестким, более привычным. — Ты можешь сказать мне все, что пожелаешь, как захочешь, Фарузан. Кричи на меня сколько хочешь. Но пока что сядь, выпей воды и дыши. Он поднял стакан с водой перед ее лицом, качая туда-сюда. Ее глаза следили за этими движениями, пока она, наконец, не вспомнила, как управлять собственными руками, и не обвила ёмкость двумя ладонями. — Диван все еще стоит прямо позади тебя, — сказал он ей. — Просто сядь и выпей воды. Взгляд Фарузан скользнул мимо него к столу с полуразобранным кубом. Он лежал там, все еще просто кусочки. Каким-то образом это помогло, и она согнула колени. Секретарь слегка поймал ее за локоть и удержал, пока мадам села, затем, встав перед ней на колени, поднес палец под дно стакана, чтобы подставить его к ее рту. Как только она сделала крошечный глоток, он поднялся и сел на другой конец дивана. — Не забывай дышать, мадам, — сказал Хайтам, как будто велел ей исправить небольшую, но повторяющуюся ошибку в ее записях. — Как только ты почувствуешь себя лучше, я все равно хотел бы услышать о твоем открытии. Закончив говорить, он вытащил небольшую книгу в твердом переплете, открыл ее и начал, очевидно, читать. Но всего через несколько секунд он сказал, не поднимая глаз: — Длинные, легкие вдохи, Фарузан. Вдохни воздух. Выпей немного воды. Выдохни. Она последовала его инструкциям. Хайтам смотрел в свою книгу, переворачивая страницу примерно на каждом ее вдохе. Регулярный шорох бумаги постепенно помог ей расслабиться. Это было противоположно одиночеству. Это напомнило ей, что она не одна в освещенной угольками факелов темноте, изо всех сил пытающаяся осознать нескончаемую гибель, в которую ее заключила собственная ошибка. Через некоторое время... она понятия не имела, сколько, аль-Хайтам захлопнул книгу и снова посмотрел на нее. — Хочешь еще воды? — Да, пожалуйста, — прошептала она. Он встал, взял ее пустой стакан и через несколько мгновений вернул ей его снова полным. — Я начала заниматься кофе. Боюсь, варю его очень старомодным способом. Но я была бы признательна, если бы ты позже научил меня пользоваться кофейной машиной, которую мне подарили. Стыд наполнил Фарузан, когда она поняла, что ее нелепая чрезмерная реакция заставила этого небрежно-любознательного человека воздержаться от исследования ее дома. И почти все в этом факте ее так обрадовало и позабавило! Его взгляд неизменно оставался на ней. — Вдох. Глоток. Выдох. Она так и сделала. Потом мадам попыталась извиниться. — Прости, я не должна была… Он покачал головой. — Фарузан. Я готов поговорить об этом с тобой в другой раз, если ты пожелаешь, но если ты не начнешь с извиняться. Я также совершенно рад признать свою ошибку и двигаться дальше. Аромат заваривающегося кофе щекотал ей нос, и внезапно у нее хватило духа сказать: «А теперь скажи это еще раз, но используй "мадам"». Легкая улыбка изогнула его рот: «Мадам Фарузан. Я не думаю, что позволить тебе извиниться передо мной за что-либо из сегодняшнего утра было бы справедливо по отношению к тебе. Я совершил жестокую ошибку, и это причинило тебе боль. Мне жаль. В дальнейшем я не буду лезть ни в один из твоих механизмов без разрешения. Хозяйка дома снова отпила воды, встретив его взгляд. Казалось, в выражении его лица не было ничего особенного, что она могла бы распознать, но на этот раз она чувствовала себя… комфортно. Фарузан понятия не имела, почему, и решила не пытаться понять. Ей хотелось поговорить о своем открытии, а она уже потратила впустую столько времени. Прочистив горло, она ответила: — Извинения приняты. Если ты принесешь мне немного кофе, я расскажу эту историю. — Конечно, — сказал он, и через несколько мгновений ее руки обхватили чашку превосходного кофе. Хайтам снова сел на другой конец дивана уже со своей чашей. Сцена оказалась такой же уютной и дружелюбной, как она себе представляла, когда села, как бы давно это ни было. Полчаса? Вот что определили часы. Было на удивление легко выделить последние полчаса и сделать вид, что ничего не произошло. Просто продолжать свой день и беспокоиться о том, что потом ей будут сниться кошмары. — Твое открытие, — подсказал младший. — Я работаю над этим, мой любознательный помощник, — сказала она. — Мне нужно привести в порядок свои мысли. — О, я определенно заметил, — сказал он, ухмыляясь. — Я надеюсь, что устно ты справишься лучше, чем письменно. — Что, ты, маленький негодник?! — мадам развернула одну ногу и пнула его в бедро. — Я отбиваюсь, — предупредил секетарь. — Хмф, — Фапузан снова отпила кофе, наблюдая за ним. Затем, когда она почувствовала, что готова и начала свой рассказ.