вопрос времени

      Казань встретила, надо сказать, не очень дружелюбно.       Василиса вернулась-то сюда из нужды — так и не смогла никуда пристроиться после окончания московского института, а родители все зазывали обратно, говорили, мол, кому ты там нужна, а здесь хотя бы семья есть, знакомые.       Последних, конечно, и след простыл, да и родители не могут знать всего: Василиса не очень горела желанием найти своих школьных друзей и повспоминать юность. Где мои семнадцать лет? Похоронены под заплаканной подушкой. Вася так решила. Она сделала все возможное, чтобы там оно и осталось, но у жизни оказались свои планы.       — Май нэм из Марат…       Василиса вздыхает и переводит взгляд с окна, за которым школьники с портфелями удирали от местных задир, на парня за партой. Он совсем не старался.       — Еще раз: как читается этот звук? — она как-то грустно улыбается, глядя на Марата. Такое чувство было, будто он в пыточной.       — «Э», — бурчит он.       Василиса держит руки сложенными на груди; золотистый локон, выбившийся из собранных волос, щекочет скулу; глаза уставшие, улыбка снисходительная. Она согласилась за дополнительную плату репетиторствовать после уроков, подтягивать таких, как Суворов. Родители слёзно просили.       — Твои одноклассники уже далеко ушли, а ты даже элементарную фонетику не знаешь, — говорит она спокойно, без осуждения, лишь из стремления посеять в нем нужное зерно. — Ну, и что мы будем делать?       — Василиса Евгеньевна, мне кажется, это не мое, — заговорил Марат почти жалостливо. — Я, скорее, по точным наукам. Какой из меня гуманитарий.       Василиса сдерживает смешок.       — Балбес ты, Суворов, — вздыхает она, усаживаясь за стол. Марат улыбается, довольный, что от него отстали.       Она делает какие-то записи в журнале, он следит за ней, как за чем-то инородным — до того она была другой, не вписывалась ни во что.       — Василиса Евгеньевна, — позвал он ее снова. — Может, вы будете вести у нас английский, а не эта грымза?       Новенькая учительница, только окончившая институт, привлекала больше — она, по крайней мере, не раздает подзатыльники, да и смотреть на нее приятнее.       — Мечтай, — усмехнулась она. — Завтра чтобы домашка была сделана, иначе точно отдам на откуп Флюре Габдулловне.       Марата, конечно, это не пугает. Ему есть кого бояться.       У него свои дела были, и сколько бы школа ни твердила, что никаких группировок нет, Василиса не спешила с выводами. Она не слепая. Она видела битые носы, панику в глазах школяров, когда в конце коридора появлялся кто-то старше, грабежи, бандитизм — все это было, с этим боролись; насколько успешно — судить не приходится.       И поэтому, после возвращения на родину, ее не покидает щемящее чувство, ползущее, как туман, в обыденность вещей и действий. Возможно, если бы она ничего не знала, ей было бы легче, она закрывала бы глаза, как это делают все, не обращала внимание бы, но она кое-что знала. Кое-кого.       А что, если он вернулся на улицу?       Она не хотела об этом думать. Она имеет право об этом не думать. Если он действительно вернулся, как и обещал в малявах своих, которые она со временем перестала читать, — он обязательно ее разыщет.       Это лишь вопрос времени. Новости разносятся по улице быстрее ветра, и ей остается лишь догадываться, какой счет он ей выставит.       А Кощей действительно ей писал. Сначала на прежний адрес, потом на новый, московский уже, и откуда ему было известно ее текущее местоположение — черт его знает, — но письма всегда находили ее. Она упорно их игнорировала, складывала в ящик стола; поначалу читала, втихую, по вечерам, когда соседка уснет, и слезы лила над тетрадями, сквозь строки различая перемены в нем. Иной раз казалось, что пишет все это совсем другой человек, и лишь «Васенька» резало сердце привычно.       Но бросила это дело — учиться было надо. Жизнь новую строить. Без него.       Он и оставил ее. На время. А потом ей пришла посылка, от родителей из Казани. Носки и варежки, связанные бабулей, закатанное варенье, обернутое газетой, кулек шоколадных конфет и конверт с купюрой и письмом от матери. Сунув руку в варежку, Вася обнаружила в ней сверток, в котором лежали серьги — золотые и с камушками, увесистые, красивые. Руку ей обожгли, испугали: откуда такие и ей?       Мама писала, что парень пришел к ним домой, старшеклассник, сказал, что подарок Василисе принес, а там серьги.       — Мама, это… — осеклась Василиса, дрожащей рукой держа трубку у уха. Не могла рассказать все. А мама решила, у Василиски жених, да не абы какой!       Тогда-то ее и подмывало написать ему, мол, не подсылай к родителям никого. Но не стала. Проплакалась. Серьги спрятала, так и не надев ни разу.       Краденое.       А Кощей, разузнав, что подарок его до Васьки дошел, довольный отстал. Родители послали — значит, пришло.       Больше ее он не трогал.       Вспомнил, когда уже вышел. А там и делов-то невпроворот. Вернулся в Казань, где отца похоронил, и никого у него не осталось, одна пацанва, которой веры-то нет — расколются при первой возможности, подставят, еще и себя обелят, шконки боятся.       Так он быстро смекнул: теперь, если играть, то по-крупному.       Васька замуж не вышла — разузнал мимоходом. А если бы вышла — отбил бы, делов-то. А вот то, что в Москве своей засиделась, немного его раздосадовало. Ожидал увидеть ее как-никак.       Думаешь, там ты нужна кому-то?       Кощей себе льстит, конечно. Знает, что уж она вполне может понадобиться кому-то, кроме него, и в Казани он хотя бы мог обставить все так, чтобы Ваську за версту обходили, страшась не то что пальцем тронуть — глазом повести в ее сторону. А она сбежала, как трусиха. Несерьезно это. Но если она вдруг надумает вернуться домой — он-то встретит ее как надо.       Василиса смотрит, как снежинки кружатся в беззаботном вальсе под фонарем. Рано темнеет, молодежь едет на дискотеки, остальные — домой спешат, боясь поскользнуться.       В учительской праздновали чей-то юбилей. Василиса заглянула на обратном пути.       — Василиса Евгеньевна, заходите! Присаживайтесь! — позвал ее Сергей Анатольевич, учитель математики.       Василиса стоит в дверях учительской с шапкой в руке, улыбается.       — Да ну что вы, мне еще домой добираться, — говорит с улыбкой.       — А мы вас проводим! Садитесь же, ну! — коллега радушно пододвигает стул.       На столе громоздились печенья и торт, сервизные чашки, стаканы, бокалы. Бутылка шампанского прилагалась. Флюра Габдулловна с удовольствием уплетала пирожное.       И правда, чего она скромничает?       За недолгое время, что преподавала в школе, так и не успела перезнакомиться с коллегами. Как ни пыталась, не могла найти себе место в коллективе. Может, сейчас подвернулся шанс?       — А давайте!       Обсуждали, по обыкновению, учеников, успеваемость, с неохотой упоминали группировки — тема запретная, неприятная, быстро съезжающая в разговоры полегче. Из всех, кто присутствовал, один Сергей Анатольевич говорил об этом открыто, что вызывало негодование у коллег, мол, никакого бандитизма нет, вы что такое говорите!       — А вы признайтесь, Лариса Аркадьевна! — воскликнул вдруг он. — Расписаться в своем бессилии страшно — оно и понятно.       Василиса молчала. Больше всех импонировал ей этот математик. Лет ему было чуть за тридцать, высокий и долговязый, в очках. Производил впечатление неравнодушного, с обостренным чувством справедливости, что не могло не подкупать. Наверное, все молодые учителя сентиментальны.       Посидела Василиса недолго. Сергей тоже, скорее, приличия ради составил компанию коллегам, поэтому только рад был поспешно удалиться под предлогом проводить Василису до дома.       Довез ее на машине. Слушал, конечно, Цоя. Очки поправлял изящной рукой, говорил, как занесло его в профессию преподавателя. Сказал, что не местный, на время в Казани.       — Я тоже, — призналась вдруг Василиса. Сама ведь тому не верила. Но рада была, что нашла единомышленника.       Он удивился сначала, ведь, насколько было известно, у нее здесь родители, и вообще — она родом отсюда. Но в итоге кивнул с пониманием. Не стал расспрашивать, за что Василиса его мысленно поблагодарила.       Довез он ее прямо до подъезда.       — Ну? — бодро воскликнул он. Очки снял, чтобы протереть платком. — Доставили вас в целости и сохранности!       — Спасибо, Сергей Анатольевич, — улыбнулась Вася. Хоть ему и было по пути, а в долгу она себя чувствовала.       — Обращайся, Василиса!       На ты обратился. И так тепло сразу стало. По-человечески как-то.       Как мало ей надо.       Она лишь почувствовала жар на щеках, сказала «до завтра» и с улыбкой выпорхнула в мороз, шапку так и не надев.       Подойдя к двери подъезда, Вася хотела развернуться, чтобы махнуть Сергею на прощанье.       Как вдруг раздался звук бьющегося стекла.       Из ниоткуда, из тени подворотни набежали фигуры — быстро и слаженно, проделавшие это уже сотни раз.       — Давай-давай, гаси!       Один из них сунул руку в разбитое окно москвича, чтобы схватить Сергея за пиджак и врезать по лицу, срывая очки.       — На помощь! — в ужасе закричала Василиса. Бросилась к машине, будто могла защитить товарища от нападающих. С силой огрела сумкой по морде одному. Краем глаза увидела разбитый нос Сергея. — Помогите!!! — орала она. Чья-то рука схватила ее за запястье.       — Сука! — прорычал кто-то.       Принялись вырывать сумку с шапкой. Она слышала, как Сергея продолжают бить. Ублюдки.       — Пусти! — орала. — Милиция!!!       Как вдруг — тупая волна окатила тело. Звон в ушах перебил весь шум. Что-то горячее хлынуло из виска.       Второй раз — для точности, — в живот. Она сложилась пополам. Одной рукой ухватилась за живот, второй — держала голову в районе, куда прилетело. Глазами пыталась разглядеть хоть что-то перед собой, кроме снега и крови.       Сергея выволокли из машины, хорошенько оглушили и принялись шариться в салоне.       — Стой! — крикнул вдруг один из них. Василиса, сидя на снегу, пыталась прийти в себя. Сумку уже было не жалко — просто оставьте нас в покое, хотя бы живыми. — Стой!!! — повторил кто-то, уже громче, одергивая другого от машины.       — Че не так? — взбычился самый мелкий.       — Просто не надо, — сказал тот, что вырвал у нее сумку с шапкой. Сквозь туман в глазах Василиса увидела, как сумка и шапка упали рядом с ней.       — Ты че, гонишь, что ли?.. — заорал кто-то.       — Заткнись!.. И уходим. Кощеева она.       Василиса не сразу поняла смысл услышанного. Сквозь боль вскинула голову, чтобы разглядеть парней возле машины. Кто они?.. Почему они здесь?.. Чья?.. Слезы хлынули горячим ручьем из глаз.       — А этот че, тоже Кощеев? — усмехнулся один, глядя на вырубившегося на снегу Сергея.       Вася хотела прохрипеть, изо всех сил, чтобы его не трогали, но вдруг глаза всех четырех обратились к ней.       — Че палишь? — сплюнул неизвестный. — Домой иди.       Она уже открыла рот, чтобы попросить отпустить Сергея Анатольевича, ведь он ее коллега, пожалуйста, не трогайте его. Но тут же передумала, за что хотелось разбить себе лицо еще раз.       Ведь… Сергей этот, по сути, никакого отношения к ней не имеет, правда? И вообще, она не с ним была.       Так будет лучше. Здоровее будет.