пустил тебя в сердце, но...

            Задыхаясь, Василиса с трудом доползла до своей квартиры, цепляясь за перила и стены в подъезде. Перед глазами плавали темные круги, в голове пульсировало, живот по-прежнему скручивало.       Хотелось кричать, но Вася молчала, лишь дрожащими губами хватала воздух. Перед тем, как тихонько открыть дверь родительской квартиры, трясущимися руками поправила волосы, насколько это было возможно, из сумки выудила платок, которым наспех промокнула кровь на лице. Не надо шокировать мать, тем более — отца. Только приехала, а уже во что-то вляпалась.       Аккуратно войдя, убедилась, что родители уже разошлись по комнатам спать.       Первым делом позвонила в милицию, сообщить, что бедного Сергея Анатольевича ограбили, оставили лежать без сознания.       — Вася? — позвала мать.       — Приезжайте как можно скорее, — попросила Василиса и положила трубку. — Да, я дома!       Бедный Сергей Анатольевич, вот же попал!.. Помог ей, проводил, даже поддержал в чем-то, а в итоге огреб по самое не балуй!       Она шмыгнула в ванную, не снимая пальто, закрылась на щеколду, принялась умываться. Шум воды успокаивал, отрезвлял мысли. Обычное нападение — милиция сейчас разберется… Если эти черти прибили бедолагу — ей потом как жить?.. Бросила! А все почему? Испугалась! Кого?       Вася, какая ты дура…       Слезы с новой силой хлынули из глаз.       Сползла на пол и закрыла лицо руками. Ничего-ничего, и это пройдет. Надо лишь просто дождаться, чтобы бедного Сергея увезли.       Во рту вязли кровь и слезы вперемешку с невысказанными словами.       Передайте своему Кощею, чтобы шел он куда подальше!       А в ответ — пощечина, посильнее предыдущей. Никуда не уйдет. Еще и язык вырвет за такой базар.       Ничего-ничего, и это пройдет.       Зря ты вернулась, Вася.       Успокоившись, Василиса осторожно, без резких движений, чтобы боль в животе не дала о себе знать, сняла пальто. Надо его просушить.       Убедилась, что капель крови на кафеле не осталось, отворила щеколду и увидела, что свет в проходной загорелся.       — Господи, Василиса, что произошло?.. — воскликнула мама, бросившись к дочери. — Кто это сделал? Под окнами милиция, на кого-то напали… На тебя? Ты цела? — Мать вращала руками лицо Василисы, пытаясь оценить, насколько сильно прилетело. Сама Василиса стояла с пустыми глазами — прорыдав, поглубже запихала все, что хотелось вывалить матери. Мама, ну зачем же ты отправила мне те серьги? Хотя бы с этого начать. — Женя, неси перекись!!! — позвала отца.       — Мам, — одернула ее Василиса. — Ты чего?       А женщина и осеклась. Позабыла уже, что все эти сентиментальности дочь ненавидит. Отпустила ее лицо.       — Напали просто. Милиция вон уже приехала, сама говоришь, — махнула шапкой в сторону окна. — Со мной все нормально. Там человека избили, он без сознания.       В дверях своей спальни появился отец, сонный и перепуганный.       — Что случилось?       — Да напали, бандиты! — не унималась мама, забравшись на табуретку, чтобы дотянуться до аптечки на шкафу. — Василисе по лбу дали!       — Ни хрена себе дали! — присмотрелся отец. — Сумку отобрать хотели?       Василиса накинула пальто на вешалку рядом с батареей.       — Хотели.       А че не отобрали?       — Надо было отдать им — авось и не тронули бы, — проговорил отец. И все же в голове не укладывалось, почему не забрали — просто так, что ли, огрели по голове?       Пока Василиса отчищала пальто, мать подсела к ней.       — Дай обработаю! — потребовала она, и Василиса не смела противиться маминой любви. От матери пахло едой и кремом для лица, а руки — мамины руки, — осторожно обрабатывали рассеченный лоб. У мамы на лице морщинки углубились, а у корней серебрилась проседь.       Не хочу я быть тут, мам. Не хочу!       — Вон, забрали человека, — папа махнул рукой, сжимавшей газету, в окно. — Вот ведь зверье…       — Надо в травмпункт...       — Завтра съезжу — больничный возьму. А вы ложитесь спать, — проговорила спокойно Вася.       Родители еще какое-то время беседовали, сидя в кухне за чашкой чая, говорили, что так жить нельзя. Василиса выудила из сумки тетради учеников, промокшие от снега, и поняла, что вот теперь-то Казань ее встретила.       Боль в голове постепенно затихала, а вот живот при резких движениях еще подскручивало. Она погасила свет и нырнула под одеяло.       Слез уж нет. Да и зачем? Одни мысли больные кружились вихрем в ушибленной голове. Закрывает глаза, а там — кровь на снегу, на руках и лице. А в ушах — «Кощеева она».

О, как небо черно, о, как ночь темна,

Как домами тяжко даль заслонена…

Слез уж нет… один я… и в душе моей,

Верь, еще темнее и еще черней.

      Кощеем они его называли. От этого смеяться хотелось — скорее, истерически. Конечно, она знала, как его называют, но она его раньше называла иначе, а сейчас уже — вообще никак. Боится, будто язык обожжет, если кому-то где-то скажет, что Костей его звали. Не потому, что он больше не Костя, а потому, что не хочет иметь больше никакого отношения к нему.       Она все прекрасно знает. Знает, что его ребята шныряют по подворотням, нападают на людей, обворовывают магазины — все несут в общак, а он уже им отстегивает, чтобы маме купили что-то, порадовали, так сказать. Процентов пятьдесят себе оставляет, не меньше, и никому, конечно, об этом не говорит. Что его — то общее. А ты уже сам попробуй попросить и в долгу не остаться.       Все с бессмертным замечательно — жив и невредим! Как обычно.       Но ей остается догадываться, чем сейчас он живет и с чего вообще те люди решили, что она — его… Могла бы — сказала, что не его. Ошиблись.       Дырявая твоя голова, Василиса! Он помочь хочет, по старой дружбе, так сказать. А ты — вот так. Нарвешься же…       Пацан честно доложил Старшему, лично, не стал при всех. Тот его выслушал внимательно, клещами спокойно вытащил все, что мог, да решил урок преподать.       Он дверь закрывает, тактично якобы. Наклоняется к беспредельщику. Оценивает, насколько тот огорчен. Дым тяжело выдыхает.       — Ты ж смотри сначала, кого обувать решил, — вкрадчиво говорит. Огонёк сигареты тлеет прямо возле скулы, но пацан старается не смотреть в глаза Автору. — Девочка из института вернулась. На пятёрки закончила. Жить хотела спокойно, а ты её — по башке первым попавшимся… Некрасиво, — произносит почти снисходительно. Беседу ведёт, воспитательную.       — Да она вылезла из ниоткуда… Мы мужика хотели обчистить по-быстрому. А она выскочила, как… — осекся. — В общем, как заорала, ментов давай звать — мы и отреагировали…       Вопрос это тонкий и беспонтовый. У Кощея бабы менялись, как его настроение. Ни за одну не впрягался: слёзки бедняжке утрет, если кто обидит, цацку сунет — она и рада! А когда достанет — бросит, и что с ней сталось потом — дело минувших дней.       А эта — что?       — Слушай, а че ты ко мне побежал? — сказал вдруг Кощей, отстраняясь от пацана. Стало легче дышать, а ещё — страшнее. — Ты к пацанам выйди. — Это ещё зачем? — Выходи-выходи! Это всех касается.       Убил, получается, сразу двух зайцев трусливых: доходчиво донес, что нельзя обижать своих женщин, особенно — женщин Старших: за расшибленную бошку — штраф, как обычно, и по фанере, для профилактики; а у Васьки в голове, может, и посветлеет, кого держаться надо. Вот и тема для разговора нашлась.              — Свободен. — Пацан шапку схватил свою и с рылом разбитым обратился прочь, искать, чем штраф покрыть.       Кощей медленно выдохнул. Глаза прикрыл, дыхание свое слушал. Дело обычное, дело житейское. Во рту — сигаретная горечь, на губах — тень улыбки, сокрытой от всех.       Нашлась Василиса Прекрасная.       Пробуждение прогудело в ушах, отдало болью в висок — сотрясение, не иначе. Глаза открывать не хотелось. Не хотелось вспоминать, что было вчера. Показалось, что опаздывает на работу, но увидела смятые тетради на столе — и камнем опустилось на сердце осознание произошедшего. Не сон. Взаправду. Нашли ее, Лаврентьеву Василису, по батьке — Евгеньевну. Нашли — и, конечно, сдали в лапы Кощею.       Воздух в комнате показался спертым; она приоткрыла окно и пальцы утопила в снегу, осевшем на выступе. Морозное утро бодрило, вселяло надежду, мол, все идет своим чередом — ты тоже иди, не оглядывайся, даже если сердце в кандалах гремит.       Дома тихо, все разошлись. Позавтракать не смогла — тошнило даже от чая. Оделась как можно опрятнее, а внутри — все равно все вверх дном.       На улице показалось спокойно, обманчиво безмятежно. Мороз покусывал щеки, инеем оседал на локонах у лица. Замело все вчерашнее снегом у ее подъезда, будто ничего и не случилось. Бедный Сергей. Жив ли вообще? Пешком добрела до больницы, сама того не заметив. Дали больничный.       — А к вам случайно вчера не привозили Баренцева Сергея? Коллега мой. Избили его вчера.       Женщина поцокала языком, развернула журнал на вчерашней дате.       — Был такой. Домой отпустили.       Хорошо, что домой. Значит, жить будет.       Полегчало немного, но потом от стыда захотелось еще раз лбом приложиться. Хотела бы навестить, извиниться, проведать, будто вина ее, а не сволочей.       Но не могла — оттого и стыдно.              Если узнают, что она к нему первым делом побежала, то Кощей ей устроит веселую жизнь.       — Васька, ты не реви, как по покойнику, — сказал он тогда. — Обязательно еще встретимся — слово тебе даю. — Спокойный такой был, будто к бабушке на деревню едет. — Ты, главное, не глупи, обещаешь?       Что имел в виду — долго думала. Таблеток в ту ночь наглоталась, как дура, хваталась за мамин халат и ревела белугой. Сказала, что мальчик бросил, самой было тошно от глупой лжи: никто тебя не бросал, никогда. «Нового найдешь», — бросила мать, как собаке кость. Не глупи только, Вася. Не ходи ни с кем больше. Венцом безбрачия короновал, так что даже если сбежит на другую планету — и там достанет. За шапку отправился отбывать, а то, что сердце ее прикарманил, хоть как-то вернется ему?       Дура ты, Василиса.       Ты, если не знаешь, не говори. Пустил тебя в сердце, но ломает, как будто по вене. Удалось утопить ему на дне стакана Василиску. Но бывших не бывает.       До дома добрела, со слезами-льдинками на щеках. Никто вроде бы не увязался. Оглянулась еще раз — тихо, спокойно. Сергею надо звонить.       Дверь дома оказалась незапертой, в прихожей — мамины сапоги и мужские туфли, не отцовские, подороже будут, но видавшие виды. Из кухни донесся мамин хохот.       — Мам, ты уже на обеде? — спросила Вася, с опаской. Может, пригласила кого?       Кого занесло бы? Зачем и с чего бы?       Василиса сглотнула.       Ох, мама, что же ты творишь…       Вася, почти крадучись, как мышка, доплелась до кухни и сжала дверной косяк. Увидела мужчину в кожаном плаще, в одной руке держал шапку, в другой — чашку чая. Глаза Василисы — по пять копеек. Сердце забыло, что такое — биться.       — Василиса! — воскликнула мама. — Костя узнал, что на тебя напали вчера, вот, пришел проведать, гостинцы принес!       Вася уставилась на бывшего одноклассника, как на покойника, воскресшего из могилы ужасных воспоминаний. Кощей, глаз с нее не сводя, улыбнулся и чай отпил из их домашней чашки. Василиса забыла, как моргать.       — Мама… это…       Не Костя. Давно уже не он. Кощей это, пришел по ее душу, как и обещал. А слово свое держит, покуда ему выгодно.       — Иди раздевайся, — мама собралась протолкать дочь в прихожую, чтобы помочь ей раздеться и показать, что принес Костя.       — Зинаида Михайловна, да я пошел уже! — воскликнул Кощей, и Василиса в проходной услышала, как сильно осип его голос; лишь сквозь хрипотцу могла различить знакомое что-то из прошлого. Родное.       — Уходишь уже? — Зинаида уперлась руками в бока. — Ты чай хоть допей…       Мама, кажется, так ничего и не поняла. Спустя годы, до нее ничего не дошло. Кощея, походу, это тоже забавило. Да и, в конце концов, что там понимать — посмотри на него! Бандит бандюганом. Ничего-ничего, скоро все ей расскажут о Косте — и про грабежи, и про все. И тогда Василисе точно отец башню снесет за то, что с уркой связалась.       Кощей поднялся, шапку удерживая на уровне груди.       — Ну, — пожал плечами, — как-нибудь в другой раз! Вы вон дочурке чай наведите, а то как снегурка уже — простынет, — взгляд черных глаз, как дуло пистолета, устремил на Василису, застывшую в проходной. — Ты как себя чувствуешь-то, Василис?       У нее точно какие-то изменения в мозгах начались — видно, стукнули и задели что-то в голове. Иначе как это объяснить все — она не знает. Ожидала на улице его встретить, либо под белы рученьки приведенной к нему оказаться. Но такую наглость — она не ожидала… Позабыла, видать, каково это — с Кощеем водиться.       — Нормально, — прожевала она.       — Ну нормально — так нормально! — подытожил он. Из кармана плаща выудил купюру в сто рублей, положил на стол. — Подлечись, Василис, и не обижайся на этих уродов — что с них взять?       — Что вы! — воскликнула Зинаида. — Не надо денег! — Принялась купюру обратно в руки ему пихать, а он руки Зинаиды Михайловны сжал в своих, да в глаза заглянул ей.       — Василиске купите чего-нибудь, — с тошнотворной заботой прошелестел. — Чтобы дома не кисла и шла на поправку скорее, ребят шла учить.       При мысли, откуда эти деньги, Васе поплохело. Вчера она видела, как эти деньги достаются ему, и ей захотелось, чтобы мама руки помыла потом.       А он-то, гляди, лапшу на уши вешать не разучился. Всегда таким был, а сейчас — еще хуже.       Зинаида отлучилась ответить на телефонный звонок, пока Кощей собирался на выход.       — Ой, да к Василиске пришел одноклассник бывший…       А с лица-то его мигом спала маска благородного рыцаря, неравнодушного к девичьей боли. Пока шел в прихожую, Василиса отшатнулась, как от привидения.       — Хорош, Васек, — сказал он, обуваясь. Сигарету зажал в зубах. — Пацаны мои поняли, кого шакалить нельзя… — произнес уже тише, чтобы слышала только она. К себе поманил. — Поди-ка сюда, скажу чего…       Она шагнула навстречу, переступая мамины сапоги. Смотрела на ворот его свитера, вдыхала запах сигарет и одеколона (или что он там пьет). Кощей вдруг водрузил ей руку на плечо, чуть сжал, отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.       — Ты подумай, Вась. Тебе еще жить и жить, и лучше, если ты будешь с умом поступать. А девушка ты не глупая, насколько помню…       Она подняла на него глаза, затравленные и, как озеро, чистые. А его глаза — черная пропасть, на дне которой рассыпаны осколки людских судеб. В его глазах много осколков. Кощей посмотрел ей на лоб. Прищурился. Вытащил сигарету изо рта.       — Вот этого, — указал пальцами на красную трещину, залепленную пластырем, — больше не повторится. — А сигарету предложил ей. — Отдыхай, Василис.       — Не курю, — соврала она. Он цокнул языком: да кому ты чешешь…       — Бросила что ли? — Беспардонно рукой залез в карман ее пальто, где и оставил сигаретку на память.       — Да, — буркнула она. Почти шепотом. Голос от страха сел. Смотрела на него и не понимала, чем могла бы понадобиться этому человеку. Было в нем что-то, от чего трепетало внутри все, и казалось, что это все, что осталось в нем.       Он шапку накинул на кудрявую голову и съязвил на прощанье:       — Ну, как бросила, так и вспомнишь.       Дверь оставил открытой, кстати.       А мама трещала по телефону, как будто в доме у них и не было никого. Василиса выдохнула, и вместе с воздухом высвободился всхлип. Закрыла рот рукой. Отдышалась, руками в воздухе потрясла, чтобы сбросить волнение. Подбежала к окну, а Кощея уж след простыл.       Когда мама ушла на работу, Василиса отважилась набрать Сергея.       — Алло? — услышала слабый, замученный голос коллеги.       — Сергей, это ты? — взволнованно спросила Вася. — Как ты там? Я была сегодня в больнице, мне сказали, что…       — Отстань от меня. — Пощечина. Грубая, унизительная. Ну конечно. Гудки — в такт биения изведенного, загнанного в клетку, сердца.       Впервые за долгое время Василиса закурила.

Сама ложилась мята нам под ноги, И птицам было с нами по дороге, И рыбы подымались по реке, И небо развернулось пред глазами...

Когда судьба по следу шла за нами, Как сумасшедший с бритвою в руке.