в огонь и в воду

      Ему напомнило это что-то, какой-то момент (или сотни их было) из школы, снег в ботинках и губы обветренные, соленые от слез, сигарета одна на двоих и первый танец… — вся вот эта сопливая лажа, которую ворошить не надо, в закромах памяти отыскивая причины, по которым к Василиске его пригвоздило. Что точно помнил, так это ее сучье выражение лица: ни одна побрякушка и ни один цветочек не могли заставить ее растаять — лишь задумчивая улыбка касалась на мгновение ее губ и тут же слетала, как потревоженный мотылек.       А потом — стало хуже, и было уже не до воркований. С тяжелым сердцем Василиска ходила, переживала, что случится с Кощеем что-то, видела, к чему все идет и приводит; боялась, что бросит, но в то же время надеялась однажды оказаться выгнанной из его жизни, мрачной и зыбкой, стремящейся на всех парах в пучину; освобожденной из его очерствелого сердца. Любые знаки внимания, даже прикосновения стали пыткой и заползали изнурительным страхом в самые уязвимые уголки души. Почему все не может быть просто? Но Кощей говорил, что жизнь не такая сложная, какой ее видит Василиса. И ей становилось полегче от этих бездумных слов; страх разжимал тиски, пускай и на время.       Замороченной Васька была, и чем больше их связывало, тем хуже ей становилось; он это видел, но отпустить не смог бы. Он знает ее лучше всех, каждую мелочь вбирал в себя, чтобы спрятать, и все равно ему недостаточно.       Последний их разговор его несколько раздосадовал — не столь содержанием, сколь пессимизмом. К Василиске на какой козе не подъедешь — все ей поперек середыша. Иной раз Кощей думал, что ей просто нравится портить нервы ему — в отместку за все, что было, за то, что бросил, за шапку продал, улицу выбрал, или что голова там ее накумекала, пока он чалился. Обманывается Василиса, мытарствует из гордости дутой, слезы роняет — пожалел бы ее, если б не дурь вся эта бестолковая.       А Василиса домой-то вернулась после их разговора: сапоги скинула и, как ураган, унеслась в свою комнату. Промучилась весь вечер, все пыталась угомониться, не идти на поводу его слов, а они уводили ее все равно, и она снова хотела плакать, но не могла уже, не могла. Уснула в тупой изможденности, с сердцем опустошенным, наутро пошла на работу детей учить. Благородное дело все-таки! Не в наперстки людей обманывать.       — Здрасте, Василиса Евгеньевна! — заявился Суворов, наглый и деловитый. Услугу оказывает, что английский ходит учить.       — Здравствуй, Марат, — ответила Василиса. — Спасибо, что вовремя.       — К вашим услугам. — Парень уселся за парту, выудил из портфеля помятую, как обычно, тетрадку, норовившую уже развалиться, и открыл на странице с домашкой. — Глядите. — Пододвинул тетрадь к Василисе, а она, завидев, что у Суворова за долгое время хоть что-то родилось в тетради под неровно написанным «homework», даже вскинула от удивления брови.       — Ну-ка… — Василиса с подозрением улыбнулась, занеся красную ручку над небрежным почерком. — Что, прям сам все написал? — прищурилась с подначкой Вася. — Помог, может, кто?       — Да есть там один, — признался Суворов. — Но это — писал я сам, он только проверил.       — Сможешь прочесть?       — Легко!       Марат читал медленно и с ошибками, а Василиса выписывала их, чтобы потом разобрать. Конечно, Марат не слушал ее, все ерзал на стуле, будто вот-вот подорвется, как мина, и вылетит прямо в окно — поскорее отсюда вон. Но то, что Суворов вообще смог начать читать и писать на английском, уже было чудом, и Вася его по рукам не била.       — Ну давай сюда, пять поставлю, — поманила рукой Василиса, и Марат ей вручил тетрадку. Шибко нахваливать не хотелось, а то повадится под эту марку косить: сделал все сам, меня только проверили. И все равно — обрадовал Василису. — Даже ручку, вон, новую принесла, как чувствовала.       Марат улыбнулся, откинувшись на стуле, и принялся снова ногой в нетерпении дрыгать, пока Василиса писала в журнале. Смотрел на ее заживающий лоб и ресницы русые; сосредоточенной и неприступной была она - и, тем не менее, ей доверять хотелось больше, чем другим.       — Василиса Евгеньевна, — позвал он ее.       — М?       — А вы… — осекся вдруг. Даже не знал, как сказать-то все это, чтобы воспринято было нормально.       Василиса прекратила писать, задержав ручку в воздухе; подняла на него глаза серьезные, охолодевшие.       — Что?       Знала она, что Марат — брат Суворова Вовы, Адидаса по кличке, с которым знакома была заочно еще во времена, когда тот с Кощеем был наравне. Если Вова вернулся уже из Афгана — прежним, упрямым и амбициозным, — то что ему помешает вернуться на улицу? Но в это вникать она не хотела. Эти сами-то разберутся, а вот Суворова-младшего, который явно был уже втянут в это по горло, ведомый ложными идеалами, было ей почему-то жаль.       — Ну… — Марат пальцами по парте постучал задумчиво. — Мне просто девушка нравится, понимаете… — издалека завел тему, а сам — аж весь съежился.       Василиса внимательно посмотрела на смущенного Маратика и постаралась не улыбнуться.       — Спасибо тебе за доверие, но я все же учитель, а не сваха.       — Да, но… — глаза потупил, отбивая все пальцами по столу. — В общем, она обижается, что я с пацанами своими всегда, а не с ней, — признался все же. — А мне что, выбирать, что ли… — В глаза Василисе Евгеньевне не смотрел и уже пожалел, что вообще решился душу излить хоть кому-то. С Вовой трещать о таком — не по-пацански, с родителями — да ну их… А Василиса Евгеньевна, вроде, нормальная, и вообще, блин, Марату казалось, что все это гон какой-то, что с Кощеем она, все смотрел на нее и понять не мог, как такое возможно. Кощей этот, синий черт, каким-то макаром умел собрать нимф в округе, вот только Василиса Евгеньевна — вообще не Кощеев уровень. Но если возможно даже такое, то Айгуль тогда и его, Марата, сможет простить.       А Василиса, тем временем, мрачнела на глазах. Подозревала, что Марат знает все, наверняка знает, и это ей очень не нравилось. А вопрос его — даже неправильно поставлен, раз уж на то пошло. Ни одной хоть сколько-нибудь нормальной женщине не понравится, что ее суженый грабит людей и не только это, и вопрос здесь уже в другом: она-то сама что выберет, если выбор такой, к ее счастью, стоит перед ней?       Но Василиса ничего не сказала.       Потом уже настояла на том, чтобы Марата перевели обратно к Флюре Габдулловне. Лучше подальше пусть держится он, как и все, что с Кощеем связано. Морозилась до победного, на зубах держалась за ясный ум, раздражала его на расстоянии. Кощей видел ее всего раз после их разговора — и то, мимоходом, на улице, и она делала вид, что не видит его, хотя оба они прекрасно все знали.       — Мороз и солнце… — пробормотал он мрачно, глядя, как Василиса, завидев его, технично сменила маршрут. Дура какая. В прятки играем? Можно даже предположить, что она взаправду его разлюбила, но это всего лишь спектакль бабский. Была у него мысль шальная позвать ее на дискотеку, а там, глядишь, по дороге и умыкнул бы. Да вот незадача: в машину к нему ее только силком затащишь, пытался обманом — не получилось.       Василиса уже на выходе, увидев его в окне, курящего с обманчивой непринужденностью, сначала подумала, что это сон, а потом, безотчетно, на подкашивающихся ногах, перешла в наступление.       Кощей докурил и носком туфли затушил сигарету в снегу.       — Ты совсем охренел? — Голос дрожал, глаза голубые вцепились в него вместо рук, не выпуская.       Он зацокал неодобрительно:       — Ты смотри, как базарит…       — Ты зачем к школе приехал? — шипела, как чайник вскипяченный; без шапки, раскрасневшаяся, и воздух, наэлектризованный, вокруг русых волос искрился. Огляделась дико по сторонам. — На меня и так все косо смотрят.       Кощей голову наклонил, чтобы глаза ее убегающие догнать.       — А ты че так нервничаешь, Василиса? — вкрадчиво произнес ей в лицо, и руку на плечо положил ей, глазами проницательными изучая. — Стесняешься, что ли?       Она руку хотела его смахнуть, но не стала грубить. Если видят все, что она с ним, то ладно, пусть так, унизительней будет, если кто-то подумает, что он ее в пленницах держит.       — Ты расслабься, вдохни, — подбодрил ее он. Из кармана плаща горсть «Мишек на Севере» выудил, в руку вложил ей. — Поедем, в общем, на танцы сегодня. — Решил уже, значит, даже выбора не оставил.       Она закрыла глаза и вдохнула, мысли распалившиеся собирая в кучу. Конфеты убрала себе в сумку, одну — вернула ему в карман, как он ей тогда сигарету в пальто вложил.       — Никуда я с тобой не поеду, — сказала прямо, и Кощей скривился, глаза устремил поверх ее головы. — И мне не стыдно. И стыдно не было. Мне страшно только, — отчеканила Вася в тоне своем воспитательном, будто эти слова хоть что-то для Кощея значили. Вздор этот был ему чужд, хоть и понятен отчасти: девочке страшно, боится попасть под горячую руку, если лодку качнет; ну время такое, Василис, ничего не поделаешь, ты, пока в теплице своей цвела, кому-то приходилось зубами выгрызать место под солнцем — и ничего, все живы-здоровы, пускай и помяты малехонько. А те, кто не выгрыз, так с теми водиться и не пристало.       — А что тебе страшно, Вася? — откровенно спросил Кощей. — Что брошу тебя опять?       Василиса поежилась, будто от холода, в сторону поглядела, на школяров румяных, месивших ногами сугробы.       — Этого уже не боюсь, — пробормотала, врала, как обычно, себе в первую очередь. — Боюсь, что не будет житья с тобой, Кость, вот и все.       Он головой сочувственно покивал, мол, дело это такое, не лапоть плести, но мы-то прорвемся, ты, главное, не трясись, как овечий хвост, и поступай по уму.       — То, что боишься, ты правильно делаешь, — сигарету из пачки вынул. — Береженого бог бережет, получается? — спичкой полоснул по коробу, и серой запахло. — А то, что житья не будет, — глубоко затянулся, — так ты и не пробовала, чтоб так говорить. — В укор ей вменил, как обычно; цепляло Кощея, что она бережется его, как черта какого, а жива-то она, может, лишь потому, что и не пыталась связать с ним жизнь, и ему это — как по морде.       — За «Мишек» спасибо, — сказала вдруг мягко, улыбкой хрупкой сердца его коснувшись, если оно там было. Кощей с головы до ног оглядел Василису и рукой по голове ее потрепал.       — Шапку надень, а то заболеешь.       Бесит она его. До зубного скрежета. Так бы и косточки перемолол ей, чтоб по ветру развеять, как призрака. Она, если за нос его поводить решила, то хрен угадала. Сама еще приползет, сопли на кулак наматывая, а он, как обычно, ей не откажет. Хрен с тобой, Вася, живи хорошо, кушай вкусно и спи спокойно, в одиночестве своем гордом, где места Кощею якобы нет, хотя там он уже прописался.       Не получилось ему позвать Василису на танцы — может, и к лучшему, а то бы опять разругались.       В тот вечер Хади Такташ забили Ералаша за то, что тот их послал… Конечно, не обошлось без вранья. Обязательно надо и без того хреновую ситуацию изгадить еще и клеветой: того он не видел, этого не знает, третьего не помнит… На что не пойдут, лишь бы никто не узнал, что зассали вписаться за своего.       И полилось говно по трубам.       Леопольд с нарезки слетел и попер вершить правосудие — да против кого? Хадишевских?.. Кощей эту улицу вдоль и поперек прошел, и знает, против кого переть можно, а против кого — не климат. А лучше — вообще не совать свое рыло без спросу, а то щёлкнут по носу так, что на койке откисать будешь, чем ты сейчас, Вова, и занимаешься. Ералаш ваш, любимый, осудил бы такое, на себе испытал, а вы — за него и вот так…       Предъявить ему захотел, с костылем под мышкой. Это всегда удобно, когда за тобой — стадо придурков. Вот как ты Старшему предъявил, так потом и тебе предъявят, только под боком никого не окажется.       Вообще никого, прикинь?       Когда никого, приоритеты меняются. Он, как гроб отца с пацанами вынес, подумал, что может, оно и к лучшему: теперь за своих он — горой. И просит в ответ не много: всего лишь толику уважения, по-людски чтобы было. Уже имя свое забыл, носит паспорт чужой и маленький талисман под сердцем — так, на удачу. А на что еще же надеяться?       Зинаида Михайловна дочь свою усадила за стол, чтобы пельмени вместе лепить, отвлечься, что ли… Василиса ходила совсем поникшая, вся посеревшая, будто выцвела, к еде не притрагивалась вообще, говорила, что на работе не ладится, хочет в Москву вернуться.       — Что там, медом, что ли, намазано? — буркнула Зинаида, стаканом вырезая тесто.       — А здесь намазано, что ли?       — Здесь хотя бы свои, Василис, — отвечала мама. — Везде хорошо, а дома лучше.       Василисе много что было ответить, но она молчала, пальцами, похудевшими и в последнее время непослушными, края теста слепляя.       — Папка твой тоже не подарок, а все равно — куда я без него, — улыбнулась женщина. — Хорошо, что со временем угомонился. Помнишь, как было?.. Ой-ой-ой… — покачала головой Зинаида. — Но справились ведь, без меня бы не смог, говорит…       — Помню.       Василиса слишком хорошо все помнит, и в этом слишком — достаточно боли, чтобы помнить молча. Раздражало ее, как кичится мама своим героизмом — отца спасла она, вытянула со дна, теперь хорошо живут, вместе прошедшие огонь и воду, да вот только сгорело много и утонуло много, стоит ли это того?..       У Зинаиды пельмени красивые получаются, у Василисы — уставшие какие-то.       — Ну что это такое… — посмеялась Вася. — Ни в борщ, ни в красную армию…       В дверь раздался звонок, протяжный и неугомонный, и сердце отчего-то захолонуло. Папа сказал, что после работы окопается в гараже, а больше никого и не ждали. Кроме…       Руки не отряхнув, Василиса вскочила, ведомая неопределенным чувством:       — Я открою.       Даже не стала смотреть в глазок или спрашивать, а у него от сердца и отлегло, когда щёлкнул замок и показалось родное лицо.       — Твои дома? — спросил Кощей, натянув улыбку, от которой ссадина на скуле дернулась, а в рот снова из разбитой губы просочилась кровь.       Василиса на месте и проросла. Руками закрыла рот, чтобы не зареветь, как подстреленный зверь.       — Кого там принесло? — донесся из кухни голос Зинаиды Михайловны. Кощей скривился и отвернулся: не получится у Васьки перекантоваться, хотя бы вечер, пока мозги на место не встанут и кровь не перестанет хлестать, как из проруби, а там уже — сам как-нибудь. Вряд ли получится убедить легковерную матушку, что он снова на чай заглянул.       — Это ко мне, — нашлась Василиса, с трудом успокоив голос; пальцами, в муке перепачканными, схватилась за край его плаща и потянула на себя, а Кощей, потеряв равновесие, и упал в объятья Васькины. Обняла его крепко, быстро, кровью щеку замарав. Ему, может, этого и хватило бы, чтобы не окочуриться, но Василиса в спешке обулась и выскочила к нему в подъезд. Не бросила его помирать, решила помочь, подсобить, так сказать. Удача его, что напарница есть такая.       — За руль садись, — скомандовал он. Василиса хотела дернуться, мол, не станет, и прав у нее нет, и давно не водит, но Кощей, судя по его состоянию, вообще не планировал доехать до Василисы. Держась за живот, влез на заднее сиденье, где полулежа вытянул одну ногу и тяжело выдохнул.       Василиса в тупом смятении действовала — вероятно, не вспомнит даже, что села за руль, спустя много лет с тех пор, как Кощей еще в школе учил водить ее батин драндулет, который они благополучно покоцали обо все подряд; руки двигались сами, на ходу соображая, а в голове — онемевшая пустота.       — Кость, я совсем же плохо вожу… — пролепетала она, беспомощно глядя на руль перед собой.       — Ногу на тормоз поставь, — инструктировал он. — И в зеркало смотри! Если кокнешь — будешь должна.       Василиса взглянула на него в зеркало заднего вида, и ужас окатил ее с новой силой. Столько крови она в жизни не видела-то, а Кощей, пусть и держался, по тихой уже свирепел от боли и злобы. Замолчал удрученно, минуты отсчитывая, сказал, чтобы в аптеку заехала, дома — голяк. Ехала Вася медленно, аккуратно, насколько могла, неповоротливо и с опаской.       — Вась, ты че ползешь так…       — Я еду как могу!       Кощей цокнул и глаза отвел. Если Василиса решила продлить его мучения — план сработал.       — Начинай думать, куда будешь девать мой труп, — проворчал мужчина.       — Замолчи… — зашипела Вася, изо всех сил стараясь не отвлекаться и не думать, что на заднем сиденье полуубитый и злой Кощей.       В ближайшей аптеке хватала все, что могло помочь ему, чувствуя непривычную ответственность перед ним — Кощей это знал и мог успокоиться в этом плане: Василиса редко бежала на помощь по первому зову, но если бралась помогать, то делала это по-настоящему. В надежные руки попал, получается, хоть в этом свезло сегодня.       — Где ключи? — спросила она.       — В бардачке, — прохрипел через силу и, зарычав, выполз из машины; сплюнул кровь, языком проверил, на месте ли зубы. Вася быстро пошарилась в бардачке: конфеты, журналы, бутылка из-под водки, сигареты, спички, купюры помятые, чья-то помада, футляр со шприцом и связка ключей. О предпоследнее руки-то обожгла, когда осознание, точно обухом по голове, свалилось. Отбросила и застыла. Что ж ты творишь-то, Вася, и с кем ты связалась, зачем... Глаза усталые почесала запястьем. То, что вызвалась помогать, это хорошо, по-человечески, так сказать, но все остальное — оставь ты ему, пусть сам в этом варится, пока не сварится, а сама — уходи. Уходи. Разлюби и забудь.       Кощей, держась за машину, ощупывал расквашенный нос и старался не жмуриться лишний раз. Василиса молча нырнула ему под руку, перекинув ее через плечо, и поволокла в подъезд.       Становилось совсем тяжело — мозги будто в узел стянуло, а перед глазами все вверх тормашками. Сколько они добирались до его дома? Почему он поехал к ней? Почему она здесь? Почему так быстро стемнело?..       Василиса, от бессилия всхлипывая, стянула с него плащ и, за шкирку схватив, повела в ванную, где он завалился на пол. Руками холодными схватила его лицо, и он видел сквозь черные пятна в глазах, какая она красивая. Кудри, налипшие на рассеченный лоб, в сторону убрала и принялась ватой в перекиси обрабатывать, мучаясь от бессилия: ну что она еще может сделать? Ничего не может! И никогда не могла.       — В больницу тебе надо, — сказала сухо.       — Не, не надо, — отмахнулся Кощей. — Нельзя.       — У тебя ж наверняка переломы — я как тебе кости буду вправлять? — сетовала Василиса, сама вся дрожала от непроходящего холода в жилах.       — Как-нибудь вправишь, — прохрипел тяжело. — До свадьбы заживет.       — До какой свадьбы?! — заругалась она. Зла не хватало. Он так и не понял, чего она злится — это он здесь потерпевший вообще-то. — На тебе места живого нет!       Ой, Вася, и вправду: если все близко к сердцу вот так воспринимать — житья точно не будет.       — А ты выходи за меня, Василиса, и все пройдет… — ровно проговорил с закрытыми глазами, ртом воздух хватая — нос не работал. Походу, по голове ему съездили хорошо. Дураком останется, теперь уж — пожизненно, и ничего ему не поможет, уже никогда.       Если б не все это, обняла бы его, как раньше, спрятала голову бы дурную у себя на шее и пожалела бы. Если б не дурь эта бестолковая.       Ресничку с щеки его сдула.       — Горе ты мое луковое, — пробормотала лишь. — Если силы на шутки есть, то не так уж и плохо все, да?       Он вдруг потянулся рукой и пальцем со скулы ее стер засохшую кровь.       — Не мельтеши, Василис, — сказал ей Кощей. — Как-нибудь выкручусь. — В первый раз, что ли?       Смотрела она на него с отчаянием в глазах-озерцах. Переживает, как за родного. Разукрасили его хорошо. Всего не знает она, и это — к лучшему. Губу закусила, чтобы не разреветься. Всучила ему таблетки — слону дробина.       — На вот, выпей.       Отвернулась, чтобы убрать все, а он таблетки-то проглотил неохотно и смотрел, как Вася порядки наводит, пальцами тонкими вату с бинтами в крови собирая и волосы длинные смахивая назад, как русалка с иллюстраций к сказкам. Он вдруг коленом ее толкнул, чтобы на него посмотрела.       — Отшили меня, Василис, — сказал наконец, улыбнувшись, чтоб не звучать совсем уж жалко. Если бы знал, насколько ей жаль, оскорбился бы точно. Она хмыкнула лишь. Отшили. Она знает, что это значит для таких, как он, а еще — знает, что таких, как он, не отшивают. Право никто не давал такое.       — Это они так решили? — задала резонный вопрос. Ей все это было чуждо, претило и уже по горло. Не верила ни в один их выдуманный постулат, потому что знает, как понятиями этими можно жонглировать при желании, чем Кощей и занимался практически всю дорогу — наверное, поэтому и держался, не лыком шит ведь. Ему это важно было, а она лишь молча кивала, под конец уже даже не спорила, не пыталась отговорить.       Ответ Василискин ему понравился. Голова у девчонки светлая, с такой — и в огонь, и в воду. Жаль, что туда не хочет.