дело завтрашнего дня

      Это чувство — оно всегда настигает, сколько бы ты ни бежал от него. Настигает и обнаруживает.       Василиса обнаружила себя в его постели, вздрогнув от гогота, прокатившегося из кухни и сотрясшего сердце. Твою мать. Вася закрыла лицо рукой, сглотнув с трудом. Все тело саднило от произошедшего; через кожу, запомнившую касания, это чувство внутрь просачивалось ядом и оседало — уже не смыть. В сон провалилась, как в обморок, в забытьи, синяках и рваных колготках, и не снилось ей ничего — впервые за долгое время.       Было совсем светло, и это всегда пугает — означает, что ты что-то упустил. Вася помнит, что уснули они вдвоем, но сейчас она одна, а в кухне — гости, и она силилась услышать сквозь разговоры его голос. Кощей несколько раз просыпался ночью, перелезал через нее, не церемонясь, приговаривая «спи-спи…», и уходил в кухню, где свет загорался и желтой полосой тянулся в комнату через предусмотрительно закрытую дверь. Что он делал там — не знала. Не спалось Кощею, надо мысли было эти липучие угомонить — утро вечера мудренее, утром на ясную голову к пацанам своим заявится и растолкует: надо, во-первых, проверить, че с базой Универсама, но по тихой, чтобы не агрить; а во-вторых, проверить, где Адидас сейчас окопался и чем занимается, да поконкретней. Хуже всего в делах таких — ожидание. Нетерпение в свое время сыграло с ним злую шутку, поэтому приходилось учиться ждать, долго, годами.       Когда вернулся в постель, дыхание его было тихим, долгим, а губы сухими. У Кощея свои временные рамки, ему нельзя долго ждать, но и медлить времени не было. Долго смотрел на макушку русую перед собой и слушал размеренное биение своего сердца, и кровь отравленная по жилам текла легко, мысли левые из головы вымывая. Одеяло сползло с ее белого, круглого плеча, и хотелось его надкусить.       Василиса надеется, что для него эта ночь не значит столько, сколько для нее. Пусть относится так же, как к другим, пусть считает ее просто развлечением, побрякушкой, от которой избавиться — не много хлопот. Кощей не помнит их имен, для него они все — уменьшительно-ласкательные. Для них это не унизительно, не обидно, они и его имени не знают, а на вопросы слышат, что «любопытной Варваре…», и больше не интересуются, думают, что это перестраховка такая: если менты гипотетически просекут и начнут интересоваться, то они — знать не знают человека такого. И Василиса думает, что ей было бы легче вот так. Но она была на особом счету, ей нельзя было многое, что можно другим; даже если бы сто раз было понятно, что она его любит, нельзя было, просто нельзя было подписываться под этим. Был бы он человек получше, не так страшно было бы, но у него всегда были свои планы, в которые посвящать он не станет никого вообще, и хорошо, если в этих планах нет особого пунктика напротив твоей слабой душонки.       Василиса ныряет под одеяло и холодными пальцами проводит по внутренней стороне бедра, и кожа под порванными капронками кажется какой-то чужой, а на сердце — сомнения тяжестью давят. Это ночью кажется, что утро никогда не наступит, но оно наступает, даже если поздно уже — все равно наступает, обнаруживает и разоблачает, раздевает до нитки и требует оправданий.       Нет, так оно быть не может, и нравиться ей это тоже не может, ей ведь нужны цветочки там, ухаживания, чтоб пылинки с нее сдували, боялись обидеть — все, чего достойна любая женщина. И если вот таким было проявление их любви, то имеет ли право это чувство, столь разрушительное и некрасивое, называться любовью? Что она, в конце концов, извращенка какая? А Кощею нравилось это — сам факт того, что она вот такая, с которой пылинки надо сдувать, стонет, как сука, и хочет больше, а попросить стесняется. В этом и суть всего.       Бюстгальтер застегивает дрожащими пальцами и блузку мятую, до самого горла, волосы быстро приглаживает, наспех косу слабую заплетя. Дело за малым — выйти из комнаты и в проходной ручкой махнуть на прощание, вежливо освободив территорию, и не спровоцировать обратную реакцию. Как же все плохо-то, а, Василиса… В каких еще притонах ты не была?       Пальцы в воздухе отряхнув от страха, дернула ручку двери и тут же нарвалась на Кощея — весь в черном, будто с поминок, и надушенный ферзь, с сигаретой за ухом.       — Вот это ты храпака даешь! — воскликнул он, дверь за собой прикрывая, и в руку ей недочищенный мандарин вложил. — Я ей всю ночь «Вася, Вася, не храпи», а она — как сурок!..       Василиса косяк дверной сжала, в пространстве чтобы сориентироваться.       — Я не храплю, — только и проронила губами онемевшими.       — Да откуда ж ты знаешь… — Кощей глаза устремил поверх ее головы и ладонью потер подбородок. — Мне надо будет сегодня увидеться кое с кем, а ты, — в глаза ей взглянул, — посиди пока дома. — Если он это о своей хате, то Василиса не собиралась оставаться здесь.       — Мне на работу завтра, — вот уж заладила со своей работой, стоит с мандарином в руке, как с камнем, который сейчас запустит в Кощея.       — Пойдешь, — бросил небрежно и уселся вдруг на пол перед тумбой, а в ней — куча хлама: посуда, сервиз, кассеты, и все было многолетней пылью покрыто. Кощей безжалостно сдвинул рукой барахло, громыхающее, и вытащил пару кассет, совершенно определенных, и вид у Кощея был самый что ни на есть деловой. В кассетах лежали купюры. — Учись, Василиса! Береженого бог бережет. — Выкладывал денежки рядом с собой. — Сумму не жалко, если спиздят, зато как пригодилось, оказывается!.. — Убрал все обратно, руки отряхнув от пыли, и купюры собрал в одну кучу, перетянул резинкой и в карман пиджака вложил.       Хватка Кощеева впечатляла, но все это было с душком: и деньги не его, и на что пойдут — черт знает, и живучесть Кощея, эта его одержимость собственной неуязвимостью, поражали. У него всегда все было в порядке — вот это пугало. И все, что Василиса хотела сказать ему, в горле свернулось комом.       — Ты че такая? — на нее покосился. Василиса была чернее тучи, и только сейчас Кощей увидел, что колготки на ногах у нее рваные, и сердце ему это пощекотало. Вася хочет спросить, какая «такая», но только и произносит:       — Это кто?       Кощей по сторонам оглядывается нарочито, руки в стороны разведя.       — Ты про пацанов моих, что ли? — брови вскинул в недоумении напускном. — Так они на чай заглянули, вопросики пообкашлять. — Руку на плечо ей кладет и улыбается с елейной издевкой. — А че, познакомиться хочешь?       — Нет, спасибо, — холодно отвечает Вася. — Мне надо идти. Потом поговорим. — Опять включила свою эту темку избитую: нос кверху и пальцы веером, вся в делах. Кощей спички из кармана пиджака выудил и сигарету, что за ухом была у него, в рот вложил.       — Ну чего ты? Не понравилось, что ли? — спрашивает Кощей, и вопрос этот — как пощечина отрезвляющая и гадкая. Василиса виду не подает, только вздыхает коротко.       — Давай не сейчас — у тебя гости, — отвечает глухо, стену выстраивая по разобранным кирпичикам.       — Они не подслушивают, — говорит Кощей, а Василиса не знала, кого ненавидеть больше: его или себя. Сама виновата, Вася, черт тебя дернул, тупая твоя голова… А сил — уже не было. Она выдохнула.       — Не должно быть так, Костя, неужели ты не понимаешь… — Кощею слова ее не говорят ни о чем, только воду мутят, а это значит, что зреет конфликтная ситуация. Посмотрел на нее с прищуром, не спеша уточнять, в чем дело. На пустой желудок от курева плохо. Ему, вероятно, это так, бабский гундеж, но ей бы просто выговориться наконец, хотя бы часть из того, что гложет, произнести, а оно и прорвалось, да горечью такой, в которой слова захлебывались. — Ты ведь говорил там что-то, что я, мол, хожу с тобой и… так вот не получится у нас ничего нормального… — Слезы предательские глаза обожгли, мучилась Василиса от любви этой, а отделаться не могла, и тошно было от собственной слабости, которой Кощей пользовался, а у него сигарета в пальцах тлела. — Ты сам себе на уме, а у меня же жизнь, понимаешь? — Слезы крокодильи лила и, походу, окончательно сбрендила. Кощей прямо-таки испугался, не ожидал, что настолько в голове у нее помутилось. Сигарету в пепельницу на тумбочке быстро убрал и наклонился к Василисе, сжав пальцами ее плечи.       — Тихо-тихо-тихо, — зашелестел. — Ну-ка присядь, садись, — на край дивана ее опустил, одеяло отодвигая, и рядом подсел. — Васенька, — пытается подступиться, ладонью с лица ее слезы стирает. — Я вроде тебя пояснить просил, а ты совсем все запутала.       Она ворот блузки слегка оттягивает, и он видит синеву разлившуюся у нее под кожей.       — Я не какая-то там… понимаешь… — всхлипывает, собрав последние крошки гордости рассыпавшейся. — И я не могу отдать тебе все, — честно сказала, как думает, а у Кощея, пока в голове поскрипывали заржавевшие механизмы, вдруг щелкнуло наконец, и он понял все так, как мог, шагнув назад своевременно. Путает, путает все Василиса, сама себе там напридумала черт-те что и ему вменить пытается, что он ее, бедную, охомутал и пользует.       Он голос понизил, почти до шепота — иллюзия доверительного разговора.       — Ну так а че ты молчала, — произносит участливо. — А, Василис? — Ладонью проводит по ее голове с заботой, от которой мороз продирает. — Вот этого, — пальцем указывает на ворот блузки, — больше не будет. Ты в следующий раз не молчи.       Василиса голову в бок поворачивает, чтобы взглянуть на него, в глаза эти бесстыжие заглянуть.       — Я не только об этом, — ее щеки начинают сердито полыхать. — Я обо всем.       Он плечи ее отпустил.       — Обо всем — ни о чем, — обрубает под корень. — Ты конкретно мне говори. По факту.       Вот и попробуй теперь объяснить ему, да вот только слов таких, на языке его вральном, не подобрать. Василиса, недолго думая, все же сдалась:       — Мне неприятно, что они здесь, — честно произнесла. — И... — язык прикусить хотелось — до того он не поворачивался. — ...чем ты там балуешься? Героин? — страшно было даже произносить.       Кощей глаза-то прикрыл, стараясь не кипятиться. Да уж, и вам с добрым утром. За сигаретой потянулся обратно.       — Давай по порядку, — откашлялся он. — Во-первых, они, — указал пальцем на стену, за которой сидели пацаны его, — здесь были задолго до тебя, прояви уважение мало-мальское. Во-вторых, то, чем я балуюсь, — скривился, — уже мы с тобой обсуждали, но я повторю, мне не западло: тебя это не касается…       Вася тут же его перебила и зачем-то схватила за рукав пиджака, и пепел с сигареты осыпался на постель.       — Нет, касается, — прошипела с глазами выпученными. — Ты постоянно не в адеквате.       — Ну а тебе-то с этого что? — в глаза ей смотрит.       — Да не хочу я, чтоб ты откинулся раньше времени, Костя, — выпалила как на духу. — И не хочу, чтоб закрыли тебя. И людей обворовывать — плохо. И бить людей — плохо. И то, чем ты заправляешься, на пользу тебе не пойдет.       Кощей перебивать не стал, видел, что надо выговориться человеку, и смотрел на нее с какой-то неведомой жалостью, глазами скользя по лицу ее бледному — скоро уже весна, солнышко поцелует ее, и веснушки рассыплются по щекам… Переживает за него, говорит… Рассказывает, что такое хорошо, а что такое плохо… Удостоверившись, что Вася высказалась, коротенько вздохнул.       — Это ты… печешься так обо мне, получается, я правильно понял? — ответа дожидаться не стал. — О себе ты переживаешь, Вася. Я это не осуждаю, сама соломку не подстелешь — никто не подстелит. Это ты правильно делаешь. Не понимаю только, чего ты тогда вчера трахаться-то полезла, а теперь слезы льешь. — Только он мог сделать и без того тошнотное состояние еще хуже, руками по локоть забравшись в самую душу и вывернув все там наизнанку, харкнув напоследок. Василиса иногда ни ушам, ни глазам, ни сердцу уже не верила. Он мягко похлопал ее по плечу — жест поддержки такой, чтобы не кисла сильно. — Не серчай, Василис. Понравилось же. — Собираясь уже обойти её, чтобы оставить одну, не сразу осознал, что случилось, одни глаза только выпучить и успел, когда по лицу прилетело, заставив его раскраснеться от ярости подступившей. Пощечина? Нет, пощечин давать она не умела — била наотмашь, тыльной стороной ладони, со всей злости, дура.       Кощей за лицо схватился и рассмеялся тут же в руку себе, заохав.       — Хорош!.. — воскликнул он. — Молодец…       Василиса почти было вышла из зала на подкашивающихся ногах и с барабанящим сердцем, как вдруг Кощей схватил ее за руку, которая от удара рефлекторно подрагивала, и потянул на себя — так безапелляционно, что Вася и слова проронить не успела, обомлев от хамства, сносящего все границы, и не поняла, что случилось, когда он сжал руками ее лицо и принялся с силой покрывать короткими, беспощадными поцелуями, от которых легкие иссякали и воздух заканчивался в комнате. Пытаясь содрать его руки с лица своего, Василиса все же сдалась и просто сжала его запястья — уже не со злостью, а в остервенелой нужде, и Кощей, уловив, что границы полегли, отстранился резко, швырнул «до встречи», оставив Василису догорать. Напоследок, дверь за собой прикрывая, развернулся:       — И людей бить — плохо, — указал на лицо себе. В глазах его стыла злоба. Вернулся в кухню к пацанам своим, купюрами по столу шлепнув, и сказал, что знает, кто в карты мухлюет, оживив посиделку.       Василиса, тем временем, быстро в прихожей оделась, оставшись незамеченной, и, наконец, выскользнула в подъезд в приоткрытую дверь, и места живого на ней уже не было — ни снаружи, ни внутри, где стихийное бедствие оставило лишь развалины.       По улице шла в тупой отрешенности, и на свежем воздухе казалось, что она вся пропиталась сигаретным дымом, отчего тошнило сильнее. Нащупала на дне сумки конфету — «Мишка на Севере», — раскрыла и съела, фантик отправив в ближайший мусорный бак, и подумала, что она прям как этот фантик. Юбка ниже колена и высокие сапоги спасали ситуацию, но все равно было мерзко.       В автобусе смотрела в заиндевевшее окно, отколупывая ногтем с покоцанного стекла льдинки, превращающиеся в воду на пальцах. Думать не могла более ни о чем, оглушенная событиями накануне, а событий было много, в Москве их столько не было…       Дома обрадовалась, что мать с отцом на работе, с облегчением выдохнула и заперлась в ванной, где с отвращением содрала с себя одежду и залезла под душ горячий, в зеркале не рассматривая лишний раз синяки на шее — пройдет, заживет, как и многое другое, осталось только решить, как к этому относиться, а она не знала, что делать… Кощей никогда деликатностью не отличался, и ей было искренне интересно, со всеми ли он такой, потому что если со всеми, то неужели всем подходило ощущать себя по утрам пропущенными через мясорубку.       Нет, не со всеми. Большинство зазноб Кощеевых не знали, какой он на самом деле, друг о друге не знали и вопросов лишних не задавали, довольствуясь его обществом — Кощей им умным казался, авторитетным не только на улице, но и вообще, и с ним весело было, ухаживал он красиво, а ему это — пресно было и скучно, поэтому и не хотел разорвать на куски, и вообще, че с них взять. Это Василиса только чувства в нем пробуждала такие темные, хватал ее, как последнее, что перепасть может в этой жизни, и в голове у него засечка была на тему того, что любая их встреча может оказаться последней — злило его это, злило.

И снится мне другая

Душа, в другой одежде:

Горит, перебегая

От робости к надежде,

Огнем, как спирт, без тени

Уходит по земле,

На память гроздь сирени

Оставив на столе.

      Зинаида, вернувшись домой, увидела пальто и сапожки дочери, и пальто с меховой опушкой пахло точь-в-точь, как тот человек, что заявился домой к ним не столь давно. Женщина руку ко рту поднесла, чтобы справится с накатившими чувствами, страшно ей стало за дочь, подозревала что-то неладное, давно подозревала, но отметала все мысли эти, полагаясь на самостоятельность Васи, которая завела ее, как оказалось, совсем не туда, и неясно было, как Василиса дорогу домой всегда находила, но то, что вернулась все-таки, успокоило мать ненадолго.       Хотела постучаться в комнату дочери, спросить, в порядке ли все, но сама уперлась в стену, что громоздилась между ними, как вдруг Василиса сама показалась на пороге комнаты, завернутая в халат, и с мокрых волос капало на пол.       — Слава богу, вернулась, — выдохнула Зинаида. — Давай чай попьем, Василис.       — Не хочу, — ответила дочь голосом отстраненным. Зинаида, сжимая в руках целлофан с ватрушками, вдруг всхлипнула.       — Он же тебя убьет, — прошептала мать. — Изнахратит всю, душу вынет… — Василиса не сразу уловила услышанное, взглянула на маму сурово, оскорбленная таким мнением о себе.       — Мне показалось, он был тебе симпатичен.       — Ага, скажи такому, что не симпатичен… — пробормотала Зина, в тапках шаркая в кухню. — Че, думаешь, я не знаю? Они всегда в глаза улыбаются, а за пазухой камень держат… — уселась мама, обессиленная, на табуретку и посмотрела на дочь, застывшую в дверях комнаты. — Ты любишь его?       Василиса увидела, как в глазах материнских блеснули слезы, и жалко ей стало маму — ее, пожалуй, одну и жалко. А на вопрос ее хотелось лишь рассмеяться — до того звучало все это, как анекдот, только очень паршивый.       — Мам… — позвала Василиса мягко, а у самой внутри — пустошь, ветрами гудящими продуваемая. Хотела маму как-то успокоить, да вот не могла даже слов подобрать, чтобы вопрос ее обойти. — Ну что ты плачешь… — отмахнулась все-таки, не стала подпитывать мамино горе беседами о любви к Кощею. — Со мной все нормально, — улыбнулась искусственно. — И он не такой плохой. — Вот уж правда — анекдот дня.       Зинаида вздохнула коротко, не стала клещами тянуть признаний из дочери — только рассорятся. А Василисе бессилие это смиренное мамино — хуже некуда. Не станет ни спорить, ни отговаривать, ни компромиссы искать — считает, что «изнахратит ее», и не попишешь тут ничего, хотя стоило бы попытаться. Василиса, может, только и ждет чего-то, что отвадит ее от Кощея раз и навсегда, вот только сама не знает, могут ли родители повлиять на это, сами не шибко счастливые, так что тут, походу, только пожизненно взаперти стеречь — только так живой и останется.       На работу вернулась с ровным лицом, как будто не ходят никакие слухи за ней по пятам, в конце концов — Сергей, математик, не истина в последней инстанции, хоть и видел Кощея своими глазами… Ох, да понятно все, Василиса, всем все понятно, не пытайся тешить себя надеждой, одно только правда — она человек-то ведь не плохой, не заслуживает взглядов косых… Купила по дороге вафли в шоколаде, чтобы коллег угостить, не отдаляться от них, иначе — точно надумают лишнего. В учительской все, хоть и замолчали, увидев ее после больничного, сдержанно улыбнулись.       — Выздоровели?       — Да, спасибо, — ответила Василиса. — Вода в чайнике есть?       Коллега ее, Динара Каримовна, тридцать лет недавно отпраздновала, самой кроткой была из всего преподавательского состава в школе, вела у девочек технологию, и на столе в учительской у нее постоянно громоздились поделки всякого рода.       — Да, я уже вскипятила, — откликнулась Динара. — Присаживайтесь.       Елена Павловна, что физику преподавала, расчесывала светлые волосы и смотрела на Василису, смотрела с предубеждением.       — Мы сегодня из бисера плели, — рассказывала Динара. — Девчонки по всему кабинету бисер рассыпали!..       Елена Павловна глаза закатила.       — Диктант им сегодня дам, — заявила женщина. — В последнее время повадились списывать, представляешь? — подсела за стол и вафлю с тарелки взяла.       — Флюра Габдулловна будет сегодня? — спросила Василиса. — Тетради заберу у нее.       — На столе вон лежат, — указала пальцем Елена. — Все равно не должны так часто учителя у детей меняться…       Василиса подошла к стопке тетрадей и принялась их отсчитывать.       — Английский — это на всю жизнь, коллеги, — улыбнулась Вася. — То, что учителя меняются, не должно влиять на способность учеников учиться.       — Прогрессивных вы взглядов, Василиса Евгеньевна! — воскликнула Елена Павловна, вафлей хрустнув.       — А я согласна, — отозвалась Динара Каримовна, брелок из бисера в руке шевеля. — В наше время гибкость должна быть…       Пока Василиса сверяла имена по журналу с тетрадями, а коллеги обсуждали методы преподавания, в учительскую вошли вдруг люди в погонах. Женщины напряглись. Елена Павловна приподнялась.       — Сидите-сидите! — рукой махнул тот, что в очках был. — Мы ненадолго, но по важному делу. — Протянул удостоверение, в котором имя было его — Ильдар Юнусович. Один из сотрудников внимательно изучал грамоты на стене, а второй — попросил журнал. Пока Елена Павловна нервными пальцами листала журнал до последнего месяца, а Динара Каримовна глазела на милиционеров с вафлей, тающей в пальцах, Василиса усердно делала вид, что их визит не заставил поджилки трястись.       — По какому вопросу, скажите, пожалуйста? — спросила Елена Павловна, журнал с именами пододвигая, но Ильдар Юнусович не стал его в руки брать, лишь очки поправил и пальцем скользнул по списку, искал конкретную фамилию: Бухтияров, Волков, Громова… так… Смирнов, Суворов. Ага, вот он, Марат.       — И список преподавателей вот у этого класса, — пальцем стукнул по развернутой странице.       — Вам, наверное, лучше к директору, — отозвалась Елена.       — А мы прямиком от нее.       Василиса взглянула на развернутую страницу с именами учеников и поняла, что сейчас с ней будут беседовать… Пока Елена искала список коллег, которые ведут у конкретного класса, Василиса продолжала медленно проверять тетради. Ильдар Юнусович сел, ногу на ногу положив, и осмотрел учительскую, любуясь уютом школьного заведения. Вдруг посмотрел с интересом на Василису, тетради перебирающую.       — Там Марата Суворова случайно нет у вас?       — У меня другой класс, — ответила Василиса. Счастье ее, что она предусмотрительно отдала Марата на откуп Флюре Габдулловне, не стала у него репетиторствовать.       — А кто у него английский после уроков ведет? — продолжал допытываться мужчина.       — Я вела, — честно ответила. Врать при коллегах было бессмысленно. — Теперь — другой преподаватель.       — Знаю, он у нее шапку уволок, по башке перед этим съездив, — сообщил Ильдар Юнусович, платком протирая очки. Обратился ко всем: — Дамы, мне нужно будет с каждой из вас переговорить, но желательно наедине. Не волнуйтесь только. — Попросил кабинет отдельный для разговора, сказал, что уши лишние не нужны, да и переменка скоро — зачем занимать учительскую на перерыве? Сели в кабинет труда. Пока опрашивал Елену Павловну и Динару Каримовну, Василиса пыталась приструнить свои опасения: почему им нужен Марат? Марат ли только?       Страх шоры на глаза опустил, но Василиса старалась держать себя в руках: она ведь действительно ничего не знает, с Маратом давно не виделась, а про Кощея спрашивать-то не будут — он тут причем?.. Тем более опросить хочет этот Ильдар всех преподавателей, а не только ее — значит, на общую тему…       Один из сотрудников в учительскую заглянул и пальцем ее поманил.       Елена Павловна и Динара Каримовна шептались в коридоре, и Динара почему-то рот закрывала рукой.       В кабинете труда пахло деревом и свежей краской, Ильдар Юнусович сидел у первой парты, и напротив него — был стул, на который рукой указал.       — Василиса Евгеньевна, — начал он, — я по поводу Марата Суворова, как вы уже догадались. Дело в том, что брат его, Суворов Владимир Кириллович, подозревается в очень нехороших вещах, — не хотел Ильдар Юнусович шокировать молодую учительницу, слова подбирал, а Василисе сразу разговор не понравился, перешла в наступление.       — Например? — прямо спросила.       Ильдар Юнусович вверх поглядел, не зная, с чего начать.       — Ну, например, в убийстве Вадима Желтухина, парни которого изнасиловали ученицу вашей школы — Айгуль Ахмерову, а она — вот уж как круг замкнулся! — подруга Марата, вашего подопечного, — вывалил все, как есть, ведь иногда правда способна расколоть похлеще любых угроз. И информация вся эта… об изнасиловании… о подруге Марата, о которой он сам не столь давно рассказывал Василисе Евгеньевне… об убийстве… — все это оглушало, как удары под дых, слово за словом… У Василисы голова закружилась.       — А я здесь причем? — прохрипела она.       Ильдар Юнусович наклонился.       — Вот так ведь издалека, Василиса Евгеньевна, кажется, что вы не причем… — проговорил мужчина, понизив голос. — А если чуть-чуть присмотреться, поспрашивать, выясняется, что вы с Адидасом знакомы.       — Нет, не знакомы.       — Значит, знакомы с тем, кто знаком с Адидасом, — вот и прижали к стенке ее. Василиса руки на коленях держала, и пальцы, сцепленные в замок, начали подрагивать. Ильдар Юнусович продолжал: — Я, кстати, о конкретном человеке говорю, и вы его знаете — нет, не смотрите на меня, как Ленин на буржуазию! Детишки расколются рано или поздно, портретик его нарисуют сами, а то, говорят, даже имени его не знают, представляешь? — рассмеялся. — Кличку тоже не выдают — боятся… — хмыкнул в усы. — Почти что мифический персонаж этот ваш ухажер, Василиса… Сидел сто процентов… — глазами из-под очков рыскал по лицу Василисы что-то, еле заметную реакцию, которая позволила бы пробраться внутрь. То, что за ухажера заговорил и про отсидку, это он пальцем ткнул в небо и, на удивление, не промахнулся, попал прямо в свежую рану, но Василиса держалась до последнего, в статую обратилась — это он тоже уже наблюдал не раз во время допросов.       — Владимир заходил иногда за Маратом в школу, — отозвалась она, и голос ее присел. — Это все, что я знаю. — Покрывает Кощея она, и сама не верит в это. Если начнет говорить, что знает Адидаса заочно еще со школьных времен, этот Ильдар Юнусович точно поднимет потом архивы и будет ждать, когда прессануть вслед за Вовой и Костю.       Он пальцами по столу постучал, прикидывая, стоит ли копать здесь дальше, и окинул взглядом кабинет, залитый зимним солнцем. Сказал «хорошо», и уголок его рта дрогнул в отвращении.       — Это дело такое, — протянул мужчина, слова пережевывая в задумчивости нехорошей. — Главное — первого засадить. Остальные — как утята за мамой пойдут. А расколоть их будет несложно — скидку дадим за кличку этого твоего… Но это — дело завтрашнего дня. А пока — извините за потраченное время.       Больше Василиса ничего не сказала и не услышала, но ее напрягло, что разговора с ней Ильдару Юнусовичу оказалось достаточно — он список преподавателей скомкал и в мусорное ведро у раковины отправил.       Когда Василиса вернулась в учительскую, Динара Каримовна и Елена Павловна испугались того, насколько бледной она была, но ничего не сказали, лишь отложили тему для разговора в кулуарах. Василиса сделала вид, что шокировала ее лишь история об изнасилованной девочке, но сама первым делом хотела к Кощею броситься и все рассказать.