зеркало

      Василиса за пару часов успела проститься с остатками здравомыслия.       Ее гложет чувство вины за то, что его покрывает, на сделку с совестью идет, мол, лучше пусть провинится перед доблестными сотрудниками милиции, чем перед Кощеем — хорошо он ее надрессировал, получается, а ведь могла бы как вывалить все, что знает, и отправился бы на бис, не успевши волю попортить, но Василиса не может такого допустить, не может, иначе потом сама же себя сожрет.       Поэтому остается ей только надеяться, что больше не будут копать под нее, пока совесть пальцем грозит — нельзя так, Вася, нельзя, тебе, вон, рассказали такое, от чего волосы на голове дыбом стоят. Как это все пережить — Василиса не знает. Как все скатилось в такую безнадегу — тоже не знает. То, что изнасиловали девочку, и то, что Суворов застрелил кого-то… — все это казалось страшным сном, и ей, вероятно, нужно сделать какой-то вывод, чтобы наконец пробудиться, но даже если она заложит Кощея как миленького, жизни не будет ей. Вспоминает Суворова и не понимает, как он мог, а ведь всегда казался ей лучше Кощея, меру знал, что ли, и вдруг — вот так.       Доску все намывала и стулья двигала, подметала и подметала, цветы поливала, в конце концов — села, пополам сложившись, и тихо зарыдала, остатки слез выжимая в надежде, что станет легче. Кто-то забыл пакет со сменкой, на руках ее — белые разводы мела. Дело в том, что все мы под богом ходим, и Костя ее ненаглядный (черти б его задрали) в темпе вальса скачет по самому краю — Вася просто вниз не смотрела, глаза закрывала и отводила, а там, вон, трупы уже громоздятся вместе с гвоздиками, которые он выкинул тогда в лестничный пролет… Но Кощей, конечно же, не такой, он лучше, чем Адидас и прочие, и руки марать по локоть не станет, конечно, конечно, Василиса, ты сбрендила!..       Динара Каримовна, уходя домой, заглянула все-таки к Василисе — чутье какое-то женское подсказало, не безразлична была Василиса Евгеньевна ей, хорошей казалась, а связалась с преступником, такое о ней говорили, что уши сворачивались в трубочку, мол, больничные эти ее — просто загулы, на деньги ворованные, во что Динара не верила, нет… Дверь кабинета английского приоткрыла и увидела Василису, руками закрывшую голову, и волосы русые спутались в ее пальцах.       — Василиса Евгеньевна, ну что вы… — сокрушилась Динара, ринувшись к расплакавшейся коллеге. — Ну что вы!.. Что случилось? — Динара заглядывала в лицо Василисе, но та уворачивалась от взгляда карих глаз сердобольной женщины, словно пристыженная собственной слабостью.       — Не надо, — отворачивалась Вася. — Ничего не случилось.       Динара протягивала ей платок, но Василиса его не взяла, лишь руками терла лицо, умытое все слезами.       — Он обижает вас? — резануло так больно, что Василиса не сразу опомнилась, оглушенная вопросом. Руки от лица убрала и взглянула на женщину перед собой глазами, полными ужаса:       — Кто?       Почему опять о нем спрашивают?!       — Он, — повторила Динара. — Который приезжал за вами.       Василиса уставилась на коллегу в одичалом недоумении, глазами выискивая в лице Динары хотя бы намек на то, что все это правда. То была, возможно, слабость на погоду или общая изможденность событиями накануне, иначе Василиса не могла объяснить, почему в голове у нее был такой густой, непроглядный туман, из-за которого она даже не могла уловить суть, о чем говорила Динара. Кто обижает? Который приезжал за ней? «Он» — это кто?       Перед глазами мелькали смутные, уже опостылевшие образы, из которых было не разобрать, являются ли они частью одного целого, а если являются, то неясно было, как такое возможно: вот сидят они на остановке, руками ее обхватывает и голову ей на грудь склоняет, пока они ждут автобус, на котором Василиса добирается до дома, и снежинки медленно оседают ему на голову и тают в кудрях; вот она делится с ним тормозком — весь отдает ему, с вечера собирала сама, якобы себе, но выходит, что ему; вот он бьет по лицу парня из параллели за то, что тот решил портфельчик ей помочь донести, а то ходит она одна уже очень долго — никто бы и не подумал, что она уже с кем-то, и шелковистый хрустящий снег напивается кровью, пока Василиса глазам поверить своим не может — впервые ей стало по-настоящему страшно; весной из-под этого снега цветы взойдут, и надо будет готовиться к вступительным в институт, а он, уловив, что потерять ее может, скажет, что хочет жениться на ней, и…       Василиса ладонь приложила к разгоряченному лбу и вдохнула.       Динара Каримовна, у которой, по слухам, самой невесть что происходит в браке, не сводила с Василисы взгляда, полного тягостного сострадания, и Василису вдруг страшно заворотило…       — Почему вы решили, что кто-то меня обижает? — с трудом собрала мысли в кучу. Унижение от чужого сочувствия было невыносимым. Лицо Динары переменилось, и глубокая жалость утонула в растерянности: невозможно было точно сказать, почему именно эта мысль посетила Динару, когда она увидела Василису в расстроенных чувствах — в конце концов, может, визит милиционеров с рассказами не самого доброго толка так ее впечатлил…       Но больше Динара ничего не сказала ей, извинилась лишь, смущенная, и ушла, а Василисе осталось лишь корить себя за то, что кто-то увидел ее в таком состоянии и сделал определенные выводы.       Кощей, тем временем, духом воспрянул: далеко идущие планы по своему обыкновению не строит — по крайней мере, никто в них не посвящен, — но варианты перебирает, держит их про запас и считает, что больше не позволит никому ездить на его немногочисленных изъянах. Несколько раз думал о том, чтобы ханку спустить в толчок — и хрен теперь кто ему что предъявит, — но застывал в поганых раздумьях: не раз ведь пытался уже, не раз перекумаривался и мог теперь утверждать, что пугает не ломка — ее пережить реально, а если не переживет, то хотя бы Вася поплачет, — а то, что рано или поздно случалось что-то, что заставляло вернуться обратно, будто бы в подтверждение мерзкой слабости; опор у него не было ни внешних, ни внутренних — снаружи все суки, а внутри — еще хуже.       Хуже человека, чем он сам, он не знает и, конечно, никого на эту тему просвещать не будет. Ни о чем не жалеет, ни о чем не думает, его совесть, задушенная, покоится в обмороке, и сон её Кощей охраняет ревностно, не допуская попыток извне потревожить. Одна Василиса творила с ним эту штуку, когда он чувствовал себя около-человеком — с тех пор, как крючком зацепилась за сердце его, еще живое тогда, так и дерет, и оно отзывается, черт возьми, отзывается…       Сказала однажды, что он красивый, ети вашу мать, он даже не понял сразу, посмотрел на нее, будто козлом его назвала, а она рассмеялась, веснушчатая и порывистая во всем, что делала с такими легкостью и воодушевлением, что казалось, будто крылышком взмахивала. Гладила его лицо, заживающее, и на кончиках её пальцев было вот это вот, вот эта штука, от которой нельзя отряхнуться — хоть кожу живьем сдирай, — эта нежность, разъедающая верхние слои брони и просачивающаяся внутрь. Вот эта штука — подобное продавалось на улице, улица была щедрой к тем, кто готов был отдавать, и улица грела его исправно, за что поклон до земли, как говорится, ибо казалось ему, что штука эта, что на пальцах у Василисы была, на губах ее, в волосах и на коже — вся она, от которой у него аж зубы сводило, — недоступна уже, не будет, осталось лишь это, в шприце, на конце иглы вместо кончиков ее пальцев, и это был полный пиздец.       Но тогда, когда все начиналось, и трава зеленее казалась, и оба тогда они были несколько не в себе, жениться хотел на ней, думал, что вот поступит она в институт этот свой, она же умная, ей учиться надо, а он, он… — снова за сердце дернуло, и Кощей улыбается, удивленный. Его удивляло все, что было связано с Василисой. Глаза ее — зеркальная гладь глубокого озера, и смотреть в них было невыносимо, ибо чем чище отражение, тем сильнее охота отвернуться. Поэтому часто, пока она говорила на каком-то своем языке, объясняя на пальцах то, что понятно всем, кроме него одного, Кощей смотрел на неё в недоумении, хмуря брови, и это ее смущало, мол, с ней что-то не так — знала бы ты, Вася, что он видел в эти моменты. Но, как говорил папаша его, на зеркало нечего пенять, коли рожа крива, поэтому Кощей просто старается не загоняться попусту.       Для Василисы, как она это ощущает, вопрос уже встал ребром, ибо нельзя всем телом и каждой отравленной частицей души не испытывать, как границы всего тебя плывут, как чернила, превращаясь в мутную воду — животный страх, нарастая, заставляет спасать себя, делать ноги, пока ловушка не захлопнется, а ты замрешь в ней, окоченеешь и сдохнешь.       Пока шла к нему, сто раз обдумала, стоит ли вообще это делать, ноги сами хотели развернуть ее и увести, но было ясно, что оставить себя сейчас в подвешенном состоянии — обречь на пытку молчанием. Было уже темно и скользко, но сказать ему надо было, надо было сказать, что во-первых, спрашивали о нем, и услышать, что все в порядке — и с этим он разберется, — а во-вторых, попросить не искать ее больше хотя бы из унизительной жалости. Сегодня она особенно удручена. Рукой собирает хрустящий снег с наваленного сугроба и думает, что наверно, не сможет уже без него — малодушничает, запутанная, и до глубины души сожалеет, и в дверь его даже не постучалась, обнаружив себя снова здесь. Он сказал, что она сама к нему возвращается, и она это делает снова, и дома его нет снова, только в этот раз она стучится единожды, дверь закрыта, внутри — никого. Не надо плакать и злиться.       Выходит из подъезда с колотящимся сердцем, на улице — хоть глаз выколи, одни окна, квадраты желтые, служат ориентиром, и тишину разрывает лай бездомных собак. Василиса не понимает, почему он всегда находит ее, а она его — никогда. Это растравливает и без того неспокойные нервы: посмотрела б она на него, целующегося с дверью — обидится и запомнит. Потупив голову, Василиса думает, как четвертует его, и справляется с закипающей злостью, каблуком сапога раздалбливая хрустящую под ногами наледь.       — Почему тебя нигде нет? — спросила Василиса, когда он нарисовался, спустя несколько дней отсутствия. Увязался за ней опять, как лисий хвост, а она, завернутая в капор, как Аленка на шоколадке, торопится от него, чтобы портфель из руки не выхватил.       — Потому что занят был!.. — выпаливает Костя, деловой и без шапки, в куртке не по погоде. — А че, искала, что ли? — от солнца морщится и все ждет, когда она обернется.       — Да кому ты нужен… — бормочет Вася. — Чтоб искать тебя еще… — наконец останавливается, в немом негодовании прорастая, когда о бедро снежок ударяется и рассыпается в снежинки, попадая в сапог. Разворачивается и видит его, сияющего от радости, как начищенный самовар на солнце, и не понимает, почему еще никто не выбил ему эти зубы. Ничего ему не говорит и устремляется вон, прибавляя шаг. Он смехом дурацким захлебывается.       — Васенька, ну постой!..       Каблук уперся в асфальт, пробуравив наледь. Она голову поднимает и глаза задерживает на парне, который с сигаретой в зубах машину чью-то от намерзшей грязи оттирает, и в темени паренька выдал лишь огонек сигареты.       — Эй! — окрикивает его Василиса, и фигура с тряпкой в руках выпрямляется. — Ну-ка поди сюда… — перешагивает сугробы, и парень было уже шуганул малехо, но присмотревшись, понял, что это не ментовская, хотя шут ее знает.       — Че надо? — спрашивает угрюмо, и огонек с сигареты осыпается пеплом.       Подойдя, Василиса увидела, что парню лет двадцать и под глазом у него заживает фингал. Понятно, косяк исправляет — наверное, матом послал кого-то или рубль не донес в карман Кощеев. А ей это — уже просто смешно.       — Начальника твоего ищу, — говорит ему.       — Какого начальника, тётя, иди гуляй…       — Ну, а на кого ты корячишься? — пальцем на машину указывает. — Кощея ищу.       Парень смотрел на нее исподлобья, не догоняя, каким хером вообще он может в этом вопросе ей подсобить, его задача — отдраить корыто и пригнать его к точке, а тут нарисовалась, понимаешь ли, девка какая-то, Кощея спрашивает, который вроде как занят сегодня по этой части.       — Он занят, — буркнул и тряпку в ведро, в котором уже ледышки плавали, окунул. Василиса обратила внимание на его красные руки. Вздохнула.       — Ну если занят, то передай ему, как освободится, что из милиции им интересовались — это раз; и два — наше сотрудничество окончено, — отчеканила Вася, и парень вдруг рассмеялся, сорвавшись на кашель.       — Не, такую инфу передавай сама…       — Ну так быстрее заканчивай натирать его кибитку и рули!.. — отрезала Василиса, потеряв терпение — перед шестерками его еще не расшаркивалась… В сторону отошла, поглубже вдыхая, и желтые квадраты окон заплавали перед глазами. А парнишка, активизировавшись, хорошо закошмаренный накануне, подумал, что, походу, реально с Кощеем ходит девка, причем основательно и давно — больно понторезка заряжена хорошо. Мог бы отправить ее в далекое пешее, но сам бы не смог донести до Кощея, что менты его ищут — еще чего не хватало, этот же примется расспрашивать, мол, откуда знает и все такое, а замалчивать еще хуже.       Ехали они в той же машине, в которой совсем недавно Василиса везла Кощея, избитого и залитого кровью, к нему домой, и это была та же машина, в которой они ездили в больницу, чтобы навестить Адидаса перед тем, как поехать в кино, но абсолютно все пошло не по плану. Теперь, когда за рулем сидит его шестерка, Василиса понимает, что в их отношениях всегда будет кто-то еще, и как бы Кощей этого ни хотел, улица всегда будет стоять между ними. Ей интересно, знает ли парнишка о содержимом бардачка, знает ли хоть кто-то еще о том, что Кощей торчит по-черному — она ведь даже не спрашивала, как давно, ибо ни один ответ ее не устроил бы; знают ли эти упыри, что играют со смертью буквально, а если знают, то почему выбирают Кощея в качестве ведущего… Но все это — не ее ума дело, как сказал бы он.       Остановились они в какой-то жутчайшей подворотне, намного поодаль от бывшей базы Универсама, и Василиса впервые за весь вечер забеспокоилась за свою жизнь. Парень вышел и закурил, сказал, что дальше — пешком, ходят теперь в обход, а причин пояснять не стал, думал, она и так в курсе, не знал, что по задумке Кощея она не то, что не должна была знать, где находится их база — она не должна была вообще хоть как-то контактировать с теми, кто его знает. Кто мог бы предположить, что Васю пчела в одно место ужалит и она поскачет прямо за ручку с щеглом этим неотесанным прямо в самое пекло…       А Василиса, тем временем, брела за парнем, и в голове ее воспаленной постепенно светлело: перед глазами были образы матери, отца, которые наверняка ее уже ждут с работы и, конечно, переживают. Куда ты идешь? С кем и к кому? Остановись.       — Приплыли, — обозначил сопровождающий, шмыгнув носом, и приоткрыл тяжелую дверь в полуподвальное помещение. — Ну заходи, заходи!.. — поторопил. — С людьми пообщаешься.       Вечер становится хуже, чем день, и дно, о которое, казалось, разбилась уже, вдруг опускается ниже. Василиса сглотнула.       — Не, я… — промямлила языком одуревшим. — Я, наверное, не пойду…       Парень, на лице которого, кроме фингала под глазом, застыла угрюмая гримаса, поджал губы — уже в отвращении.       — Слушай, ситуация и так беспонтовая… — протянул, уговаривая. — Ты говоришь, что менты интересуются — мне с этой инфой как поступать? — заговорил вдруг серьезно. — Иди и скажи. Или мне его сюда пригласить для тебя персонально?       — А почему нет?       В ответ — ехидный смешок. Не догоняет, походу, девица, что Кощей перед бабами так-то не стелется — и вообще, на лишние телодвижения скуповат.       Еще несколько секунд они топтались на входе, и парень все-таки толкнул Василису вперед, а она сто раз прокляла этот день, когда они оказались в затхлом подвальном помещении, оборудованном под сымпровизированный спортзал, в конце которого располагалась комнатка — скорее, конура, — из которой доносился гвалт, перемежающийся девичьим смехом. Парень, который привел ее сюда, обогнал, засуетившись, и в комнату нырнул, аки секретарь на страже покоя достопочтенного Старшего. Учитывая, каких нервов ей стоило вообще его разыскать, Василисе вдруг снова стало смешно, но это уже больше походило на истерику.       — Говорит, твоя… — услышала, подойдя к порогу. Первое, что увидела, это стол — пир на весь мир, — на котором были рассыпаны карты между яствами. Перевела глаза на Кощея, у которого под боком, под самым крылышком, почивала девушка, премилейшая и нетрезвая, с раскрасневшимся от водки в крови лицом.       — Это кто? — спросила она тихонько, оборвав неловкое молчание, и Василисе показалось, что у Кощея дернулся глаз — история умалчивает, каких сил ему стоило сохранить самообладание. Парни, сжимавшие карты в руках, гаденько переглянулись, и тут же осели, уловив взгляд Кощея. Он зажал сигарету в зубах и расклад свой всучил девице, сказав, чтобы дальше играли, а не пряли уши. Хлебнул из стакана и поднялся на ноги.       — Выйди, — махнул рукой Василисе и на выходе развернулся вдруг к людям: — Я сказал, уши не развешивать!.. — гаркнул вдогонку, и они послушно принялись дальше резаться в карты.       — Какая прелесть… — бормочет Василиса. Кощей дверь закрыл, но не сразу к ней лицом повернулся — стоит с опущенной головой, отсчитывая секунды до того, как на воздух поднимется все вообще в этом месте, и пепел осыпался с сигареты ему под ноги. Откашлялся и развернулся.       — А че, ты типа вернулась уже? — непринужденно спросил, сдерживая яд, забурливший на языке. — По лицу мне съездила и даже не извинилась — я решил, что любовь прошла. — На нее не смотрит, обходит и берет жестяную банку, служащую пепельницей.       — У тебя уже новая, — улыбнулась Вася, и тупое смирение, с которым она это произнесла, сыграло на нервах. Он уселся на тренажер, приволоченный скорлупой хрен знает когда и откуда, и пепельницу поставил себе на бедро.       — Не, ну ты если вернулась, то я просто скажу ей, чтобы домой поехала, — рукой указал на дверь, за которой томилась сия незнакомка.       — Нет-нет, — возразила Вася, осматривая причудливое место, в котором оказалась. — Можешь не говорить ничего ей. Я лишь хотела сообщить, что в школу приходили из милиции, спрашивали про Адидаса. — Посмотрела, наконец, на Кощея, мрачно курящего. — И тебя. — Усмехнулась вдруг нервно. — Правда клички твоей не знали.       От дыма вдруг затошнило, и Кощей откашлялся.       — Кого спрашивали? Ты присядь, присядь… — ногой подвинул табуретку, но Василиса осталась стоять.       — Меня.       Кощей кивнул. Конечно, ее. Кого ж еще. Ети его мать.       Во-первых, то, что она сюда причалила, было плохо — здесь ловить нечего ей, не ей; во-вторых, милицией его не испугаешь — наслышан, что стали под Адидаса копать, но то, что начали трогать ее по вопросу данному — еще хуже; в-третьих, одухотворенность смертника, с которой Вася обо всем этом говорила, напрягала похлеще вышеперечисленного — как минимум, ожидал еще одну пощечину; в конце концов, не надо было сюда скакать сразу после допроса…       Кощей фыркнул, дойдя до последней мысли. Внимательно поглядел на Василису, которая совершенно не вписывалась в антураж и больше напоминала инопланетянку, с этой сумкой, полной тетрадей, и красноватым следом от ручки на среднем пальце — всегда в этом месте, сколько помнит ее, была мозоль от того, что пишет много.       — Ты же не хочешь сказать, что на хвостике твоем лисьем кто-то сидит? — поинтересовался мягко Кощей, прищурив глаза. Что означало «сидеть на хвосте», Василиса не знала, поэтому уставилась на него в недоумении. Он погромче спросил: — Я говорю, менты за тобой не ходят?       — А я откуда знаю, ходят ли они за мной.       — Не знаешь… — повторил за ней. Васю снова начало преследовать это чувство, знакомое и опостылевшее: она опять что-то не так сделала. Но Василиса не понимала, что не так, а Кощей сидел с таким скорбным лицом, будто она явилась сюда прямо с ментами под руку. А ведь она хотела предупредить его — надо было же…       — Я сначала домой к тебе пошла…       — Домой — это здесь, — глаза на нее вскинул. — И ты могла ментов домой сейчас привести, — говорит с укором, отчитывая, как скорлупу какую...       Василиса взглядом обводит помещение, в котором они находятся, и Кощею опять неуютно от ее глаз — слишком красивые, чтобы смотреть на все это. Конечно, не может она утверждать с уверенностью, что никто за ней не следит, и чувствует себя идиоткой, но не позволяет утонуть в этом чувстве первоначальному плану.       — Там… — она сглатывает ком из застрявших слов. — Там девочку изнасиловали.       — Наслышан, — отзывается Кощей, серьезный, но равнодушный. Василиса смотрит, как он курит и ожидает чего-то, хотя бы короткого комментария, что суки они, но мысли Кощея уже заняты явно другим, тем более бедной девочке уже не поможешь — время не повернешь, не скажешь ей, чтобы дома уроки учила, а не с Мараткой бегала по ночи. Безразличие, с которым Кощей относился к такой информации, демонстрировало, почему он вообще заделался в Старшие. А у Васи — сердце разбито, и осколки кружатся в вальсе, трепеща и кромсая внутренности.       — Кость… — зовет его тихо, но он не откликается — то ли потому, что задумался, то ли потому, что не помнит своего имени. Его конкретно волнует, как именно в ментовке свели некую Лаврентьеву Василису Евгеньевну и Старшего Универсама на фоне истории про некого Адидаса, застрелившего накануне Старшего из Дом быта… — Ей же четырнадцать было… — шепчет Вася, не унимаясь, и Кощей устремил на нее глаза. Во-первых, ему не нравится, что она стоит, будто сейчас уйдет. Он последний раз затянулся и затушил сигарету в банке, отставил ее и поднялся, пальцами смахнув с брюк сигаретный пепел.       — Ты мое мнение хочешь услышать?       Василиса молчала.       — Смотри, я тебе объясню. — Он подошел к раздолбанному комоду, служившему подставкой и хранилищем для всей той дребедени, что тащила сюда скорлупа, и взял с тарелки яблоко. — Знаешь, почему это случилось? — принялся счищать с яблока кожуру складным ножом. — Вова Суворов, знакомый с тобой наш, видик спиздил не у того человечка — Домбытовские его крышевали. Он думал, что это так… понимаешь… — повел в воздухе ножиком. — Там спиздил, тут скрысил…. А оно, видишь, как? Не зная броду, как говорится.       — И поэтому они решили девочку изнахратить?       — Да кто знает, что там было, Вася, — Кощей наклонился к ней. — А главное — из-за кого. Не думай об этом. — Протянул ей яблоко недочищенное, а сам с ножика кислую кожуру себе в рот вложил.       — Адидас застрелил кого-то.       — Старшего из Дом быта он застрелил.       Василисе стало интересно — всего лишь чуть-чуть, издалека, дабы близко об этом не думать, — что сделал бы он, случись с ней что-то подобное? Она может только догадываться, что происходит с Суворовым-младшим, предполагать, насколько того выкручивает от отравляющего последние искры света в душе чувство вины, упершееся в стену поганой беспомощности: а что он еще может сделать? Сто раз в бараний рог скрутить ублюдка не хватит, чтобы загладить вину перед ней — никакой сатисфакции, никакого прощения, и так — навсегда, и чем больше тебе осталось жить, тем хуже. Вот только равнять не приходится: Марат хотел бы, чтобы Айгуль его справилась и была жива, это другого поля ягоды — из тех прекрасных мест, где есть вера, надежда, любовь, и такие, как Кощей, например, были изгнаны из этих мест очень давно, а может, и не были там никогда.       — Я хотела еще сказать кое-что, — начинает то, к чему готовилась, наверное, несколько лет — вот с тех пор, как рука у нее не поднялась ответить на очередную его маляву, что больше не хочет иметь ничего общего с ним. Кощей глазами захватывает ее прямо в капкан, внимательно изучая: ну давай, Василиса, заводи лебединую песню, наври и себе, и ему. А она улыбается нервно: — Мне это надоело.       Он тут же перехватывает:       — А что конкретно?       Глядит на нее с таким участием, что даже удивительно, откуда такие актерские дарования, но ему хочется отвернуться. А Василиса даже не моргает, не веря своим глазам и ушам, что этот беспринципный кусок дерьма после всего, что она ему озвучила, уточняет, что именно ей надоело?..       Струна, что пронизывала все тело, вытягивалась до предела, рискуя порваться, и Вася сквозь зубы выцеживает для особо, блять, одаренных:       — Ты мне надоел.       Кощей головой аж повел — удивился, насколько легко информация эта зашла. Тоже мне, новость.       — Знаешь, что это значит? — уточняет Вася.       Ну конечно, знает.       — Это значит, что менты тебя попугали, и ты зассала, — произносит так просто, а у самого аж судорога по лицу прошла. Нет, все-таки тяжеловато дается ему.       — Оставайся с этим, — бросает Василиса небрежно, как кость собаке, и устремляется к выходу, и внутри Кощея происходит что-то, он это чувствует, твою мать, тихо, тихо, не суетись… Сколько ещё этих Василис будет!.. — Будь счастлив.       Чего?!       Пожелала ему напоследок, искренне пожелала, взглянула, и зеркало ее глаз, в которых слезы, как бриллианты стыли, разбилось, рассыпавшись вдребезги, и уже не собрать. Уходит, уходит. И след простывает на холоде. И не видел больше никто никогда Кощея настолько выпавшим в осадок, как сегодня видела она, и она это будет помнить.       Что-что ты сказала?       Счастлив?..       Блять, он слов-то таких не знает… Счастлив. Хорошее слово. Какое-то на змеином.       И кажется Кощею, что он уже все, это конец, сам факт, что приблизился к этой точке, когда внутри это чудовище где-то на дне зачахнувшего сердца проснулось и, взмахнув хвостом, взобралось вверх по позвоночнику до самой головы, захватывая все мысли, — вот это было плохо, он болеет от этого, с самого детства, когда еще даже не знал эту ведьму. За плечом у него — дверь, за которой сидят люди и ждут его, они ждут, чтобы сделать то, чего он попросит — не в службу, а в дружбу. И лезвие ножика, на котором еще не высох яблочный сок, надорвало кожу на его ладони.