пропасть дразняще заулыбалась

Тьма до и тьма после застилает глаза,

но я дрессирую смерть, словно ручного хорька, и во мне больше нет страха.

      Василиса оказалась буйным пациентом, что не стало для Кощея открытием — его впечатляло умение человека сражаться не на жизнь, а на смерть, и это качество в Лаврентьевой Василисе присутствовало. Поразительным образом эта женщина сочетала в себе трусость в самых ненужных вопросах и готовность лечь костьми на поле боя за свою правоту — тема как будто бы чисто бабская, уж каких только женских истерик он не насмотрелся, но Василиса — она была бесноватой, в этом он убежден, в тихом омуте черти водятся.       Когда хватаешь человека, нужно действовать быстро, чтобы шухер не создавать — ну поорет человек и затихнет, дело житейское. Но когда Кощей запихивал ее в машину, стало совершенно очевидно, что с этой дурой придется повозиться — сражалась так, что, походу, умереть для нее было лучше, чем сдаться ему. Прицельный пинок коленом в больное ребро, о котором больше никто не знал, Кощей воспринял как плевок в душу и предвзятую пакость. Челюсти сжал и глазами высек, а Василисе-то только и надо, чтобы страдал. Толкнул и отстал, в сторону отошел, кривясь от боли.       Толя, Толян, он же Синий, шел из подъезда с тапком в руке, который слетел с ноги Василисы.       — Угомони, — сказал Кощей Синему и закурил, оглядываясь по сторонам — тишь да благодать, уже скоро совсем-совсем станет тепло, а там уже — ближе к лету, летом всегда налаживаются дела. Головой кивнул проходящей мимо бабуле, и она прибавила шагу, перекрестившись.       Когда приглушенные вопли стихли, Кощей развернулся и голову наклонил, с прищуром глядя в машину. Синий вылез с заднего сиденья и помахал мотком изоленты.       — Нихуя она… — усмехнулся он. — Кусается, сука…       Кощей хмыкнул и швырнул сигарету под ноги, чтобы носком туфли размазать по несвежему снегу. Надо было больше просить, подумал он. С Василиской проблем не оберешься.       Пока Синий перекуривал, Кощей приблизился к машине и пальцем постучал по окну заднего сиденья, проверяя реакцию. Но Василиса совсем притихла, застыв в трагичном смирении — тоже мне, мученик года. Себя жалеть все горазды, а то, что человека хотела порезать — это, типа, ниче такого…       Кощей дверь открыл, и Василиса сильнее вжалась в угол сиденья, все так же не обращая на него глаз. Руки у нее были связаны за спиной изолентой, и на руках была кровь, успевшая замарать белый, как январский снег, халат. Он руку сунул ей в карман халата и вытащил складную бритву.       — Ну вот зачем ты, — поднес бритву к ее лицу, — берешь оружие, не умея с ним обращаться.       Василиса глаза перевела на Кощея, и лицо ее было ровным, как вода, покрытая льдом. Хорошо, что Толя ей рот заклеил, иначе бы точно плюнула в рожу. Волосы мокрые спутались, на щеке — папашин синяк, еще и руку себе порезала… Бедовая баба.       Кощей бритву убрал в карман своего плаща.       — Соберись, — шапку свою ей на голову водрузил. — Скоро все закончится.       Василиса закрыла глаза, успокаивая клокочущую внутри нее ярость. Ей было известно его отношение к людям — циничное, как к скоту, который руку, кормящую, вылижет и на лапах задних станцует, лишь бы кнутом не били, — но чтобы вот так, просто взять человека и вынести, как вещь какую, из хаты, это надо совершенно по-особому мыслить.       Но она просто так не сдастся, не в этот раз — уж такие выступления спустить на тормозах означает саму себя подвести под монастырь. Он хочет, чтобы она умоляла, просила не кошмарить ее семью, просила прощение за недоразумение — черт ее дернул, мол, наговорить ему гадостей, она ведь ничего такого в виду не имела, правда?       Тьфу ты!       Ни за что. Никогда. Язык себе вырвет, но не скажет ему «прости». А если это он мстить так пытается, то хрен угадал — ни слезинки не выронит ему на съеденье, так и будет ходить злой и отверженный всеми, покуда земля его вынесет.       Она следила за тем, как Кощей разговаривал с уродом, который только что обмотал ее изолентой по рукам и ногам, и прикидывала, чем все закончится. Может, она зря храбрится и в действительности совсем не знает этого человека, может, там и впрямь ничего от прежнего него не осталось, а она все судит без конца по тому, кем запомнился ей, не таким плохим ведь запомнился, было же что-то хорошее, за что полюбила, неужели не было?       Помаленьку и медленно спесь начала покидать Василису, оставляя в жилах страх предательский остывать. А ты попробуй судить по тому, кем он стал, и сразу все станет ясно: он за своих-то, может, и впишется, пускай и с некоторыми оговорками, но за тех, кто уже не его, не то, что впрягаться не станет — еще и пинка даст под зад так, что полетишь, роняя зубы. Вот это на Кощея очень похоже. А учитывая, что она о нем знает больше, чем кто-либо из ныне живущих, то путь на тот свет ей заказан.       Хреново.       И что хуже всего — сама виновата. Надо было просто молча валить сразу, как только узнала, что под него копают прямо у нее во дворе, и даже не пикнуть ему, что беседу вели с ней люди в погонах. Но попробуй, ага, обвести вокруг пальца Кощея…       Василиса смотрела в окно, как женщина мальчика за ручку ведет домой, и не могла на помощь позвать, лишь думала, что такая жизнь, обычная, человеческая, не светит ей уже никогда.       Кощей рукой махнул третьему парню, что стоял поодаль, и направился с Синим к машине. Двери открылись, и вместе с холодом в машину нырнули их голоса, смеялись и обсуждали что-то, на каком-то своем языке, вульгарном донельзя и грязном каком-то, половину слов из которого Василиса слышала впервые. За рулем сидел Синий, Кощей — рядом, а к Василисе подсел некий человек по кличке Шайба, на вид помоложе своих однополчан, но уже изрядно помятый, в кармане у него лежал пистолет.       Пока ехали, Синий говорил про каких-то людей, с которыми надо что-то решать, а еще рассказал, что у жены его — отпуск летом, поехать с ней хочет куда-то. Василиса, как услышала про жену, диву далась — надо же, и таких, вон, любят, а Костя переживает все, что не найдет уже никого, с кого кровь попить можно будет, ее без конца дожирает.       Она еле сдержалась от колючего смешка.       — Не, ну отпуск — это святое, — ответил Кощей, и ему никто не поверил. — Ну а че? Дела все закончим — и поедешь на пляжике тушу греть, а? — схватил за загривок Толю. — До лета надо дожить, родной, пока в отпуск раньше времени не отправили. Шайба вон, — Кощей развернулся, — мамке ремонт забацал в хате! — похлопал парня по колену, а тут и заулыбался. — Как из отпуска вернулся, так приоритеты и пересмотрел. — Пальцем на Василису вдруг указал. — Ты представься давай, а то девушка нервничает.       Василиса косо взглянула на парня, сидящего рядом.       — Я — Шайба, — произнес он тупо.       Толя в зеркало глянул и загоготал. А Василису вдруг затошнило.       — Нормально представься, — Кощей двинул куда-то в колено Шайбе, и тот заохал, схватившись за ногу. — Не хочет… — пробормотал Кощей и взглянул на Васю, вжавшуюся в сиденье. — Ты не волнуйся, — говорит ей, — Шайба — нормальный, хоккеистом был. Вот только с коленом у него-то что-то стало — с тех пор карманы щиплет. — По голове потрепал бедолагу и руку вдруг к Василисе протянул, чтобы пальцем поправить халат на груди. — Не холодно тебе, золотко?       Василиса головой отрицательно помотала. Только не плачь, даже не смей, заплачешь — хана. Кощей внимательно поглядел, выслеживая реакцию на ее лице, но, так и не поймав, хмыкнул и отвернулся. Шайба выпрямился и сказал, что добавить ему особо-то нечего насчет себя, кроме того, что карманы больше не щиплет — теперь киосками занимается.       Катились они по каким-то дворам и задворкам, останавливаясь то там, то сям покурить, позвонить, подождать; Толя в итоге снял куртку и накрыл Василису, рукава обмотав вокруг шеи, чтоб не сползало; Шайба кассеты рассматривал с музыкой; какие-то люди выходили из подъездов, чтобы передать или взять что-либо, обычные люди, на вид и не скажешь, что в чем-то замешаны. Один голову просунул в окно, чтобы у Синего взять что-то в свертке, спросил «че кого», услышал, что «завтра», назвал какого-то Пашу козлом, носом шмыгнул и кивнул на Василису.       — Это че?       Василиса тут же взглянула на незнакомого, с такой идиотской надеждой в глазах, что тут же пожалела об этом, когда встретилась с непроницаемым взглядом, бесстрастно оценивающим обстановку.       Кощей купюры ловко отсчитывал, на свет поднося те, в которых вдруг сомневался.       — Это, что ли? — он пальцем указал на заднее сиденье. — Выкуп невесты.       Синий и Шайба коротко усмехнулись, а незнакомец головой повел, глазами нехорошими оценивая улов, и языком по губе скользнул. Только сейчас Василиса увидела, что губа у него подбита была, но уже заживала. Он был хорошо одет, чересчур хорошо, не моложе Кощея, но старше Шайбы, и на пальце его безымянном было кольцо обручальное. Василису это пугало.       — А че, у кого украли-то? — поинтересовался он. — И за сколько?       Кощей деньги убрал и в глаза ему поглядел:       — А ты че, на базаре? Не у тебя украл и не с тебя прошу.       Мужчина глаза отвел, скривившись от ответа. Во рту перемалывал жвачку. Жадиной был Кощей, капризным и вредным, если не пьяный, но сговорчивым, если на правильной козе подъехать. Не угадаешь с ним, но попробовать можно.       Ну, допустим…       — Семь соток тебя устроят?       Синий тут же взглянул на Кощея.       Человек, голова которого торчала в окне, был Старшим у Кинопленки — хитрый сволочь, в глаза улыбался, а за спиной такую дичь вытворял, что недаром пробился по своему профилю: вот людей воровать и ими же торговать — тема его, тема гнилая и с душком. Звали его Родион, по кличке — Белик, фамилия вроде как — Беликов. Женат и совершенно отморожен. Кощей, по секрету, стремался, что станет таким же, когда наркота ему мозги набекрень свернет.       — По-моему, это щедро, не? — продолжал допытываться Родион. — Девушка, вон, устала уже, да и вам хлопот поменьше.       Ситуация принимала неожиданный поворот. Из всех, кто участвовал в спектакле, разыгрываемом Кощеем, только он и Василиса знали, что тут к чему по правде, и гондон этот, Родя, вообще не в тему нарисовался со своим деловым предложением.       Но так было даже поинтереснее.       Кощей развернулся и поглядел на Василису. Взглядом уперся в ее глаза, как дулом пистолета — в лоб, и палец его уже на курке лежал. А она не сразу поняла, что происходит, и почему Кощей на нее смотрит, как он посмел, и какие семь соток, за что, кому... — этого просто не может быть, так не бывает.       Беликов снова шмыгнул носом и пошарился в карманах куртки, чтобы выудить «Звездочку» и помазать вверху переносицы.       Василисе показалось, что это конец.       Продаст. Продаст, как скотину. Конец, достойный их отношений. Месть, достойная его. Лучше убил бы.       Шайба достал из кармана, где лежал пистолет, кулек с ягодой замороженной.       В духе Кощея было накинуть сверху еще чуток на предложенный ценник, но как будто бы все равно было жалко девку — это ж с концами, это ж вообще… чернуха ебанная.       Василиса смотрела на него, не моргая, и глаза ее, широко раскрытые, были заволочены ужасом, почти что животным, и стало ей так холодно, как не было холодно никогда. Она видела, что у него на лице зажило почти все, из-за чего он пришел к ней тогда, ненужный вообще никому. Впервые она по-настоящему пожалела, что его никто еще не убил.       Когда человека подводят к черте, он всегда хватается за последнюю, даже самую нелепую надежду на другой исход. Это и есть воля к жизни, мать ее, это то, что держит людей на плаву. Стоит человеку шагнуть в отчаяние — исход уже будет не важен, а значит, не так интересно. Кощей смотрел на Василису, и ему было интересно, что она думает, есть ли там, в ее голове, вот эта надежда последняя, на него. Просто если есть — это значит, что… это кое-что значит для него лично.       Василиса моргнула, и из глаз ее пролились слезы. Шов на сердце разошелся.       Кощей хмыкнул, словно узрел нечто диковинное. Руку к ней протянул и содрал изоленту с лица. Боли она не почувствовала, одни губы ее, обожженные, налились кровью.       — Тут человек говорит, что ты, дескать, устала, — сказал Кощей. — Ты устала?       Вася, не раздумывая, шепнула:       — Нет.       Кощей поглядел на Родиона, который скалился в улыбке, повеселенный тем, как все напряглись, что девку он решил у них утащить. А еще подумал, что Кощей все-таки трезвый невыносим.       — Говорит, ей нормально. — Кощей снова поглядел на Василису. — Папа твой сколько мне должен?       — Много, — ответила так же шепотом.       — Говорит, много должен. — Голова в окне хотела уже уточнить — чисто так, для справки, но Кощей опередил: — Много — это столько, сколько у тебя нет. — Он кусок изоленты швырнул в окно, откуда заглядывал Родя, и покрутил ручку, чтобы поднять стекло. — Давай-давай, выныривай.       Синий дернул рычаг на коробке передач, а из груди Василисы вместе с воздухом вырвался всхлип. Беликов отлип от Кощеевой машины и выплюнул жвачку прямо под колесо. Не до конца понял, что это было, но ему это не понравилось. Ясно было то, что образовалось недопонимание, поэтому завтра с Кощеем лучше никуда не ехать. А все, как обычно, из-за бабы.       Ехали они дальше молча, каждый думал свое, один Шайба шуршал пакетиком целлофановым, ягоду ел и смотрел все на Василису, белую, как Панночка, и убитым взглядом сверлившую заиндевевшее окно. У Кощея натурально башка разболелась от этик думок, нагрузивших воздух.       — Я не понял, — он развернулся. — Че хмурные такие?       — Да уебок он, — буркнул Толя, перемалывая во рту отвращение к Старшему Кинопленки. — Не отстанет же…       Ох, ну ебанный в рот…       — Ты музыку мне включи, — процедил сквозь зубы Кощей, рукой загребая в кассетах между сиденьями, схватил первую, что в ладонь легла, и затолкал ее злобно в проигрыватель.       Вот так.       Нормально.       Когда подъехали, вышли и закурили, Кощей им купюры поровну отстегнул, сказал, что завтра надо будет поехать кое-куда, обсудить кое-что — например, дошла информация, что остатки универсамовских раскидало по другим группировкам, причем не то чтобы везде их встретили с караваем. Оказалось, на улице не приветствуют крыс, наводящих суету без надобности, а перестрелка в кафе «Снежинка», где скопытился Автор домбытовских, бурно обсуждалась и обрастала совершенно определенными выводами. Кощею на руку.       Василисе до всего этого дела не было. Ей хотелось отмыться от всего, что сегодня было. В голове — разрасталась гудящая пустота, утягивая за собой любую попытку осознать произошедшее. Ее похитили. Похитил он. И хотели купить. А он — продать. А если не хотел, то допустил мысль такую. А если не допустил, то что это было... что это было там, в его глазах... Темнеют, как разверзнувшаяся холодная пропасть, которая любит дразнить того, чья нога вот-вот соскользнет с обрыва. Суть пропасти не в том, что валяется разбитым на ее дне, а в том, что рискует в нее упасть. Как и суть воровства не в том, что вор крадет приглянувшуюся вещицу, а в том, что он оставит после себя.       Кощей дверь распахнул и бритву складную достал из кармана плаща — ту, самую которой брился по утрам отец Василисы; перерезал изоленту на ногах и руках, и ей показалось, что тело забыло, что такое — двигаться. Она на ладонь поглядела, которую порезала лезвием, пока отбивалась, и не понимала, почему порез не болит.       — Вылезай давай, — подгонял Кощей. Но Василиса лишь глаза закрыла, набирая воздуха в легкие. — Я говорю, пошли, — он схватил ее за запястье, но Вася тут же отпряла, вырывая руку.       — Хватит меня хватать! — прошипела она. — Я могу сама ходить! — в глаза ему заглянула, мигера. Кощей увидел, что ее всю трясет: от холода или злобы — хрен ее разберет. Он хмыкнул.       — Ну так шевелись, — все равно за руку вытянул из машины. — Давай, в темпе вальса... — он шел сзади нее, подталкивая вперед, словно на плаху вел, и Василиса умоляла себя молчать. Сквозь тапки ее ноги чувствовали холодную землю.       Она хотела ему что-то сказать, что-то такое, что выразило бы всю ее ненависть, но не было сил, совсем не осталось. Кощей ключ в замке поворачивал, и она на него смотрела, смотрела и думала, причем что-то нелестное. Его это раздражало. Он дверь отворил и взгляд ее своими глазами перехватил.       — Что? — уточнил он с претензией.       Василиса головой качнула, мол, ничего такого, и это тоже его раздражало. Она перешагнула порог и прошла в квартиру, в которой была еще совсем недавно и — надо же! — по своей воле. Но теперь она была здесь в качестве пленницы, и теперь их отношения, наконец, несли более конкретный характер.       Ей не хотелось с ним говорить, не хотелось даже видеть его, в глаза бесстыжие эти смотреть… Поняла, что все это время была в его шапке, с головы ее сорвала, как ошейник с шеи, и грянула в зал на диван, не включая свет.       А Кощей, походу, тоже не расположен был к диалогу, что на него не похоже было. Молча в кухню прошел, где на плитку поставил чайник, и свитер вязаный снял, оставшись в рубашке мятой. Ну и денек…       Василиса зубами стучала и куталась с головой в покрывало, что небрежно валялось скомканным на диване. Кошмар, просто кошмар. Она на бок легла и к спинке лицо отвернулась, колени к груди поджала, стараясь успокоить дыхание, и поднесла руку ко рту. Теперь она чувствовала, что и впрямь замерзла, замерзла до самых костей, и жар нарастал в голове.       Просто какой-то кошмар.       Сумерки за окном густели, и хотелось в них утопиться, с концами, не доживая до завтрашнего дня. Василиса услышала, как на кухне затрещало радио, булькая голосами и музыкой.       Нет, нельзя просто так лежать тут, в халате и с колтунами, похищенная, простуженная, морально убитая, лежать вот так и ждать своей участи, черт возьми… Он теперь будет молчать, молчать, брать на слабо, потом скажет, мол, чего ты плачешь, ну чего ты плачешь, ведь все нормально, папка твой скоро уже раздуплится, и все это — сквозь моральное унижение, наслаждение, что теперь вот она, наконец, зависит полностью от него. Не продал, мол, он ее ублюдку тому, сжалился, получается, уберег, черт возьми…       В Василисе с новой силой начала закипать злость. У нее было много вопросов, один из которых — «как ты докатился до этого дна?».       Она выпуталась из одеяла и пошла на кухню, где Кощей курил, пил чай и настраивал радио.       — Мне вещи нужны, — сказала она.       Кощей развернулся и посмотрел на нее, и глаза его, перегоревшие, стыли в презрительном безразличии — обычное его состояние. Ах, ну да... Вещи.       — Ты присядь, — он взглядом указал на табуретку.       — Я не буду сидеть с тобой чаи распивать, — ответила Василиса грозно. — Мне нужны вещи...       — Прошу тебя, не бурчи, — Кощей скривился и вырубил непослушное радио. — День и так был долгий. Будут тебе и вещи, и все, что хочешь, только не выкобенивайся. — Он сел за стол, на котором не было ничего, кроме пепельницы. — Сядь, надо поговорить.       Василиса руки держала скрещенными на груди, всем видом демонстрируя непокорность, но на самом деле, еле сдерживала дрожь в теле.       — Мне не о чем говорить с тобой.       — Так уж и не о чем? — Кощей поглядел на нее. — Тебе куковать тут придется, Вася, хрен знает, сколько: может, день, а может, неделю, и правила проживания следует соблюдать. И позволь мне напомнить, что ты здесь — никто. — У Василисы ресницы вздрогнули, как от пролетевшего мимо лица удара. Кощей руками развел и головой кивнул: — Это ты сама так решила. Так что то, что ты пальцы гнешь, это ты молодец, но в твоем положении лучше побольше слушать, а не паясничать.       Пререкаться не было смысла. В словесной перепалке она его не обгонит, а игнорировать было уже нельзя. Василиса, порядком уже истощенная и совсем слабо соображающая, смирилась внутренне с тем, что придется дать ему выговориться — вылить все то, что приберег к этому дню.       Она, в итоге, послушно села на табуретку, и Кощей протянул ей руку, которой держал кружку чая и сигарету. Пальцы у нее замерзли настолько, что приходилось сжимать кулаки, ногтями впиваясь в пульсирующий порез на ладони. Горячая кружка чая была просто необходима, поэтому Вася с обреченным видом приняла его угощение, и он тут же шикнул:       — Тихо, не обожгись… — заботливо прошелестел Кощей, и двинуть ему еще раз в больное ребро — то немногое, что могло хотя бы облегчить ситуацию, подумала Вася. Но она молча проглотила подступившую ярость. Кощей видел, что она злится, и его это более, чем устраивало. Он сигарету вложил в рот. — Стоит ли тебе пояснять, что вести себя надо культурно и с концертами в мое отсутствие не выступать? — поинтересовался Кощей деликатно.       Василиса глаза опустила на кружку в руках и прожевала угрюмо:       — Думаю, твои соседи привыкли к концертам.       — Мои соседи привыкли нос сюда не совать, — отозвался Кощей. — А если мне кто-то стуканет на тебя… — он вздохнул с фальшивой горечью. — …ну… — плечами пожал. — ...придется сидеть по протоколу.       Ну только попробуй.       — Это как? — спросила Василиса с притворным бахвальством.       Кощей сигарету в пепельнице затушил, вставая из-за стола.       — А вот так! — Он пальцем стукнул по батарее под окном, и чугун отозвался приглушенным протяжным звоном. Василисе это ни о чем не сказало, и Кощей даже голову склонил в умилении, позабавленный Васькиным простодушием. Вот, что значит «не зная броду, не суйся в воду», а у людей-то порок один и тот же — гордыня, все знают, как надо, еще и научат. Ну прелесть же. Василиса не поняла, чему Кощей улыбается, и он подмигнул ей: — Ты косяки не пори просто — и будет все как надо, — по плечу ее лениво похлопал, выходя из кухни.       Она взглянула на кружку в своих руках, которая, как ей показалось, начала уже остывать, и отхлебнула чай.       — Ты займись, займись чем-нибудь! — наказал Кощей, собираясь куда-то в ночь. Шапку взял в руку и приложил к лицу, чтобы запах волос Василискиных вдохнуть поглубже, цокнул с наслаждением на языке и надел себе.       Василиса сидела в кухне, дожидаясь его ухода, и когда дверь захлопнулась, а в замке провернулся два раза ключ, Вася прислушалась, как растворяются в подъезде его шаги. Кружку отставила, распахнула форточку и присела возле окна, чтобы слышать, как хлопнет дверь подъезда и отъедет машина; руки приложила к батарее и слушала, слушала, а потом вдруг задумалась. И чего он имел в виду? Она одернула занавеску, чтобы увидеть на чугунной трубе, которая уходила от батареи в стену за кухонный гарнитур, покрытые пылью, пристегнутые металлические наручники.       Нога соскользнула с обрыва, и пропасть дразняще заулыбалась.       Василиса услышала, как хлопнула дверь подъезда, щелкнула зажигалка, затем — шаги, лай собак, тарахтение двигателя и гул голосов, дверца машины хлопнула, по наледи зашуршали шины, удаляясь вон, а уши заложила гудящая тишина. Василиса рукой закрыла глаза и вдруг отчаянно захохотала, сжимая в другой руке занавеску.       Было ясно, что с этого момента она больше не посмеет даже думать в сторону побега, закованная в наручники безотчетным страхом, пристегнутая крепко-накрепко. И боялась она не за себя, боялась не того, что он что-то там сделает или делал, а просто боялась, его боялась, как в группировках боятся старших просто потому, что они есть. Но лучше бояться одного человека, чем бояться всех остальных.