путь, по которому нельзя идти

      Когда Кощей вернулся, он выглядел абсолютно трезвым, и лицо его не выражало ничего, и ничего хорошего это не означало. Молча сел на законное место и закурил, глаз не спуская с того, как тасуются карты — в дни, как сегодня, он делается особенно недоверчивым.       Девушка, что сидела подле него, кожей ощутила исходящий от Кощея холод, спросила, все ли нормально, и когда он недоуменно взглянул на нее, ей стало вдруг не по себе от его переменившихся глаз, незнакомых и до краев наполненных отвращением. Она поправила шаль на плечах, безотчетно прячась от еще недавно столь обходительного кавалера. Оставалось только догадываться, что это за девушка к нему приходила, от которой Кощей, безразличный к большей части дерьма, что люди ему приносят, чуть ли зубами не скрипел.       Парни тоже прочухали, что банкет окончен, когда стало на порядок сложнее его обыграть — перестал поддаваться, а это значит, что злится. Но спрашивать, в чем дело, конечно, не стали, лишь отчетливо усекли, что в скором времени Кощей с чем-то их напряжет, причем подход в решении вопросов у него был самый творческий, задачу мог поставить любую, послать за чем угодно, так что никогда не знаешь, что и почему делаешь, но все равно делаешь. Потому что сказали. И сделаешь снова, потому что в прошлый раз Кощей оказался прав. Он всегда оказывался прав. Поэтому его ни о чем не спрашивали, просто делали, довольствуясь щедрыми крохами с барского стола.       О нем вообще знали очень мало, безглазым считался, ибо если опросить ближайшее его окружение, никто не сможет даже ФИО его-то припомнить точное — это он знал всех как облупленных до пятого колена и может утверждать, что это отличный способ привязать человека к себе за ниточки, которые он сам тебе протянул, ибо отрывать их будет больно потом.       По пути домой Василиса успела несколько раз заплутать, теряясь в череде одинаковых, глазеющих желтыми окнами домов. Голова отказывалась думать, пытаясь справиться с тем, что случилось. Неужели они и правда расстались? Неужели она больше никогда его не увидит? Неужели он примет такой расклад? Если это оказалось вот так легко, то почему этого не произошло раньше?       Кроме кутерьмы вопросов, была еще и боль, но к боли можно привыкнуть, а еще был страх, что эта боль начнет нарастать, питаясь каждой минутой их разрыва, и страх был по-настоящему невыносимым — что-то такое испытывал и Кощей, когда пытался завязать со сраной черняшкой, но не мог и мечтать, что Василиска так будет нервничать из-за него.       Василиса брела по памяти, надеясь, что успеет выйти к ближайшей остановке до того, как автобусы перестанут ходить, но в итоге, обнаружив себя пробирающейся сквозь сугробы на нерасчищенной дорожке, все-таки остановилась в тупой беспомощности и почти расплакалась. Но вовремя взяла себя в руки — надо идти, надо идти домой, проверять тетради и ложиться спать. Завтра — новый день, и он будет лучше, обязательно будет, надо только не отчаиваться.       В автобусе ехала одна и пыталась, сумку обняв, подремать, но закрывая глаза, видела перед собой его и вздрагивала. Что ж, не просто так все-таки он к ней, как клещ, присосался — таких впечатлительных еще поискать надо, таких вот идиоток, у которых крыша едет еще до того, как земля вздрогнет, разверзнется и поглотит в ад.       Дома было тепло и тихо, один телевизор в отцовской комнате бормотал, а в воздухе еще вился запах недавнего ужина. Мама читала книгу при ночнике. Василисе хотелось взвыть, как раненное животное, от того, насколько родительский дом с устоявшимся, большим силами выкроенным бытом не совпадал с тем, что было у нее внутри — холод, разруха и обнищавшее, обворованное сердце.       Дни тянулись и вязли, мешались с бессонными ночами, смазанные бледным рассветом — неясно, где пролегает граница между сегодня и завтра, поэтому обещать, что завтра станет лучше, уже не получалось, как не получалось и отвлечься на работу, которую когда-то любила. Паук вил паутину, и она в ней путалась, путала дни и ночи, прошлое с позапрошлым, путала имена детей, кабинеты и расписание.       По утрам, выходя из дома, сначала боялась увидеть его, а потом на это надеялась, ведомая страхом уже другим — никогда его не увидеть. Но Кощея взаправду не было, и она начала вновь обретать привычное состояние — пространство, обманчиво опустелое и неспособное впустить в себя новое. Это то, с чем она вернулась в Казань, и это то, с чем она собирается с ближайшей получки уехать в Москву, где обязательно сделает все возможное, чтобы закончить это любовное помешательство.       Снег подтаивал, образуя наледь, и намеревался уже сойти, обнажив сонную землю, и Василиса, утомленная тяжелой зимой, радовалась маленьким переменам, надеясь больше не застать снегопад в Казани. Когтистый страх размыкал хватку, сменяясь робкой, бледной надеждой. Но, как это бывает, стоит весеннему солнцу лучами коснуться продрогшей земли, как непрощающие тучи снова укрывают ее слоем снега.       Василисе все больше кажется, что это садистское удовольствие отнимать надежду, которую подарил, свойственно не только Кощею — это то, без чего ход вещей обойтись не может.       В тот день она, отперев дверь квартиры, увидела побледневшую мать, которая схватила ее тут же за руку и затащила в комнату.       — Отцу кое-что сказали, — шептала женщина, и черты лица ее содрогались от напряжения. — Сама можешь догадаться, — выплюнула Зинаида, и слова ее ядом осели в душе Василисы, посеяв на месте увядающего страха новый, и Вася лишь выронила:       — Чт…       — Не надо этого, Василиса!.. — всплеснула руками мама. — Можешь представить, сколько всего он выслушал, а что из этого правда — знаешь только ты…       Девушка выискивала в лице матери продолжение недосказанного, надеясь, что речь идет не о человеке, о встрече с которым она будет жалеть всю свою жизнь.       — Кто и что ему сказал? — сникшим почти до шепота голосом спросила она.       — Кто-кто — милиция!.. — шепнула мама. — Меня они тоже спросили, а я… — Зинаида глаза отвела, поправляя очки, сползшие на кончик носа. — Ну, что я могла ответить?.. — всхлипнула с горечью. — Одноклассник твой бывший — и все.       То, что Зинаиду завуалированно упрекнули в том, что она ничего не знает о дочери, женщина умолчала, но после ухода милиционеров еще какое-то время чувствовала себя не в своей тарелке.       А у Василисы в голове пазлы, уже начавшие распадаться, снова собрались в одно, и она опустилась на кресло.       — Мама… — прошептала она, закрывая лицо рукой. — Не надо было ничего говорить.       — А что? — не унималась Зинаида Михайловна. — Почему ты печешься о нем так? В чем ты замешана, Вася?       Этого просто не может быть. Не может быть того, чтобы добрались до ее семьи — самое слабое место любого, кто пытается утаить что-то, можно просто ткнуть пальцем, пригрозив тем самым, что будет хуже, если не расколешься. Это знает каждый более-менее опытный сотрудник милиции: у каждого есть слабые места, а если оно одно, то и в него можно ткнуть — надо просто хорошо отыскать.       Василиса поняла, что ловушка захлопнулась. Больше их с Кощеем история не принадлежит только им. А еще Кощей был прав: она просто боится, не понимая, что путь, по которому нельзя идти, свернуть не дал еще никому. Так зачем же бояться…       Дверь в комнату распахнулась, и Василиса увидела отца. На лице у него было то выражение, которое он носил в годы, когда пил по-черному: смесь глубокого, сжирающего сожаления и безысходности.       — Женя, выйди, — скомандовала Зина.       — Дай мне с дочерью поговорить, — ответил он, и на этом Зинаида отступила, решив, что он все-таки обязан озвучить колючую правду. Василиса в тупом отказе отвела глаза. — Василиса… — подступился отец, усаживаясь на стул. — Я такого наслушался… — Он сморщился и потер пальцами переносицу. — Ты взрослая, ты можешь сама выбирать свое будущее, но… зачем же вот так?       Глаза Василисы продирались сквозь белесую тюль, отделявшую окно от дома, в котором ей вдруг стало невыносимо находиться. Она лишь прохрипела стушевавшимся голосом:       — Меня с этим человеком ничего не связывает.       — Не покрывай его, — отсек отец. — Иди в милицию и скажи все, что знаешь.       Наконец Василиса взглянула на папу, и Евгений Николаевич вдруг понял, что они с Зинаидой потеряли дочку, причем давно, еще до Москвы, причем у какого-то отморозка, ходившим под самым носом, у вора и группировщика, успевшего срок отмотать, чтобы она сама потом к нему вернулась… — Лаврентьев не был уверен, что сможет справиться со всем этим.       — Я этого не буду делать, — ответила Василиса. — Мне он не сделал ничего плохого, чтобы я так поступала.       Евгений громко усмехнулся, а Зинаида отвела глаза.       — Пока не сделал! — отец наклонился к ней. — Да там такое дерьмо несусветное, что волосы дыбом стоят. Я пока слушал, сам чуть кони не двинул, а ты еще и оправдываешь!..       Василиса смотрела на лицо отца, подернутое морщинами, и думала, что за годы, проведенные вдали от родителей, совсем разлюбила их, а вместе с любовью уходит терпение ко многим вещам.       Она молча встала, чтобы удалиться в свою комнату переждать, пока отец перепсихует, но Лаврентьев хоть и пытался вести себя корректно, все равно поддавался панике, свойственной родителю, у которого забирают ребенка насильственным образом, именно насильственным, несмотря на то, как дочь сама относилась к этому.       — Ну-ка иди сюда!.. — рявкнул он. — Как же я, блять, жалею, что доверял тебе! Думал, ты умная девушка, сама понимаешь все!       Василиса хотела закрыть дверь на щеколду, но отец дернул на себя ручку, не оставляя путей отступления.       — Ну прости, что я не оправдала твои надежды, папа! — загорланила Вася в ответ, переходя в нападение. — Если ты думаешь, что настало время заняться семьей вместо того, чтобы бухать, как черт, то ты запозднился!       Зинаида пыталась преградить ему путь, все кричала «Женя! Женя!», но ему уже ничего не оставалось, кроме как в яростном отчаянии хвататься за оставшиеся песчинки незаметно утекшего сквозь пальцы время.       — Я, может, во многом и был не прав!.. Но это не значит, что я должен теперь давать показания в ментовке, потому что моя дочь связалась с уркой! У Василисы аж дыхание перехватило от возмущения перед тем, как искусно все-таки отец ее умел оправдывать себя и переводить стрелки.       — Не прав?.. Не прав?! — восклицала она. — Вот так ты называешь это?! Так вот, может, если бы ты не вернулся однажды домой, все было бы лучше!.. — Эти ее слова, в бешенстве брошенные, попали в одно из самых уязвимых мест отца, подстрелив остатки самообладания, и вернулись ударом по лицу, книжкой. В твердом, изысканном переплете, дорогое издание русских сказок, что ждало своего часа на письменном столе Василисы.       Зинаида взвизгнула, ринувшись к дочери, а Евгений, зардевшийся и вспухший от злости, мгновенно побледнел, не веря глазам, перед которыми сквозь плавающие черные пятна была дочь, и она держалась за лицо, искаженное от боли и удушающих, безмолвных слез.       — Женя! Что же ты!.. — кричала Зинаида, рукой его отгоняя от дочери. — Выйди!.. Выйди!..       Как это и бывает, подаренную надежду легко отнять тому, кто ее подарил. В тот день Лаврентьев Евгений Николаевич окончательно сорвался, напившись у себя в гараже. В печке догорало издание русских сказок, и дым струился из трубы его гаража, клубами растворяясь беззвездном, черном, как дыра, небе.       С тех пор в доме Лаврентьевых несколько дней висело грузное молчание, которое источала трещина в их натуженном, идеальном быту. Василиса отказывалась есть дома, и мать воспринимала это как бойкот, но на самом деле Василису тошнило от домашней еды. С отцом она пересекалась изредка в проходной, и холодное молчание между ними было лучше, чем попытки найти общий язык. Когда он вернулся домой, пропившись и протрезвевши, он попросил прощения у дочери, сказал «прости», и Василиса ответила «ничего» — там действительно не было ничего, кроме зудящего нетерпения поскорее уехать из этого города.       На месте удара под кожей разлилась синева, не сильно густая, скорее напоминающая жидкую акварель на белом листе, и тонального крема хватало, чтобы скрыть и, как в старые добрые, сделать вид, что разбитое сердце не мешает выполнять свои прежние обязанности.       Покрывая тональным кремом отцовские побои, Василиса думала, откуда в Кощее желание делать вот это с людьми снова и снова, расписывая лица всеми цветами радуги направо и налево, легализуя это, возводя в закон.       — Тоже мне, нашла людей, — ответил он как-то, когда она снова начала ныть про страдания каких-то там людей, которых он и его шайка-лейка кошмарили. — Человеком надо стать. А выпрыгнуть из мамки — дело нехитрое.       Василиса тогда спросила, считается ли она человеком, если ее не бьют, и его этот вопрос удивил, он сигарету в руках покрутил и брякнул что-то невразумительное, сказал, мол, «это другое». Кощей знал, каким был папа у Василисы, и сказал однажды, что если кулаки его доберутся до Васи, то он убьет его. Василиса тогда посмеялась, но это оставило в ней засечку — больно серьезным Кощей был, когда это говорил. Но он тогда вообще был способен на что угодно, пока не оказался на киче — с тех пор выучил, где газ, а где тормоз.       Когда Василиса с ним попрощалась, пожелав самым сучьим образом счастья на прощанье, Кощей педаль тормоза вдавил до упора, оставшись стоять, сжимая лезвие ножика. Подумал, что это тоже ведь вредно — в себе все держать, тем более вот такое, он хоть и человек раздражительный, а редко злится настолько, что хочет убить прямо по-настоящему — это надо особое место в его списочке занимать.       Он на ладонь посмотрел и увидел, как ее рассекла новая линия, налившаяся кровью. Дело в том, что он прекрасно знает себя и поэтому с недавних пор бережет себя от тех, из-за кого голова становится дурной настолько, что планы кровавой расправы сами выстраиваются в рядок.       Пальцами пульс нащупывает на запястье. Тихо, тихо, не мельтеши, сердечко, очнувшееся вдруг.       Хорошо, что он научился тормозить. Это и сработало — подарило надежду ей, которую он отнимет и перекусит нахрен, чтобы хруст один в ушах ее заячьих звенел до конца ее жизни. То, что Адидас Желтого застрелил, это он дурак просто — есть сто и один вариант, как можно организовать человечку жизнь так, чтобы он сам взмолился о пуле в лоб.       Несколько дней, как настоящий профессионал, епта, отслеживал через людей, в Казани ли еще она. Потому что если даст ей свинтить — это будет фиаско похлеще Адидасовых выступлений, от такого придется еще долго отряхиваться, а такого он позволить себе не мог, чтобы какие-то люди-хуй-на-блюде малину ему обосрали.       Василиса вылезает из остывшей ванны, дает воде слиться и кутается в халат, рукавом которого проводит по запотевшему зеркалу, чтобы рассмотреть синяк на лице. Если долго рассматривать, то кажется, что не так уж и плохо все — наверное, так и происходит с теми, кто пришивается в группировки: сначала думают, ну как так, а потом перестают впечатляться. Но Василисе все равно плохо, не может простить отцу это, не может. Наносит какую-то бесполезную мазь на скулу, чтобы быстрее синяк сходил, как вдруг слышит, что в дверь звонят.       Мазь, оставшаяся на пальце, тает от разгоряченной крови в теле, а зеркало продолжает запотевать, затягивая ее отражение белесой пеленой. С волос противно капает в раковину. Желтый свет лампочки начинает попеременно гаснуть в глазах, отсчитывая пульс. Раз. Два. Три. Дверь открывается, и она слышит мужские голоса, в которых теряется голос отца — он спрашивает, что они тут забыли, и говорит маме звонить в милицию, но кто-то восклицает в издевательской манере, что это совершенно необязательно, и у нее закладывает уши от этого голоса.       Кощей, докурив, отшвыривает в подъезде бычок и входит в умилительную Лаврентьевскую хатку, пережившую не один ремонт с тех пор, как он перестал заходить за их доченькой погулять после школы, и отбирает из руки Зинаиды трубку. Его все еще впечатляет, как у них похорошело-то, когда Лаврентьев бухать перестал и нашел работу.       — Не, ну я не могу! — по сторонам оглядывается. — Ну что за хоромы-то царские! — глаза переводит на Евгения Николаевича, застывшего с поднятыми руками, когда один из парней навел на него пистолет. — Хорошо живете, говорю!       — Ага, — сглатывает Лаврентьев, стараясь в глаза Кощею не смотреть, будто перед ним бешеная собака. — Зачем пришел?       Кощей ближе подходит и видит, как батя у Василиски-то постарел.       — А мне птичка напела, что тебя менты беспокоят, — произносит с глумливым любопытством, глядит изучающе, и Лаврентьев чувствует, как этот человек глазами вытягивает из него самую душу, оставляя холод прокатываться по спине. Кощей голову набок склоняет. — Что, и впрямь беспокоят? — спрашивает серьезно.       Зинаида присматривается ко второму парню, различая в нем совсем-совсем юношу, будто только что окончившего школу, но он взгляд ее перехватывает и головой встряхивает, мол, че зыришь.       — Ну да, спрашивали, знаю ли я тебя, — находится все же Лаврентьев, стараясь выйти на диалог.       — Ну? — отзывается Кощей. — Так ты меня знаешь?       Евгений думает, что ответить, взвешивая слова, подбирая их так, чтобы стороны все были довольны, в итоге просто роняет:       — Нет. — И это правда. Евгений Николаевич, в отличие от супруги, ни разу не видел, с кем ходит его дочь, как оказалось, аж со школы. Зинаида, которая видела его в юношестве краем глаза, предпочитая сосредоточиться на семейных вопросах, не придавала значения подростковой влюбленности дочери, а когда, спустя столько лет, увидела его снова, причем совсем недавно, даже не сопоставила всего.       Кощей ладонью похлопал по щеке Лаврентьева.       — Так точно.       Принялся расхаживать по квартире, оценивая глазами ревнивыми убранство, и отец Василисы на себе ощутил, что такое — пускать за порог упыря. Казалось, будто в этих туфлях он вышагивает прямо по нервам, поскрипывавшим, как половицы. В комнате Василисы Кощей внимательно осмотрел все, пальцем откинул крышку шкатулки и увидел серьги, которые сто лет назад еще наказал пацанам своим передать ей, пока чалился, и блеск драгоценного металла подмигнул ему, щекотнув по сердцу. Флакончик духов, совсем крохотный, свистанул на память. Присмотрелся к болтающему телевизору в комнате, прикидывая, за сколько можно будет толкнуть его, и выключил, окунув дом в тишину. В воздухе пахло едой, конечно же, и Василисой — так пахли ее волосы, если носом зарыться в них, у Кощея какая-то тупая стойкая ассоциация, что так пахнет золото, но золото так не пахнет, оно вообще не сравнится с нею.       Вдруг до него начинает доходить, что этот запах доносится из закрытой наглухо ванной, и ему кажется, что он слышит биение всклокоченного сердца. Языком находит трещинку на нижней губе и думает, думает. Затем возвращается в прихожую, подходит снова прямо к Лаврентьеву.       — Ты знаешь, зачем я здесь, — говорит серьезно ему. Евгений, все с опаской поглядывающий на Кощея, наконец мог с натяжкой сказать, что этот человек — ровесник его дочери.       — Она не дома, — отвечает мужчина, и Кощей тут же зацокал.       — Я не спрашиваю, дома ли она, — выдает раздраженно, и Василиса, приложившая ухо к двери, в ужасе вдруг отстраняется. Понял, что ли? — Я тебя спрашиваю, на чем сойдемся.       Зинаида занервничала, переминаясь с ноги на ногу, и парень, рассматривавший цацки всякие на трюмо, быстро приструнил реакцию матери, помахав пистолетом.       — Чт… — Лаврентьев хрипит, кряхтит и издает прочие звуки тарахтящих механизмов в его головешке. — Что значит «сойдемся»?       — Ну сколько ты бабок сможешь собрать за, допустим, неделю?       У Евгения Николаевича поплыло в глазах, а ноги уже отказывались выдерживать натиск, опустившийся ему на плечи.       — Я… — бормочет все он, рожая мысль за мыслью, и Кощей головой кивает, дожидаясь услышать ценник, за который не зажопится выкупить свою дочь. — Забирай, что хочешь, только не трогай ее.       Кощей, хоть и не удовлетворенный ответом, все-таки изобразил улыбку и пожал плечами.       — Ну тогда… — вздохнул как-то горько. — Коль назвался груздем — полезай в кузов… — Махнул пальцами остальным. — Пацаны, пакуем дамочку.       Евгений Николаевич, глаза раскрыв шире прежнего, дернулся с места, умоляя остановиться, когда Зинаида Михайловна завизжала, но холодное дуло пистолета ткнулось ему в висок, и у Лаврентьева по щекам заструились слезы.       — Хватит!.. — Дверь ванной вдруг распахнулась, и Кощей обернулся, обрадованный наконец реакцией главного зрителя своего спектакля. Ну что за чудо!.. Хоть картину рисуй и в рамочку на стену. Такое надо запечатлевать.       — О, Васенька! А папа говорит, ты не дома, представляешь? — поглядел на Лаврентьева, успевшего состариться еще лет на десять. — Вранье у вас семейное, походу.       — Не подходи, Василиса… — прохрипел Евгений Николаевич.       Кощей головой покачал.       — Ну так мы и до утра не договоримся.       — Можно тебя на минутку? — позвала его Василиса, стоя в дверях ванной с… это что, бритва у нее в руке? Кощей косо на нее поглядел. Дура.       Зинаида продолжала проклинать парня, державшего ее в захвате, обзываясь извращенцем. Кощей откашлялся и неспешно двинулся в сторону Василисы, надвигаясь, как туча, заволакивающая солнце, и запах пропаренной чистоты, окутывающий девушку с ног до головы, впустил в себя запах тяжелых сигарет, который уже вплелся в ее ДНК.       — Да, дорогая? — перемалывает в зубах. Вася смотрит на него исподлобья и, несмотря на решимость, вполне признает, что бритва для него — это так, цап-царап. — Я весь внимание, — процеживает Кощей, и глаза его зацепляются за ее скулу. Он губы поджимает. — А че с лицом-то?       Василиса шумно выдохнула, заставляя легкие наконец ожить, и заговорила дрожащим голосом:       — Если ты сейчас же не уберешься со своими придурками… — она осеклась, и он голову наклонил, подставляя ухо. — …то я убью сначала тебя, а потом себя.       Он коротко заморгал, усваивая информацию, и вдруг рассмеялся хрипло, и ей захотелось с локтя двинуть ему прямо в зубы.       — Я серьезно, Костя, — чеканит Вася. Специально его по имени называет, и он ненавидит эти ее уловки воззвать к тому, чем он уже не является. — Все вот это — ни капли не смешно.       Он продолжает похохатывать и пальцы заносит над ее лицом, чтобы коснуться скулы, и Василиса отшатывается. Кощей успокаивающе зашикал.       Отец Василисы пытался прислушаться, чтобы разобрать, о чем они там говорят, но слышал лишь обрывки фраз и не мог поверить, что его дочь вообще способна вести диалог с этим человеком.       — Не суетись, — смахнул налипшие на скулу волосы золотые. — Папка твой любит тебя, а? — подмигнул ей. — От любви так боксирует?       Не твое дело, урод. Василиса руку его отпихнула и ударила по лицу, а Кощей, сморщившись, быстро перехватил ее обе руки, заламывая, чтобы не размахивала, как мельница, и, сжав в кольцо, оторвал от земли ее. Василиса заорала в ужасе, когда потеряла опору под ногами и поняла, что он тащит ее прямо в сторону входной двери.       — Евгений Николаевич, Василиса у тебя дипломат — уломала на скидку! — перебивал Кощей. — С тебя четыреста рэ — чисто символически. — Парень, удерживающий мать Василисы, толкнул ее в сторону, где трясся от страха Лаврентьев, и направил на обоих оружие. Второй на прощанье свистнул бумажник, халатно оставленный на полке. — Через неделю ждем от вас новостей, не болейте! — Дверь входная захлопнулась, словно выстрел, оставив Лаврентьевых слушать, как в подъезде кричит их дочь, и Зинаида, потрясенная всем случившимся, на слабых ногах опустилась прямо на пол, заревев от страха.