пожалел волк кобылу

      Сумка с вещами бухнулась на пол, и Василиса вздрогнула, выдернутая из отравленных воспоминаний.       — Мамка гостинцы передает, — оповестил Кощей. Во рту у него тлела сигарета, а лоб его был напряжен. Как обычно, сложно было определить, трезв ли он. На белой майке в районе ребра темнела запекшаяся кровь, к чему он, походу, был равнодушен. Пару минут назад, сидя в остывающей ванне, он наконец обнаружил, что ниже ребра, где заживало грубо зашитое ножевое, нитки разошлись от Васькиного колена. Признание в любви. Если кто и мог убить его, то только эта упырица.       Василиса не сразу опомнилась. Растворившаяся в молчаливом отчаянии, она уже позабыла, что ей нужна была хотя бы одежда, а потом уже — и еда, по-хорошему, а не одни сигареты натощак, ну и совсем невиданная роскошь — свобода попугаю. Все её мысли крутились вокруг одного и того же — с разных углов и в разных трактовках, и если это была цель Кощея, которую он годами вынашивал, то у него получилось: она была в его ловушке, в его тюрьме.       Она тут же к себе пододвинула дорожную сумку, плотно набитую домашним добром, и расцвела на глазах, когда увидела бережно сложенные мамой вещи — они пахли домом, тёплый и отрезвляющий аромат, манящий вернуться к жизни как можно скорее. Можно поклясться, на вещах все ещё были мамины руки. Сердце сжалось опять. За что же все это маме…       Кощей принялся убирать разбросанные пластинки обратно в стенку, откуда Василиса их утром выволокла. Она осмелилась его спросить:       — Папа что-нибудь говорил?       — Не было батька твоего, — ответил Кощей. Помолчал, помолчал, изучая без интереса обложку Модерн Токинг, которые, судя по всему, и заводили сейчас серенады на языке забугорном, и хмыкнул. Не помнит, откуда у него эта пластинка и для кого. На Василису глянул. — Забухал, походу, — оповестил безучастно.       Как обухом по голове грохнул Ваську.       Она сначала улыбнулась, решив, что Кощей шутит так, издевается, а потом вдруг улыбка ее треснула, просочившись болью.       Боже, папа…       Ну почему сейчас… Ну почему слабак ты такой…       Она голову русую закрыла руками, пряча лицо в рассыпанных космах. Кощей глаза отвел, чтобы не видеть ее, и губы поджал, а у самого руки в тисках невидимых так и зудели — не обнять, не коснуться, нельзя.       Наклонился к проигрывателю, чтобы смахнуть тонарм в сторону, и пепел с сигареты упал на пластинку — сердце Энджи разбито и с хриплым покашливанием заглохло. Тишина. Кощей на диван уселся, ногу на ногу уложив, и одеяло, в который Василиса куталась, подтянул к себе под бок, как человека под крылышко.       Василиса коротко вздохнула, шмыгнув носом, плечи ее дрогнули, не выдерживая взвалившееся, но она выпрямилась, с лица убирая прилипшие волосы.       — И что же будет теперь? — задала она резонный вопрос, пальцем смахивая слезы со щек.       Кощей молчал, рассматривая Васю, и внутри него шли торги — безуспешные, бестолковые. Нет, он сейчас ее не отпустит. Сказал, что нужны бабки за дочурку — значит, нужны. Остальное — лирика. Наконец их отношения возымели чисто деловой характер.       А она смотрела все на него, прямо и выжидающе, глазами, до краев наполненных беспомощной злобой.       — Ну, я имею в виду, как долго ты собираешься разыгрывать этот спектакль?       Кощея уколола и позабавила постановка вопроса. Спектакль — да, хорошее слово. Уж Василиса знает толк в спектаклях. Он неслышно усмехнулся. Сам себе.       — Мамка твоя хлопочет сейчас, — ответил Кощей. — В этом плане везучая ты, Васютка: у кого-то вообще ни папы, ни мамы, ни шиша. — Он имел в виду тех, за кем не было никого, и тогда они приходили на улицу, к Старшим, и они были лучшими, поскольку знали свое место.       Василиса лишь громко фыркнула. Маму ей было жалко, вдвойне жалко, а папа — он… это было вполне в его духе. Что будет с ним потом — Василиса боялась думать. Слабый он был человек, пропускал через себя все, вот и нашел успокоение на дне стакана. Но она его вряд ли простит за все.       Кощей сигаретой затянулся поглубже, глаза, трезвые и внимательные, напряг, как прицелы устремляя в затылок ей.       — Интересные люди — родители твои, Вася, — завел разговор вдруг он. — Я вот думал, любят они ведь тебя, рыбу свою ненаглядную, конечно, любят, — вещал Кощей, пробуя «любят» на вкус, — а все равно они тебя как-то… — осекся, слово подыскивая верное, чтобы не обидеть ненароком особо чувствительных. Василиса зыркнула на него, ожидая очередную гадость, но он не хотел издевок, он хотел сказать лишь, что родня ее как-то…: — …недосмотрели.       Прекрасно.       Ваше мнение много значит.       Василиса смотрела, как сигарета тлеет у него в руке, и по итогу хмыкнула лишь. Не будет говорить с ним об этом, не с ним. А Кощей мысленно-то дополнил, что были бы они тогда оба, Кощей и Василиса, получше и невредимее, если б предки ее не дали ей грузом повиснуть у него на сердце еще тогда, когда бегал за ней, как бесовкой одержимый, но профукали дочку, думали, это дело такое — пройдет.       Не прошло нихуя. Одно время расплаты пришло — вот оно-то без опозданий.       — Спасибо, что поделился, — процедила Вася. Пусть думает, что хочет. Стрелки на родителей переводить — дело благородное. Считает, что родители ее не любили — вот она и повадилась с ним тогда по подъездам шататься, в любви клясться, вести себя как полоумные. Гормоны, первая любовь. Первая боль. Они тогда не знали, что за словами о любви окажется столько дерьма, от которого вечности не хватит отмыться… — А ты… — вымолвила она, осекшись о страх, сковавший зачесавшийся язык. Развернулась и глянула на Кощея. — Ну, ты вот обо мне говоришь, а сам ты как относишься к тому… — Ее ресницы дрожали, а губы страхом подморожены были. Кощей голову опустил, нахмурился. Ну что опять? Василиса смотрела на него, не моргая и не дыша. Глаза ее были больные, влажные, как подтаявшие льдинки. Одними губами да выдала: — По-твоему, нормально людей к батарее наручниками цеплять?       О как…       Батюшки светы.       Это он-то? Кого-то? Наручниками, да к батарее?       Кощей вверх поглядел, зубами перемалывая раздражение.       Издевался небось над кем? Угрожал? Вымогал? Утюгом, паяльником пытал?       Ох… Да, браслетики эти… Повисли тогда, уже пылью покрылись и мхом поросли, а все равно — лязгнули в самый неподходящий момент. Черт его дернул вчера ей обмолвиться об этом — сидит теперь, вся на измене. Злой был вчера он, на нее был злой. Думал, спектакль закатит, а у него — дела, ему некогда усмирять бешеных баб.       Не так все было. Дура.       Кощей наклонился, чтобы пепельницу с пола поднять и сигарету в ней затушить, дым выдыхая. На Василису посмотрел, побледневшую, будто черта увидавши.       И улыбнулся вдруг, елейно и с лаской какой-то стыдливой.       — Че ты, испугалась, что ли? — подмигнул ей, зубами щерясь. Но Василиска явно веселья не разделяла. Кощей откашлялся, доставая следующую порцию никотина. — Там история была с одним очень тупым человеком… — зашел он издалека, опуская подробности…       Ай, да ну нахуй!       Не будет он ей ничего рассказывать — нахуй надо тревожить нервную систему и без того ненормальному человеку.       — Все живы, короче, здоровы, целехоньки! Не беспокойся за человечка.       А Василиса выдохнула шумно. Как дракониха.       Ах, ну если живы… Он еще и говорит ей «не беспокойся». Да она такую дичь только в криминальных сводках и видела, но никак не ожидала обнаружить эту хрень у него дома.       — Кто это был? — спросила она прямо. — И что вы с ним сделали?       Кощей фыркнул.       — О, так это допрос!.. — воскликнул. — Решила права покачать хрен пойми за кого?       Василиса сверлила его рожу глазами недобрыми, а губы ее дрожали в нарастающем отвращении. Кощей понял, что уже не отвертится. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.       — Слушай, это был человек, который серьезно попортил кровь пацану моему, — проговорил Кощей, серьезный и честный. Как будто ему есть дело до пацанов его. — Домой к нему, как на работу, ходил, а это — неправильно, Вася. Мы ему один раз сказали. Второй раз сказали. А он… — Кощей замолчал, слова подбирая культурные. — Знаешь, про таких говорят: мужик умен, да мир дурак. — Хорошо стелит он, хорошо, да вот только Василисе по боку это.       — И что?       — А вот! — фыркнул Кощей, не выдержав, и руками развел. — Пришлось договариваться по-другому. Племянница у него была. Семнадцать ей было, что ли… На немецком шпрэхать умела, прикинь? — Он улыбнулся, но с улыбки его текла отрава. — В общем, первые два часа посидела в браслете, перепсиховала — сразу как шёлковая! Смешная была такая, я ей говорю, слышь, фриц недоделанный, в карты умеешь играть? — На Василису смотрел, выслеживая ее реакцию, но Вася была непробиваема, не нравился ей рассказ Кощея, ничего ей не нравилось из того, что он говорил, и история вся эта представлялась чудовищной. Кощей понял, что зря завел эту тему. Надо было отмахнуться просто, сказать, что кто-то из пацанов пошутил по пьяни… Вздохнул по итогу, сдавшись. Никогда не хотел посвящать ее в эти дела, но напрашивается, лезет. — Ну, и пришлось учить человека в карты играть. В итоге до вечера просидели с ней. Ее счастье, что дядя быстро смекнул, че к чему, притаранил бабки, а девку забрал. На этом и разошлись. Ты довольна? — Кощей вот доволен не был, что все это вывалил, но надо же было как-то успокоить Васеньку, неравнодушную к судьбам мразей.       А Василиса вздохнула и рукой прикрыла лицо.       — Да не переживай ты так! — Он по плечу ее похлопал, встряхнул маленько. — Слово даю: никто в обиде не остался.       — Это ужасно, — резюмировала она. Голос ее дрожал от осознания, в каком исковерканном мире Костя теперь рулит всем, мир, в котором человек — валюта, мясо, вещь. — И каким же образом эта девочка была виновна в ваших разборках?       Кощей начинал уже утомляться. Не хотел он базары эти вести с ней — и так уже слишком много знает о нем, — но от глаза Василискиного ничего не скроешь, она видит, что он начинает нервничать.       — Хорошо ты поешь, Василиса, — отозвался он. — А каким образом была виновата семья человека в том, что кошмарить их стал какой-то хер с горы, ответь мне?       «О, прям как ты — мою?!» — Вася язык прикусила.       — Значит, сам этот пацан твой и был виноват, — заявила она.       А Кощей вдруг к краю дивана подлез и нагнулся, прямо к лицу ее, с которого кровь в испуге отхлынула:       — Представляешь, — выдохнул дым, — я девке той сказал то же самое! — Василиса смотрела на Кощея, не понимая уже, о чем он толкует. — Говорю, вот если б твой дядя границы знал, тебя бы здесь не было — шла бы домой, уроки учила. — Он задумался вдруг, вспоминая девчонку ту. И глаза его затерялись в сумраке того дня.       Не правильно.       Нет.       Не играла в карты она с ним. И на немецком не говорила. Она только кричала, на русском. Она разбила окно и порезала руки чуть ли не до самых косточек. Кощей водкой ее опоил и пристегнул к батарее. Главное, что жива осталась, а дядя, увидев ее такой, воздух один проглотил и сам чуть кони не двинул. Зато понял. Хорошо все понял.       Василиса смотрела, как глаза Кощея темнеют, и ресницы его вздрогнули, стряхивая наваждение. Поглядел на нее, не узнавая будто, и отстранился.       Зря он. Пусть бы и дальше боялась. Таким, как она, положено бояться таких историй.       Неверные решения.       Кощей нагнулся, задавив в пепельнице на полу сигарету недокуренную, а затем, прошипев от боли в боку, откинулся на диване, глаза прикрыв. Под ребром опять начинало все пламенеть.       У Василисы в голове пустота лишь осталась, ничего не укладывалось, не складывалось, только рассыпалось. Казалось, этот человек сможет и геноцид разложить по полочкам, что вот так, по-другому нельзя было. Для Кощея закон — что дышло: куда повернёшь — туда и вышло. Но так нельзя…       Разумеется, в его биографии были поступки, о которых он жалел, но слезами горю не поможешь — надо уметь договориться с собой так, чтобы самого себя не травить зазря, пользы от этого мало, а кому надо — линчуют и без повода.       Василиса поняла лишь одно: она будет молчать обо всем. Она никому не скажет. Она запрет внутри себя очередную историю Кощея и сделает вид, что их ничего не связывает. Ее руки дрожат. Она возвращает тонарм на место, а сердце Энджи — к жизни. Кощей из-под приоткрытых век смотрел на ее макушку и не понимал, почему все люди вокруг ему кажутся простыми и ясными, как разобранный неоднократно и наскучивший конструктор, но к голове Василисы не подходила ни одна отмычка из тысяч подошедших к другим. Между ними нарастали непроходимые сугробы лютой зимы, как нарастало расстояние, пока он ехал мотать срок.       Он трезв. Он помнит. И это — невыносимо.       Василиса продолжала разбирать свои вещи, особенно радовалась своей расческе. Сгорала от стыда перед родителями, перемалывала внутри себя отвращение к себе самой же в надежде, что сможет однажды свыкнуться с тем, что сама подвела себя к этой черте, с этим чувством вины.       Ей хотелось кричать. Накричать. В груди клокотали слова невысказанные, и сердце давилось ими.       Кощей поднес край одеяла к лицу, чтобы вдохнуть знакомый и нежный до скрежета в зубах запах, от которого в загривке кольнуло, а внутри будто все собралось в кучу, и сердце начало биться ровно. Глаза раскрыл и голову склонил набок, пальцы его поигрывали с уголком одеяла.       Если подумать, дела ведь не так уж плохи, хоть и не лучше всех. Дела поправимы. Все поправится, Василиса, ты только не будь такой, не надо, не с ним.       Василиса продолжала слушать пластинку, демонстрируя всем своим видом безразличие к человеку, сидящему на диване сзади. И вдруг до нее донесся тихий, навязчивый свист, защекотавший покрасневшее ухо. Она краснеет легко от того, что все-таки рыжая, или от того, что злится на все подряд?       Закрывает глаза, следя за дыханием. Рот ее приоткрыт, и губы высохли. Если она убьет Кощея, сможет ли вынести этот груз? Разворачивается и устремляет в Костю глаза, не моргающие и застывшие в выкристаллизовавшейся ярости.       — Что тебе еще надо? — спрашивает прямо. Ее глаза скользят к запекшейся крови на его майке, под которой горела потревоженная рана, и она видит, как дыхание его спотыкается о ее взгляд. Вскидывает глаза на него, смотрит ему в лицо, и ресницы ее дрожат, словно она приблизилась к огню слишком близко. Его лицо — безмолвный, задушенный в неуловимой насмешке, бессильный гнев. Кощей скривил губы и пожал плечами.       — Хотел спросить, чем планируешь заниматься после того, как простимся, — произносит просто.       — А тебе какое дело? — буркнула Василиса, взъерепенившись.       — Ай-ай-ай-ай… — протянул Кощей, головой покачав. — Че-то ты совсем разгундосилась, Василис…       А Вася распалилась пуще прежнего, сходу не уловив, что он имеет в виду ее расцветающую после вчерашнего вояжа простуду. Лихорадило ее уже знатно, и на нервишки списывать не получалось.       Кощей поднялся на ноги. Боже, не надо, уйди, прошу. Приблизился к ней, и руку занес над ее головой, чтобы коснуться лба. Вася руку его оттолкнула, уворачиваясь от касаний.       — Не трогай меня, — огрызнулась она, он запястье ее перехватил пальцами, прошелестел «тихо-тихо», а второй рукой все же накрыл ладонью лоб ее, будто усмиряя, как собак придавливают за шею рукой к земле, чтобы те знали место свое.       Евпатий коловрат. Гори в аду, Кощей Бессмертный.       Василиса пыталась увернуться, покрывшаяся испариной, а Кощей нахмурился, помолчал, озадаченный, и поглядел на Васю. Ну еб твою мать…       — Че-то ты разболелась… — сказал он с таким недоумением, будто такого не бывает.       — Благодаря тебе! — выплюнула она.       Пальцы его, соблазненные, поползли со лба ей в волосы, но она смахнула их, как паука, и Кощей прошипел, будто ошпарившись.       — А что такое? — воскликнул с улыбкой, с подначкой. — Ещё недавно ходила сюда как миленькая, в одной постели спала и за одним столом ела. А тут, как менты заявились, так сразу — «я не могу», «достал ты меня», — передразнивал он. — А могла просто сказать мне.       Василиса отвернулась и взяла расческу, чтобы счесать с волос след от его пальцев. Да, ходила сюда. Да, спала с ним. Трахалась. Да, да, да… Она все это делала: уходила, возвращалась, обещала, унижалась, плакала, целовала… — больше нет, прекрати этот цирк, отпусти по-человечески, а не по-скотски.       Но он не отпустит ее — это исключено. Только с подпиской о невыезде за пределы его влияния. Но такого не будет.       Батек ее, бажбан несусветный, в гараже у себя окопался от горя, что украли у него принцессу злые урки, а мамаша — глазами хлоп-хлоп, засуетилась, сумочку доченьке собрала, про деньги наобещала, а в мозгах, походу, отсутствие всякого присутствия. Все ждет, пока Лаврентьев начнет двигаться. Так и будет Василиска томиться в ожидании, пока предки раздуплятся, а делают они это очень долго.       — Ты не болей-ка тут, ладно? — в приказном тоне сказал Кощей.       Руки, дрожа, расческой ровняли золото, и вдруг упали обессиленно на колени. Она устала. Она так устала.       На ладони краснел порез от папиной бритвы, которой она пыталась защищаться вчера.       Он говорит ей, чтобы она не болела.       Иди, Костя, обратно на улицу и занимайся тем, чем занимался всегда. Она отпускает. Прощает. Любит, но по-другому. Его забота эта фальшивая — даром ей не нужна.       Она сумку швыряет, задев проигрыватель, который с жалобными стрекотом затих, испугавшись. Василиса на ноги поднялась, в халат кутаясь поплотнее, и развернулась к Кощею лицом — больно как от пощечины.       — Ты похитил меня, — сказала ему. — И трясешь с моей семьи деньги, — сказала ему. — Видимо, этих денег тебе будет достаточно, раз вчерашнее предложение разменять меня повыгоднее тебя не устроило — что же тебя смутило, Костя? — голос ее, хоть и отрепетированный, все равно начинал поскальзываться. — Уж очень хотелось пригвоздить меня к батарее? — Ай, поскользнулась — и полетела, в истерику. — Да хоть на цепь сажай, но вот это, — Вася в грудь себя пальцами ткнула, — никогда не будет твоим. И это касается всех, кто тебя знает — они просто до дрожи в коленках боятся вякнуть, что ты придурок и сволочь. Думаешь, это больше, чем просто страх? — Кощей ожидал это, ждал, слушал Василису внимательно и глазами скользил по ее лицу, каждое слово слушал, и выдержка его раздражала Васю. Он хотел было ответить, но она продолжила добиваться своего: — У тебя нет никого, и тебя это злит. И слов моих не хватит, чтобы передать, как сильно я тебя ненавижу.       Дождался.       Наша взяла, а рыло в крови.       Молчал, перебирая услышанное. Все, что было до последнего пассажа про то, что у него никого нет, и это якобы очень его печалит, смазывалось, терялось на фоне этого дерьма. Чисто Васькин, сукин, прием — в душу по локоть забраться. Игра была равна — играли два говна.       Что ж, это было смело для бабы. Для его бабы. Он молчал, давая ей отдышаться и еще раз в головешке своей пропустить, че она там щас наболтала и стоило ли оно того.       Не сводя с нее глаз, протянул руку к окну, на котором холодело пиво, чтобы запить это дерьмо. Поморщился — и впрямь отрава гадюкина. Ладно-ладно, всем надо выговориться.       Он увидел, что веснушек на лице Василисы стало больше. Весна идет — весне дорогу.       — С облегчением? — взглянул ей прямо в глаза, своими не моргая. — От меня комментарии требуются?       Василиса молчала. Уж будь любезен — отвечай за поступки.       — Да, я жду, когда мои пацаны вернутся с деньгами от твоего папаши, — отрапортовал Кощей. — Да, я помню, что тот придурок хотел тебя выкупить у меня. — На этих словах его Василиса вздрогнула и нахмурилась, не решаясь вслух уточнить, кем этот человек был и почему он ею заинтересовался. Догадывалась. Кощей брови вскинул. — Рассказать тебе про него? — мысли ее прочел.       — Мне не интересно, — пробубнила Василиса и глаза отвела. Руки ее сложены были на груди, а плечи — напряжены. Ключицы — нежная лепнина, как на статуях. Прожилки на тонкой шее — беспокойные струны.       Они оба молчали. И проигрыватель, напуганный, молчал вместе с ними.       Василиса губы кусала, и кровь на языке отрезвляла.       — Как ты мог!.. — прошептала наконец, и слезы, хлынувшие из ее глаз безумных, защипали на вскрытых губах. — Пускай ты меня ненавидишь, но ты не можешь сидеть и думать, «продать или не продать человека». Это просто ужасно. Это низко и отвратительно, — лепетала она, уже не ругалась, а просто недоумевала, беспомощная перед всей этой гадостью. — Я раньше думала, что люди не делятся на плохих и хороших, но теперь мне совершенно ясно, что ты — плохой человек. И прицепился ты ко мне потому, что пока я это прощала, у тебя была надежда, что кто-то еще может тебя любить.       Запела лебедушка, умирающая у Кощея в руках. Тошнит от ее слов, он не понимает, зачем она все это говорит. На каком языке это: «как ты мог», «это просто ужасно», «плохой человек», «была надежда», «кто-то еще может тебя любить».       Не надо любить меня, Вася. Просто рядом будь — и все. Не ври, не глупи, не крысь, не молчи, не болей, не куксись. Просто… не уходи?       Конечно, ее в шок повергло предложение Родиона. Придурок. Надо ж было гадость такую сказать. Шел бы себе по своим делам вонючим, а не отсвечивал, но нет же, поинтересовался, гнида. Конечно, это расстроило девушку.       — А ты откуда знаешь, о чем я думал? — ухватился все-таки за соломинку.       — Знаю я, о чем ты думал, — огрызнулась она, морщась от слез. — Видела, как смотрел. Продал бы и отомстил так, что не стала с тобой. Просто жалко стало.       Отец коронками золотыми блеснул, позабавленный фразочкой в «Повести о детстве» Гладкова, и вслух зачитал:       — Как она, барыня, улещала-то: мужички, мужички! Опамятуйтесь! Беду на себя накличете… Мне вас жалко…       Палец указательный поднял кверху, мол, слушай, Костя, как хорошо сказано:       — Пожалел волк кобылу, — читает ему вслух, — оставил хвост да гриву.       И рассмеялся хрипло, дымом давясь.       Кощей, может, и не думал ничего такого делать, он просто хотел посмотреть на нее, как она попугается, начнет умолять и поймет наконец, что на улице, если никого за тобой не стоит, то ты просто расходный материал.       Но Василиса сделала вывод один, очень простой, в ее стиле, в добавку к остальным тем выводам, которыми обрастала персона Кощея в ее головешке. Стояла и плакала обо всем.       Кощей воздуха в легкие поглубже набрал, подступаясь к теме.       — Слушай, — он руку ладонью раскрытой протянул ей. — Признаю: тебе тяжело. У тебя есть все основания считать меня кем угодно, чем ты, Василек, и занимаешься с начала нашего с тобой знакомства. Но ты же знаешь, я просто...       Глаза Василисы, рыскающие по комнате убежище, как осьминоги ищут, куда спрятаться, вдруг на него обратились.       — Переборщил, — сказал он. Лишь бы сказать.       Василиса со смеху прыснула, а Кощей руку ее схватил, опять, удерживаясь словно за нее, уходящую от него, и добавил каким-то совсем другим голосом, очень тихо, будто чтобы самому не услышать:       — Я ни за что бы с тобой так не сделал. — Его самого передернуло от сказанного, злило Кощея, что докопалась она все-таки до него, и выплюнул следом: — Уж больно ты мне по душе пришлась.       И руку ее отпустил, почти отбросил, как гадость какую. На ладони его стыло тепло ее кожи.       Василиса увидела, что задела его все-таки, и наблюдать его реакцию было странно.       В конце концов, все это было действительно бредом: ни Родион со своим выкупом, ни деньги Лаврентьевские, ни прочая херота его не интересовала. Он ничего не делал ни вчера, ни сегодня. Он просто ждет, когда это кончится, как и она: пацаны, когда за вещами Васькиными заявились домой к Лаврентьевым, договорились, что каждый день будут возвращаться за обозначенной суммой, и Зинаида Михайловна заверила, что уже совсем скоро отдаст, что просят. И Кощей отпустит Василису. В этот раз — пожалуй, что навсегда. Не по любви, а по правилам. По любви отпустить не смог бы.       И стало Кощею так гадостно от всего, от правды, которую наговорила. Пусть рот с мылом помоет.       Сколько Вася его помнит, первой реакцией на негатив у него всегда была злоба — то ослепляющая вспышка, то навязчивое ворчание, то молчаливая месть. Расстраивался он обычно, когда совсем глубоко под кожу залезали ножичком поелозить, но это было так редко и так обескураживающе, что она понятия не имела, как реагировать, поэтому просто молчала. По большому счету, никто не хотел с этим связываться. Расстроенный Кощей — самый страшный, потому что тут уже ничего не сделаешь.       Он к окну подошел, чтобы форточку распахнуть и закурить. В хате уже хоть глаз выколи.       — А то, что ты там ещё наговорила… — подал, наконец, голос, ровный, обычный, каким говорил всегда, и спичкой чиркнул. — Вот это себе и оставь. На память. О себе я все знаю. О тебе — знаю тоже.       Василиса смотрела на него, не моргая, в растерянности сердитой и в ожидании любой реакции. А Кощей улыбнулся вдруг ласково и произнес обезоруживающе:       — Выздоравливай, золотко. — И с чувством чмокнул в воздухе образ ее в этой своей фамильярной, развязной манере, от которой воздух морозный, хлеставший в форточку, полыхнул стыдливо.       С Кощеем все ровно. Он курит, глядя в окно.       Больше никаких неверных решений. Ими и так уже — вся улица была до предела.