требуют наши сердца

Была бы Магдалиной раскаявшейся,

Тебе бы дали выжить!

Догвилль любит падших.

Пади же!

      Снег растаял быстро, как и положено, и снова на улице был потоп, а вода просачивалась в поношенные сапоги, которые приходилось просушивать по несколько раз в день у батареи. С домов свисали большие сосульки, и Зинаида Михайловна вспомнила, как однажды одна такая сосулина чуть не пробила голову Василисе, когда та была еще совсем малышкой.       Но это уже не имело значения.       Дома она забралась на табуретку, чтобы достать со стенки коробку с пряжей, где в пенале со спицами хранились остатки заветных купюр.       У Лаврентьевых вечно было то густо, то пусто: копить не умели, да и не с чего было, а заначка вся уходила Василисе в Москву на учебу. Евгений Николаевич, как бросил пить, денег стало в семье побольше, но из грязи в князи мало кто чистым мог вылезти — вот и отец Василисы не смог. Пропивал, а потом винил себя.       Заняв, где могла, Зинаида чувствовала себя униженной. Она надела очки и пересчитала несколько раз — тютелька в тютельку, пусть подавится. А когда Вася вернется, Зина решила, что больше не выпустит дочь из дома. Непутевая девка выросла. Больная на голову, что ли, и не понять, в кого такая… Чудом в Москве не вляпалась во что-то подобное — погибла бы там, точно погибла бы. Невдомек Зинаиде было, что зло поджидало за дверью их дома, уже давно.       Видела его пару раз, давно уже: провожал Василиску, портфельчик держал, обходительный весь такой, вежливый, сам кудрявый, щербатый, небрежно одетый, пацан пацанвой, а она — серьезная вся, сама себе на уме, с малых лет самостоятельная, неласковая, поцелуи с лица стирала, из объятий выпрыгивала, как из капкана. А этот — видимо, вызов какой-то чувствовал: и дверь ей придержит, и «Васенькой» окликнет, и пожелает хорошего, говорил «ну до завтра?», а она молчала.       — Ухажер завелся? — спросила тогда Зина дочку. — Как зовут хоть?       Василиса ответила «нет» — и на этом разговоры неудобные прекратились. На родительских собраниях о нем почти что не говорили — не приходил никто. Только раз отец заявился, видимо, после того, как хорошо попросили. Жуткий мужик. Явно без жены. Зачем позвали, не ясно не было никому — сидел он, слушал про Костика своего с видом суровым, сам все знал про него: и что «голова светлая», и что «не в то русло», и что «парень-то толковый», и что «управы на него не найти». А сам думал: голова, может, и светлая, да вот мысли в ней зреют темные.       Константин. Фамилия — прочерк. Отчество — похоронено.       — Я тебя, Костя, вижу насквозь, — сказал тогда он, пьяный, сыну. Смотрел на него, а у того — глаза наглые, бурные, жадные, будто светом напиться никак не могут, и хитрые, как у змеюки. Ворюга. — Но я тебе палки в колеса ставить не буду — ты решил уже все, — затянулся папиросиной, а у самого сердце отцовское не на месте. — Второй ряд сверху, третья по счету справа, — вспомнил он, наконец, кое-что важное. И замолчал.       Костя смотрел на отца, храбрился для вида, улыбался, думал, тот вообще озвереет, вернувшись из школы, где Кости не было уже неделю, подзатыльников понаставит, табуретку швырнет — по горбу прям, «горбатого могила исправит», да? Всякое было, батя тоже был не святой. Один раз показал Косте маленький ожог у себя на руке — один из многих, — и сказал, что это «от курева», мол, будешь смолить — будешь ходить с такими же украшениями, за каждую выкуренную.       — Ну, я откланиваюсь? — спросил Костя, дослушав папу. На губах — полуулыбка, а самому — страшно пиздец.       Потом уже, от любопытства, посмотрел на книжном шкафу второй ряд сверху, третью по счету справа: «Ф. М. Достоевский. Преступление и наказание».       Хмыкнул, семку щелкнув.       Вот таким был отец у Кощея. Лаврентьевы вообще ничего не знали про них, как и многие, с кем Костя учился в одном классе. А потом он — исчез вообще. Растворился — ни следа, ни намека. Улица засосала.       Одна Василиса знала, что случилось. Ни с кем не делилась, плакала, отговорки выдумывала. И когда он вернулся, уже другой какой-то, Зинаида его не сразу узнала. По улыбке вспомнила. Заподозрила что-то, но не стала спрашивать, испугалась, что ли, да и не ее это дело… Он-то, может, одет был и хорошо, по говору — грамотен, доброжелателен, по манерам — деликатен и вежлив, а по сути — тень вышагивала за ним, тяжелая, жуткая, собой все вокруг застилающая. Но мало ли в жизни бывает…       Зина купюры аккуратно свернула и, сняв очки, тихо всхлипнула, ладонью глаза прикрыв.       Перемены случаются. Кощей считает, не всем они на пользу идут, но себя с этой точки зрения не оценивал — принцип у него такой был: в себе не копаться — мало ли раскопаешь. Того, что знал о себе, ему было достаточно.       Он в кухне сидел, за поляной щедро накрытой, гостей пригласил — суть торжества Василисе была не известна, а она и не спрашивала. Конура его снова стала проходным двором. Василиса закрылась в комнате, не желая участвовать в мероприятии, в окно глядела, мечтая вырваться, чтобы не слышать разговоры эти дурные, урывками до нее доносившиеся. Она услышала, что все поменялось, и теперь на улице расстановка сил была другой уже. Они говорили тише, когда обсуждали что-то конкретное, говорили Кощею, и тот молчал, принимая к сведению, поспешных выводов не вынося. Если примет решение — об этом даже не скажет, просто начнется что-то, и все поймут.       Василиса уже выздоравливала — не сама, не без помощи. Накануне ей было совсем уже плохо: лежала в поту вся, губами пересохшими воздух хватая, потолок сверлила глазами влажными, лихорадочными, и бредила — по крайней мере, Кощей сказал ей, что она бредила. Он сам-то не сразу понял, че она там бормочет, тем более — с кем, а как прислушался — стало ясно, что сама уже Васька на ножки себя не поднимет.       Подошел к ней, руками в бока упершись, и глянул на нее сверху вниз. А она — на спине лежит, то сквозь него глядит, то закрывает глаза дрожащими веками. Кощей губы поджал — ну и дела… От нервов болячки все — говорено было сто раз, — а Василиса баба была нервная по натуре…       Он нагнулся, разглядывая поближе беднягу, и по щеке ее влажной похлопал вдруг.       — Васют, — позвал ее. — Васенька?       — Да? — отозвалась она, глаза распахнув. — Я задремала.       Кощей на корточки опустился подле нее и пальцем провел по ее щеке, чтобы волос прилипший убрать.       — Ты напомни, когда ты последний раз ела? — спросил он тихо, почти на ухо.       — Сегодня, — ответила Вася, глаза прикрыв снова, утомленная хворью.       Кощей отстранился, взглянув на нее косо.       — Что ты ела?       — Мама печенье передала с вареньем, сказала, что это — с прошлого года в гараже у папы закатанное стоит, мол, девать некуда, а мне это так не нравится, будто сами есть не хотят, а мне сбагрить можно… — запричитала Вася, а Кощей медленно перевел взгляд на сумку дорожную, которую пацаны приволокли на днях. Так вот варенья-печенья никакого он там не видел.       Ну и срань.       Кощей откашлялся:       — Я тебя понял, Вась.       Он исчез так же, как и появился: из ниоткуда. С улицы, из тюрьмы, из подворотни, из прошлого или из снов. А Васе мерещилась ее комната в общежитии, в Москве еще, когда в институте училась, было так тяжело, но в то же время варенье казалось таким вкусным тогда, совсем не таким, как в Казани, дома. Почему же она вернулась…       Бред ее отпустил уже на следующий день, когда она глаза распахнула и встретила очередное бледное утро в неволе. Разбудил ее шелест пакетов. Она вскочила на постели тут же, развернувшись, чтобы понять, откуда доносится звук, и увидела пожилую женщину, разгуливавшую по квартире.       Неужели смерть за ней все же пришла…       — Чего глаза вылупила? — подала голос старушка. — Я поесть тебе принесла — над картошкой надо дышать тебе, ясно?       Василиса раскрыла рот, пытаясь вымолвить хоть бы слово, а горло — аж съежилось все от боли, отказываясь говорить. Она с болью сглотнула.       — Бабуль, вы кто?       Женщина, сворачивая пополам пакет, выплыла из полутьмы проходной и в дверях комнаты встала. Седая и сгорбленная, шалькой обернутая, напоминала родную бабушку, которая уже почила.       — Как только температурка спадет у тебя — будем горчичники ставить, — сказала она, и Василиса увидела, что старушка почти беззубая полностью. — Рыбку, вон, ешь обязательно, над картошкой дыши — не маленькая уже, сама все знаешь. — Она в комнату вперевалочку проковыляла, чтобы оставить на тумбочке возле дивана градусник.       Василиса, не видевшая уже несколько дней никого из людей, кроме Кощея, глазами могла только хлопать.       — Бабуль, подожди-ка… — Она в спешке выпуталась из одеяла и, опустив ноги на пол, обнаружила, что на ней вязаные носки, не ее и не мамины. Что вообще происходит… Неважно уже! Она вскочила и подбежала к неизвестной, руки на плечи ей уложив, глазами по пять копеек в лицо старухи впиваясь. — Бабуль, тут дело такое… — затараторила Василиса хрипло, сквозь дерущую в горле боль. — Меня похитили, надо срочно уходить, понимаете? — смотрела на бабушку с надеждой такой отчаянной, не успев даже толком сообразить, как эта женщина в квартиру Кощея смогла войти. А старуха вдруг руки ее с такой силой смахнула, что Василиса отпрянула аж.       — У меня должок перед Костей — я его исполняю, понятно тебе, бесовка? — ощетинилась бабка. — Я его — еще вот таким знаю, — рукой морщинистой в воздухе показала рост мальчика. — И батька его знаю, а тебя — не знаю, — причитала женщина, с говором характерным, татарским. — Костя сказал, заболела ты, а у него — голяк. Поддерживаю его, понимаешь? Как могу, поддерживаю. Ему тяжело бывает, это вам — легко всем, а ему ничего никогда легко не давалось.       Василиса смотрела на женщину, не моргая, только рот раскрыв, и губы ее дрожали.       — Бабуля, вы с ума сошли?! — завопила она. — Он похитил меня! И вымогает деньги у моей семьи!       А бабка — пакетом свернутым ее шлепнула по руке, как муху.       — Чего ты орешь?! Чего разоралась?       Раскрасневшаяся от злости, Вася окинула старуху взглядом, а та — связку ключей, болтающуюся у нее на груди, ловко спрятала под вязаный свитерок.       — Открывайте дверь! — приказала Вася.       — Еще чего!       Василиса, как лань, подскочила к бабке, чтобы ключи сорвать у той с шеи, но бабуля оказалась не из робкого десятка — таких сильных старух еще поискать надо было… Неспроста она у Кощея на полставки небось работает.       — Ах ты засранка! — Рукой отбивалась от Васи и по лбу ей зарядила. Вася взвизгнула, за лицо схватившись, а старуха, еще минуту назад кандыбая со скрипом, улизнула в прихожую, где быстро скрылась за дверью. Василиса только и успела ручку дернуть, но та уже не поддалась — ключи повернулись, и дверь оказалась снова запертой. Ладонью треснула по глухой двери.       — Сама ты засранка!.. — прорычала Вася.       Как оказалось позже, бабулю звали Раисой — единственный человек в подъезде, который хоть «как-то» и «что-то» мог рассказать про Кощея, хату его охраняла от вторжений не тех людей. Кощей-то, по правилам, выписался из хаты уже давно, и менты особо не заявлялись, а из соседей — одна Раиса вот только и знала хозяев, «очень хорошие люди», да вот только не видела их давно уже, а сама докладывала все Костику, кто и когда ходил.       Перепсиховав и выкурив, несмотря на боль в горле, парочку сигарет, Василиса все же, как и было наказано ей Раисой, подогрела картошку в кастрюле и села дышать над ней, накрывшись одеялом. Чай пила с принесенным медом, много чая пила и плакала без конца. Потом слушала песни, читала книжки и ждала Кощея хоть с какими-то новостями из дома. Но тот молчал.       — Сказал же, — устремил он в нее глаза, — как только денежки приготовят — беги куда хочешь, — обрубил он ее вопросы.       О другом они уже и не говорили. В последний раз договорились на том, что он — полная сволочь, а она — сама виноватая в своих бедах дура.       Вот так Василиса и выздоровела. Кощей, как узнал, что она набросилась на бабу Раю, еще долго смеялся. Но прощение у старушки все-таки попросил.       Было ясно, что на Кощея пашет не только одна шпана. Василиса это замечала по разным людям, которые крутились вокруг него — это уже были люди другого калибра: либо он, еще будучи при Универсаме, стелил соломку на стороне, либо уже после того, как Адидас ему предъявил, начались процессы куда серьезнее, где детишкам не место.       День, когда Зинаида Михайловна, сказала, что готова отдать запрошенную сумму денег, выпал как раз на тот, когда Кощей собрал у себя нужных людей из ближайшего окружения.       Шайба стоял поодаль ребят, собравшихся вокруг Кощея, который с бутылкой пива в руках, курил, облокотившись на подоконник в кухне, и тот сразу понял, что за новости хоккеист принес.       — Че там? — головой кивнул.       — Слушай, там мамка этой уже готова обменивать, — доложил Шайба, и Кощей пиво отпил. — Мы как: сначала девку, потом — деньги? Или наоборот?       Парни, что были не в курсе, перекинулись гнилыми комментариями, и Кощей глазами их высек.       — А мы щас и спросим, — пожал плечами он.       Василиса, наткнувшаяся на занятную передачу по телевизору, вздрогнула, когда до нее донесся возглас Кощея, разрезавший пространство.       — Васют, дорогая, иди-ка сюда, золотце!       Она пульт схватила и вырубила громкость. Чего еще… Она услышала, что они продолжили что-то обсуждать, и закусила губу. Что, не наиздевался еще?       Набрав воздуха в легкие, она вышла в проходную и устремила взгляд в кухню, где все было заволочено сигаретным дымом, бормотало радио, а люди, наводнившие помещение, сквозь плывущий туман обратили глаза свои к ней.       Кощей откашлялся и с сигаретой в руке поманил к себе.       — Подойди, будь добра.       Один из парней покрутил колесико на приемнике, и радио с шипением переключилось на другую станцию. Остальные из уважения расступились, кто-то — вовсе вышел, в подъезд покурить с напарником. Василиса сопровождала их взглядом, полным еле скрываемого осуждения, и ей хотелось нахамить им всем, особенно тем, что как-то косо поглядывали на нее, но знала, что так нельзя — надо «прилично» вести себя.       — Ну я тебя поздравляю, — улыбнулся Кощей, отпивая пиво. — Ты как хочешь, тебя чтобы забрали или доставили, а?       Глаза ее, покрытые льдом, вдруг зажглись, и с сердца свалился груз последних дней томления взаперти.       Она в ответ улыбнулась — так же фальшиво, как он ей.       — А я ножками, — ответила она. А ему ее ответ — как по морде.       Он переменился в лице, сигаретой затягиваясь, потрепал за плечо пацана, сидевшего за столом, и попросил раздать карты. А к Василисе подошел вплотную, чтобы в лицо заглянуть ей.       — Поговорим? — спросил ее тихо.       Василиса глаза на нем задержала. Она могла идти собирать сумку, молча, без всякого. Уговор есть уговор. Но она снова уперлась в то, что не может молча уйти, не может оставить его просто так. Последнее, что она ему сказала, это было о том, что он ужасный человек, и имела на это полное право. Но она не могла оставить его с этим. К тому же, слово отпустить ее он сдержал, судя по всему. В деловом плане с ним было легче, подумала Василиса, не догадываясь, что и в деловом плане Кощей — не сахар.       — Ладно, — ответила она. Он взял ее за плечо и отвел из кухни в комнату, прикрыв дверь за собой. Во рту у него тлела сигарета, и весь он был — полный официоз. Неужели Василиса снова портит ему праздник?       Она принялась собирать пожитки, укладывая их в сумку, принесенную накануне его пацанами из дома ее. Боялась забыть что-нибудь, даже самую мелочь о себе нельзя было здесь оставлять. Она не хочет, сидя в поезде, вспомнить, что забыла у него дома заколку или зубную щетку.       Кощей следил за ее движениями, и руки ее — дрожали. Он выдохнул дым.       — Что, даже скучать не будешь?       Василиса, в руках держа полотенце с расческой, глянула на него, а тот усмехнулся. Конечно, будет. Будет скучать. Всегда скучала. Но она ничего не ответила, лишь продолжила собирать вещи.       Кощей, за последние пару дней переваривший с трудом гадость, которую она ему вывалила накануне, держал дистанцию до последнего, но глядя на то, что происходило у него перед носом, с досадой отмечал, как внутри него начинало клокотать все заново. Он смотрел, как она сапоги застегивает на похудевших ногах, и его мозг, закаленный и еще недостаточно пропитый, лихорадочно искал способы остановить это.       — Ты в Москву поедешь? — спросил вдруг Кощей с такой непринужденностью, будто ничего между ними и не было.       — А тебе какое дело, куда я поеду? — буркнула Василиса.       Кощей плечами пожал.       — Да, в общем-то, похую, если честно, — ответил он ей, и грубость ответа ее несколько обескуражила. — Просто ты тут недавно мне целую речь толкнула о том, кто я и что я, помнишь? — Последний крючок, последний — возможно, решающий, возможно, зацепит. — Так вот извольте, мадам, и о вас кое-что рассказать.       Василиса дернула замок на сумке и снова оглядела комнату в надежде, что ничего не забыла. Пожалуйста, пусть будет так, чтобы она по-настоящему ничего не оставила здесь. Слова Кощея — цепляли ее, царапали, но пока что не могли ухватить, и она понимала, что надо бежать как можно скорее, пока он не завел ни себя, ни ее.       — Ты совершаешь ошибку, которую совершают все, — продолжал, не дождавшись разрешения, Кощей. — Ты думаешь, будет лучше. А лучше — это именно как? Вопрос простой.       Не простой. Это был паук, который начинал вить паутину.       — А тебе и не дано этого знать.       — Ну так ты просвети меня, Вась, может, я чего-то не знаю, — Кощей затушил сигарету в пепельнице и отряхнул руки. — А если сама не знаешь, то к чему вообще этот базар был о том, что такое хорошо, а что такое — плохо, а? — Он начинал заводиться, не отпускали ее слова последние, хотел обыграть в свою пользу, оправдать себя перед ней. — Если ты думаешь, что там, куда ты собралась, будет легко и все в шоколаде, или че ты себе там надумала, то я тебя расстрою, — паузу выдержал. — Всем насрать на всех, Вася. И на тебя всем насрать. У всех один интерес — поиметь, наебать и слить. И большая удача, если есть хоть один человек в твоей жизни, который примет и обогреет, накормит и спать уложит, когда все остальные с прогиба кинут. Счастье, когда есть, кому порвать за тебя, если надо вдруг.       Василиса застыла с сумкой, через плечо перекинутой, и старалась не смотреть на Кощея, не слушать его, а его это злило — теперь он стучался в закрытую дверь.       — Я все это уже слышала.       — Ну тогда знаешь, что съебись от меня хоть на другую планету — загнешься там нехуй делать. Ручку никто не протянет, за глаза красивые по голове не погладят — по кругу пустят и хорошо, если в покое оставят. А вернуться уже не сможешь, потому что улица помнит и не прощает.       О, нет…       Василиса глаза прикрыла, прячась от Кощея и его слов.       Улица. Проклятая улица. Филиал ада, открытый в Казани, и Кощей заправлял одной из точек.       Кощей терял над собой контроль, а сейчас этого делать было нельзя. Когда пытаешься контролировать другого, держи в руках себя, прежде всего.       Он помолчал, давая себе и Василисе время остыть, чтобы прощание их не завершилось обычной, настахеревшей склокой.       — Ты давно уже в обороте, и ты это знаешь, и знаешь, что делают с теми, кто из оборота выходит. Вот и все, что ты знаешь, — закончил он, выровняв голос. — Никакого «лучше» и никакого «там». Тяжело тебе было одной там, не вывозила, знаю, но что ж ты замуж не вышла тогда там, Вася? — Хороший вопрос! — За святого кого-нибудь, а?       Василиса, стоя с сумкой на плече, вдруг руку над лицом завела и накрыла ладонью глаза, из которых хлынули слезы. Если ему ее слез на прощанье хватит напиться, то пусть будет так. А он голову склонил набок, с головы до ног ее взглядом смерив, и голос понизил:       — Вот ты плачешь, а ведь ничего ещё даже не произошло.       — Ты просто бесишься, что я валю — вот и все, — ответила Василиса прямо. — Ты со всеми так делаешь — кошмаришь их, чтобы под твою дудку плясали.       — Да обо мне все понятно, — отплюнулся он. — Давай о тебе. Раз уж собралась уходить, значит, все продумала хорошо. Работу, может, нашла уже там, где кисельные берега, хату какую-то… — накидывал он. — Только не конуру с клопами.       — Лучше конура с клопами, чем торчать тут с тобой и смотреть, как ты бошки крошишь и от наркоты дохнешь…       — Так а кто сказал, что я дохну? А люди-то че, жалко тебе их, что ли?       Сам себе врет. Он, если не бросит свое пристрастие к ханке, которое вынес уже откинувшись с кичи, время начнет стремительнее мотать против него. Кощей мог бы бросить — он многое мог бы бросить, он многое уже бросил. Василису он тоже мог бросить. А люди — вот ему их не жалко. Одну Василису, бывало, жалел.       Ей-то ответить и было нечего, как обычно.       — Я просто знаю, что так нельзя.       Вот она просто знает. Эти люди, которые просто знают, — Кощей никогда их не понимал, отказывается понимать эту чушь. Им сказали — они теперь знают, еще и других учат.       Наблюдай и смотри, слушай, но не внимай, тебе все дали — осталось только воспользоваться, чтобы выход найти, выбиться, как цветочек из-под асфальта — вот они, знания, которые приобретаются на улице, добываются умом или силой, зубами выгрызаются, самые тяжелые и поэтому самые ценные знания.       У Василисы были свои какие-то знания.       Кощей и раньше ощущал эту разницу между собой и ней — разницу, что была размером с пропасть, над которой протянут канат был, по которому они то навстречу друг к другу шли, то на месте стояли, каждый на своей стороне, ручкой помахивая издалека (неужели теперь на прощание?).       Кощей моргнул, с отвращением вырвав себя из наваждения.       Уговор есть уговор.       — Хотя знаешь, с другой стороны, это тоже какой-никакой урок, — произнес он вдруг. — Главное — выучить хорошо. Может, ценить начнёшь то, что в наличии, — он пошарил рукой в пиджаке и выудил из кармана свернутые купюры, которые за Василиску ему принесли, и ей в руку вложил. — Держи вот, тебе нужнее. — Специально так сделал, типа, деньги не взял даже, отпустил просто так, чтобы сгрызла себя от боли потом. И ладонями голову ее схватил, пальцы зарыв в золото на прощанье. В глаза заглянул ей. — В общем. Благословляю тебя на путь истинный, как говорится. Будь счастлива, а главное — невредима. — И в лоб ее чмокнул, а она — аж вся в лед обратилась. — Ну давай, лети, куда ты там собралась.       Василиса пальцы его с лица соскребла, дрожа вся от затопивших сердце слез. Добивал он ее, добивал. Да все не добьет никак. Для такой идиотки она и впрямь чересчур живуча. Накинула пальто свое и платок повязала вокруг шеи.       Надо идти, и она пошла, и чем больше шагов ее отделяло от Кощея, тем быстрее подстегивало ее бежать. Она дернула ручку на входной двери, и та поддалась, выпуская в подъезд, на волю, от него. Василиса не поверила, что конец наступил. Неужели все...       — Лети! — бросил Кощей ей в спину, подталкивая. — Лети, Васенька-а-а!       Она выпорхнула, одни перья золотые рассыпав, гаснущие перед ним; золото, рассыпанное в труху. Он смотрел, не моргая, на дверь, оставшуюся открытой, приглашая в полумрак подъезда, догнать, схватить, вернуть, и головой повел, скривившись.       Никогда больше, не он. Не ее.       Василиса почти бежала по улице, не веря своему счастью. Небо над оттаявшей Казанью было безоблачным, почти весенним, и сапоги все были мокрые от талой воды, затопившей улицу. Отплакалось.       Солнце, лениво закатывающееся за дома-коробки, еще отражалось в лужах, в окнах и в ее волосах, блестело слезами на ее лице. Все будет хорошо теперь. Они даже почти не поссорились.       Игла скользнула под кожу — лучше, чем когда лезет под кожу кто-то другой, — и испустила противоядие от всего, что накопилось в Кощее, вся эта дрянь, от которой он должен беречь себя: сожаление, нежность, вина, злоба, тоска, ненависть, боль. Все вот это человеческое дерьмо, непереносимое и презираемое Кощеем. Противоядие от любви. Нащупал пальцем заживающее подреберье — все заживет, не тревожить если.       Василиса убедилась, что отец по-прежнему квасит у себя в гараже, затем проследила, как мать вернулась домой с работы и тихонько постучалась в квартиру.       — Вася!.. — ахнула Зинаида. Схватила дочь за голову русую и к груди, содрогающейся от рыданий, прижала.       — Мама, я ненадолго, — ответила Василиса.       Женщина зажала лицо дочери в руках и заглянула в глаза ей:       — Что значит «ненадолго»?       — Я за документами. — Увернувшись от маминых рук, Василиса, не разуваясь, проследовала в свою комнату, чтобы достать из ящика портмоне с паспортом, документами и последней зарплатой, которые ей понадобятся, чтобы покинуть Казань навсегда.       — Василиса, что происходит?! — потребовала Зина. — Я не пущу тебя!.. — встала на пути дочери, заслоняя выход из комнаты.       — Мама, мне правда надо уехать отсюда, — взмолилась Василиса. — Я поеду в Москву, я решила так.       Зинаида встрепенулась:       — Это из-за него?!       «Нет, это я так решила!» — надорвалось внутри нее, эта запертая, пока что сдерживаемая из последних сил безысходная злость. На кого?       Василиса в кармане рукой пошарила.       — Вот эти деньги! — встряхнула купюрами. — Тебе вернуть их?!       Зинаида Михайловна, ничего не понимая, глазами хлопала, глядя то на купюры в руках дочери, то в глаза ей, чужие, далекие, и сердце материнское исходило кровью. Это было за гранью ее понимания. Зачем все это было? Почему он вернул эти деньги Васе?       — Отпусти меня, — прошептала Вася. — Отпусти хоть ты!       Мать продолжала заслонять собой дверь, не в силах двинуться с места. Смотрела на дочь — прежняя, прежняя Вася, вроде бы та же, а неузнаваема, потеряна, утрачена. Они так долго ждали ее из Москвы, уговаривали, обещали помочь…       Зинаида вздохнула в улыбке, пытаясь подкупить Василису успокоиться, вернуться, остаться.       — Вася, ну что ты… — Руку протянула к лицу дочери, проверить лоб, не в горячке ли та, но Василиса руку матери оттолкнула и выскользнула из комнаты. — Вася! — закричала мать, ринувшись за дочерью, но не догнав — одна коса русая блеснула на прощанье. — Посмотри, на кого ты похожа стала! — На кого же? На кого-то другого, чужого. — Ты с ума сошла!.. — кричала Зинаида в подъезд, вслед уносящейся дочери вон — стук каблуков, отскакивая от стен подъезда, возвращался матери ударами под дых. — Это он тебя свел с ума!.. Ты с ума сошла!       Опустошенное сердце Кощея — распахнутая клетка, которую нужно закрыть, а ключ выбросить вон. Кровь разодранных крыльев стекает по прутьям, на них — все еще стынет тепло ее пальцев.       В руках у него — две карты. Пацаны смотрят на него, пытаясь предугадать, но они никогда не разгадают, он останется для них Кощеем, у которого все под контролем, загадка без разгадки, безымянная константа — вот, почему они здесь, а не потому, что боятся или что-то еще, Василиса.       Шайба решается выложить даму, которую Кощей бьет королем, и у него в руке последняя карта — пиковый туз.       Игра окончена.       Ходи, не ходи — не уйдешь.       Сейчас они поиграют, выпьют, закусят, посовещаются, затем — на базу. Все по-прежнему, а это — уже не плохо, правда?       Ему нужна девушка, хорошая, чтобы жениться. Такая, чтобы сговорчивая была. Не слишком умная, тем более — не замороченная, как кое-кто.       Сумку — через плечо, платок — с шеи вон, и задышалось вдруг так легко опьяняющим воздухом наступающей весны. Василиса чувствовала, что все хорошо теперь будет.       Это был удивительный день. Переломный во многом у многих. Обряд перехода. У Кинопленки в тот день тоже был праздник — День рождения Старшего. Беликов зарекся жене не пить и держался уже почти целый месяц — отличные показатели! Торжество перенесли на вечер, а утром он съел вкусный завтрак, обед пропустил, занятый делом, а ближе к вечеру, когда день приближался к своей кульминации, к своему концу, разыгравшийся аппетит ему не давал покоя уже.       Родион медленно пробирался на своей машине по дворам за прекрасной незнакомкой, в душу ему запавшей совсем недавно. Его смутило все с самого начала: то, что Кощей, вор и мошенник, вдруг занялся рэкетом — не совсем его профиль; и то, что вышла она от него, по итогу, сама на своих двоих — это тоже какая-то муть.       В любом случае, он был рад ее видеть снова.       — Куда путь держишь, кисуль?       Опьяненная планами о поездке и вдохновленная, Василиса вздрогнула, обнаружив подле себя ползущий автомобиль с человеком, лицо которого отразилось у нее в голове воспоминанием о том ужасном дне.       Она сумку поправила на плече. Она могла бы сказать ему что-то вроде «не твое дело», но имело ли это смысл…       — Слушай, — Беликов выглянул из окна, свесив руку. — Ты Кощеева ведь?       О боже.       — Нет.       Неправильно.       — А-а… — протянул Родион, скользнув языком по губе подбитой. — Не с ним ты… А с кем тогда?       Вася все же взглянула на него, на Старшего Кинопленки, и увидела обычного молодого мужчину, с виду очень благополучного, разве что губа у него еще не зажила, но мало ли в жизни бывает…       — С кем надо, — коротко ответила Вася.       Неправильно. Надо было ответить, с кем.       — Да я познакомиться просто хочу, — честно ответил Беликов, посмеиваясь, жвачку во рту перемалывая. — Понравилась ты мне, еще тогда.       Василиса остановилась, глаза прикрыв. Тихо, Вася, тихо. День хороший, но не самый лучший, чтобы Старших посылать в далекое пешее.       — Слушай, отвали, — сказала ему, глазами колючими смерив, а Беликова такое лишь раззадоривает. Он улыбался, оглядывая девушку с головы до ног, и видел породистую собачку, потерявшую дорогу домой, повалявшуюся уже в мусорке с другими дворняжками.       Обратно пути не будет уже, нюх забыл дорогу домой. Родион жвачку выплюнул.       — Невежливо, — произнес он. Взгляд Василисы снова привлекло кольцо у него на безымянном пальце — обручальное, из хорошего золота, сверкающее в лучах уходящего солнца. Родион поглядел на небо, наслаждаясь ветерком. Белик — кличка у него была. Уважаемый человек, но едва ли любимый, особенно среди Старших. — Кощей наказал передать тебе кое-что, — произнес он вдруг, и лицо Василисы, застывшее в недовольстве, дрогнуло. — Когда будешь уходить, — добавил красноречиво он.       — А ты тут вообще причем? — задала резонный вопрос она.       Беликов остановил машину и пошарился в бардачке, откуда достал сверток газетный — тот самый, который один из пацанов Кощея еще при ней передал ему. А в свертке был пистолет.       — На всякий случай, — сказал он, вылезая из машины, и теперь она могла видеть его в полный рост. — От всяких гадов.       Василиса смотрела на сверток в его руке, и голова ее не вмещала всего, что таилось в действиях этого человека.       — Ну так ты передай Кощею, что я в людей не стреляю, — пробормотала она.       Беликов плечами пожал.       — А кто тебя стрелять просит? — произнес он. — С ним просто спокойнее, — протягивал ей. — Да и люди вокруг дружелюбнее сразу делаются, а то сама знаешь, народ на улице злой.       Она на него посмотрела и снова увидела эти глаза — голубые такие, но едва ли чистые, похожие на акварель, в которую попала черная капля, загрязнившая и попортившая.       Василиса, может, и дура, но тупой не была. Такие вещи — вот так, чтобы оружие принять от кого-то, — это ж не просто подарок на память… А если этот пистолет уже выпустил пулю в кого-то?       Боже, о чем вообще речь…       Она вспомнила, как Кощей отзывался о Старшем Кинопленки, и отбросила все сомнения.       — Убери это и не лезь ко мне.       И тут Беликов улыбнулся во все свои тридцать два, снова языком скользнув по губе подбитой, с которой кровь просочилась ему в рот.       — Честно, думал, ты тупее, — сказал он. — У Кощея всегда бабы тупые были.       А…       Теперь стало ясно.       Крадущийся и высматривающий, мимикрирующий и вынюхивающий, кругами выхаживающий, он принял, наконец, решение, и решение то было — атаковать. Отомстить за что-то — Кощею, получается, да? Отомстить ему дело было не самое легкое — у того болевые точки были забронированы так, чтобы ни одна тварь не пролезла, но Беликов, наконец, выяснил.       Василиса — вроде бы. Подруга детства — улица нашептала. Сдала с потрохами.

Или все люди големы,

или повсюду Догвилли.

Ты гордая,

тебя угробили.

      Кощей не любил его, и это было взаимно, но значения не имело — оба друг друга знали давно, знали достаточно, чтобы не лезть на рожон, и пытались сойтись на чем-то нейтральном, но все портилось, портилось из-за вот этой вот Беликовской гнили.       В последний раз, когда они пытались уладить вопрос в совместном режиме, вся улица уже знала, что Кощей — больше не про Универсам, не про прежний Универсам. При нем нарастала банда другого склада. Перемены всегда шли Кощею на пользу, даже самые страшные — их требуют наши сердца. Красное солнце сгорает дотла, день догорает с ним — на пылающий город падает тень.       Пистолет уперся дулом холодным в висок — это значит, надо молчать.       В машине у него пахло кожей, моторным маслом и мятой — наверное, та же «Звездочка», которой он мазал переносицу от непроходящего насморка, либо жвачка, перебивающая крепкие сигареты. Кассет с музыкой у него не было, поэтому он выкрутил встроенное радио на полную катушку, и на радио вживую исполнял Цой — песня, которая у всех на слуху, запечатает в Василисе сегодняшний день навечно. Эта схема проста, и больше нет ничего — все находится в нас.       Она девственницей не была, у нее был уже человек — один, только один, и тот, кто сейчас вторгался в эту тайну, с кайфом ее разгадывал; садистское любопытство, был ли еще у нее кто-нибудь, кроме одного.       Может, поэтому никогда у нее не доходило больше ни с кем до этого? Она говорила, что у нее никого не было никогда, чтобы не спрашивали о нем, но спотыкалась о ложь и убегала.       Но теперь все будет иначе. Наверное, она больше ни с кем не будет. Точно не будет. Отвращение, взрастающее в ней, словно плесень в запертом, плохо освещенном, влажном закутке; ростки мяты, пробивавшие окровавленный асфальт, да? Ему нравилось выходить до конца, чтобы вернуться до основания — дальше, чем можно, глубже, чем дно, на котором она рассыпалась.       Спертый воздух заканчивал обслуживать легкие — ей показалось, она больше не может дышать. Дуло пистолета скользит по вспотевшему, пульсирующему виску — почему бы не нажать на курок? Если пистолет холостой, это будет разочарованием.       Зажать курок, спустить и всадить пулю ей в голову тупую, чтобы не дожила до весны. Лучше, если это сделает кто-то за тебя, чем самой, как это делают женщины после такого.       Но Василиса свободна, и у нее есть выбор хотя бы какой-то, пускай и ограниченный, но выбор у нее есть. Это еще одна разгадка одной тайны, почему с Кощеем ее связало — он не давал ей выбора, почти никогда. Потому что выбирать надо уметь, а если не умеешь, оставь это тому, кто не боится потом расплаты: выбирая одно, лишаешься другого — он это хорошо понимал, хотя понял это не сразу.       И Кощея все же подгрызало сомнение, что этот урок он усвоил хотя бы на тройку, учитывая события последних недель.       Но он тоже сделал выбор. И рассчитывал, что расплата окажется ему по карману. Расплата за отпущенную Василису.       Она пришла в себя, когда ее вырвало на лавке, на которую Родион ее усадил, с издевательской заботой поправив сумку дорожную на плече. Пожелал ей удачи и все-таки пожурил, что наврала она ему о том, что свободна.