больше снегопада в Казани не было

      Марату приснился Вова. Ему многое снилось — он вообще стал плохо спать: то ворочался полночи, то вздрагивал ни свет ни заря весь в противном липком поту, то шатался по дому, раздражая родителей. А иногда и просто тупо смотрел в потолок.       Но в ту ночь ему приснился брат. Будто они решили домой не идти, а взяли картонки и начали кататься на горке. От Вовы пахло сигаретами и улицей, и Маратика завораживало смотреть, как он чиркает спичкой и с наслаждением закуривает, пускает кольца из дыма и пара.       — Че, перекур? — говорил Адидас, подмигивая Марату, ведь знал же, что скорлупе курить нельзя, но все равно звал на перекур.       Вова был папиным, Марат — маминым.       Наверное, причина вся крылась в Фантике, который пришел к Марату вчера. Марат был не рад Кириллу, но впустил его, потому что мама обрадовалась: в последнее время к Марату совсем никто не захаживал, а сам он никуда не ходил, после школы возвращался домой, закрывался у себя и лежал на кровати, отвернувшись к стенке.       — Как раз ужинать собирались! — сказала Диляра, согревая нежной, но такой беспомощной улыбкой. Диляра ничем не могла помочь сыну, она могла только оберегать выхолощенный суворовский быт, который трещал по швам. Марат не ждал от матери понимания, ему хватало ее всепрощающей любви, но иногда ему так отчаянно хотелось рассказать ей все-все-все, да вот только не поймет матушка, испугается, спрячется в кокон притворного благополучия.       Они сели за стол, но есть совсем не хотелось. О чем говорить, они тоже не знали. Кирилл неловко сочувствовал Марату, сказал, что узнал о смерти Адидаса. Марат молчал, отвлекаясь на то, как горячий суп обжигал язык, отчего тот немел. Дабы заполнить ту пропасть, над которой раньше был протянут между ними мост под названием «Универсам», Кирилл пытался вести разговоры пространные, рассуждал, спрашивал и, получая односложные ответы, подхватывал их, развивая тему, которая, во концове, все равно сводилась улице. Когда он говорил об улице и пацанах, его глаза, затравленные и беспокойные, начинали одержимо блестеть. Но Марата это не интересовало. Он не хотел этим интересоваться. Он хлебал жирный суп, вылавливая ложкой в нем клецки да куски курицы, и всем своим видом демонстрировал утомленное равнодушие к рассказам Фантика.       — Старшего Кинопленки вальнули, — сказал Кирилл, глянув на Суворова в ожидании увидеть реакцию.       Марат поперхнулся, давясь услышанным, и отломил кусок хлеба. Бред какой. Ну, вальнули и вальнули.       В голове, затянутой тяжелым мутным туманом, вдруг затрещали шестеренки, запуская старый добрый механизм: Кинопленка. Старший. Вальнули.       Марат скривился:       — Этого, что ли?       — Ну я и говорю: кабздец, — шепнул Фантик, оглянувшись через плечо. Марат вперил свои черные зорьки в пустоту перед собой, кладя ложку с супом в рот. — Я как узнал — сразу думать давай, а что это за беспредел-то творится, раньше вроде западло было опускаться до такого… — тараторил Фантик. Да, западло было. Смерть — вообще западло. Марат посмотрел, наконец, на Кирилла.       — Известно, кто?       Кирилл фыркнул:       — Да в душе не имею.       Фуфел. Деловой прямо такой, ты смотри на него… Его харчками еще вчера загасили, а он, вон, сидит, самый проинформированный… Звездит же. Да кто бы с ним разговаривать стал! А Марат-то, по сути, сам ушёл, отбился и никого не спрашивал, а этого — за дело.       — Слышь, — Марат глянул на Кирилла снова, уже с претензией. — А ты откуда знаешь? Ну… про Кинопленку.       — Пацаны сказали, — ответил он. — Наши.       — Ты не пацан больше, — отрезал Суворов.       — Да никто уже не пацан, — отозвался Фантик. — Если так посмотреть… Я ж не спорю, что накосячил жестко. Но универсамовских и так больше нет.       — «Накосячил»? — Марат вскинул брови. В животе у него, уже несколько дней отказывающемся от любой еды, вдруг снова закрутило. Накосячил. Вот уж кому Маратик завидует, так это вот этим вот Фантикам, в чьих котелках всегда есть способ успокоить их нежную совесть и отмазать себя от любого косяка. Подумаешь, человек скопытился по твоей вине — ну, не ты же его запинал до смерти, так? Да и девчонку никто не толкал с окна — сама решила, поделом вафлерше. — Ты это так называешь?       Да.       Еще как накосячил.       Фантик потупил взгляд. Может, в его котелке и был этот гаденький голосок, оправдывающий его, но он был такой слабенький, по правде говоря, уж не подстать всему тому, что ему пришлось выслушать в тот день, когда его отшивали и он, заплеванный, с порезанным лбом и горьким чувством вины, плелся домой, а потом разревелся, просто как девка, в своем подъезде.       Не поймет его Маратик, и в глаза ему он смотреть не хотел хотел — черные и горячие.       — Я не для этого же пришел, — сказал тихо он.       — А для чего?       — Поддержать тебя. У тебя брат погиб.       Марат не ответил. Погиб, да… В Афгане не погиб, а тут погиб. Может, и не стоило Вове возвращаться оттуда. А, впрочем, какая разница, где уснуть: в горячих песках или в казанском снегу. Все равно: что там, что тут он для Марата — герой.       — Иди домой, — сказал Марат глухо. Он отхлебнул чай, и тот отдал горечью. Зря ты пришел, Кирилл. Марату хотелось выгнать Фантика вместе со всеми призраками, которых он привел за ручку. Может, призрак Вовы и не покидал суворовскую квартиру, со вкусом обставленную и вылизанную до лоска. Ему хотелось и пианино, на котором Андрюша играл, выбросить к чертовой бабушке.       Кирилл уставился на Марата.       — Да я же это, — растерялся он, — поддержать хотел...       — Себя поддержи.       Все дохли, как мухи. Дохли и дохли. Путались в паутине, и паук их хватал, тянул своими лапками загребущими, пока они дергались в попытке вырваться. Марат нахмурился, вспомнив паука на плече Кощея. У Андрюши, когда тот откинется, наверное, тоже такие партаки будут. Еще один фуфел. У Вовы были другие наколки — армейские, — но и те таили в себе какую-то червоточину.       Прогнав Фантика, он надеялся, что в следующий раз, когда птичка на хвосте принесет еще какую-то весточку, у него хватит воли прогнать и эту птичку. И следующую. И следующую… Их было так много.       Он продолжал ходить в школу, а в Комсомоле оставался чисто номинально — ему это было противно до скрежета в зубах. Он вроде держался, иногда даже доставал из портфеля этот долбанный красный галстук, весь засаленный и помятый, и завязывал его вокруг шеи — хоть кислород себе перекрывай. Он вспоминал Айгуль, отчего кислорода действительно не хватало, но и к этому привыкаешь. Он даже рисовал эти дурацкие плакаты для мероприятий — получалось ужасно, потому что души в этом не было. В конце концов, он все же подрался с одним комсомольцем, из-за чего Маратика по итогу и из Комсомола выперли. То, что его еще не выперли из школы, заслуга чисто батька, который «задолбался на коленях ползать» в кабинете директора.       На уроках английского Марат не появлялся. Он курил в туалете и всячески пережидал, когда каторга кончится, чтобы уйти домой, где закроется в комнате и снова будет лежать.       — Почему ты не ходишь на английский? — спросил папа за столом. — Английский надо учить.       Эти тугие застолья петлей висели у него на шее, как у дворового барбоса, которого якобы должна усмирить цепь. Папа стал есть на порядок больше, врачи сказали, что пить ему больше нельзя — для сердца вредно, и Суворов, конечно, зарекся не пить. На работе разве что держал на всякий пожарный бутылку киргизского коньяка под столом.       — Буду ходить, — ответил сухо Марат.       Отца настораживали перемены в сыне, но он предпочитал думать, что тот взялся за ум. Одна Диляра порой поглядывала на Марата с грустью в глазах, а отец ворчал: «не жалей его».       — Молодец, — кивнул он.       Марат курил в туалете, сидя на полу и привалившись спиной к прохладному бледному кафелю. Все было бледным, тусклым, словно выцветший снимок. Даже снег на улице не был белым — он был серым, мутным и усталым.       Английский надо учить. Марат подгреб к себе худой портфель, на дне которого валялись тупые карандаши и одна засохшая ручка, несколько мятых засаленных тетрадок и заплесневелая булка. Он был этим портфелем — в нем тоже все было скомкано, затуплено, иссохшее и сгнившее. Зажав сигарету саднящими губами, он принялся рассматривать тетрадь по английскому, который ему не давался хоть убей. Марат успел исписать всего три страницы, и на третьей была домашка, которую помог ему сделать Пальто — чтоб его черти драли, — а внизу под каракулями красовалась пятерка, гордая в своей аккуратности на фоне всего пиздеца, что творился в тетрадке.       Марат давно не видел Василису Евгеньевну. Он пытался спросить у учителей, где она, но ему не отвечали.       Улица засосала.

На свете смерти нет:

Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят.

Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком.

      Шум воды уносил с собой все ее мысли в слив и по трубам вон. Ей хотелось бы, чтобы вода унесла и ее, чтобы больше не быть здесь, не терпеть саму себя, глядя ему в глаза. Кощею это чувство знакомо — он, как встретился с ней после этой их долгой разлуки, понял, что смотреть ей в глаза скорее не может, чем не хочет. Да и зачем все это? Он не ждал, что они задушат друг друга в объятьях при встрече. Просто задушат. Он больше не тот неотесанный кудрявый пацан с папиросиной Беломора за ухом и дурным сердечком — вся эта сопливая уличная романтика быстро стухла, когда небо в клеточку стало, и идеалы, которые двигали в свое время его поколением, тоже забуксовали. Они все были романтиками — это легко, когда ты жив, здоров и на воле. Но он уже обтесался. И романтика была у него другая.       Кощей убежден был, что он единственный обладал даром и правом любить ее. Она знает о нем больше, чем кто-либо из ныне живущих. Вот и он теперь знал о ней то, чего она больше никому никогда не расскажет.       Она открыла шкафчик у зеркала и достала ножницы, чуть заржавевшие, но острые. Как только золотистая прядь с хрустом была отрезана, пути назад не было. Мама говорила, что волосы носят в себе энергию, поэтому нужно регулярно срезать кончики, чтобы волосы лучше росли, а энергия обновлялась. Тогда Василиса безжалостно срезала волосы до плеч и выбросила их в мусорное ведро на кухне.       Кощей, когда увидел ее, не сразу заметил разницу, лишь тревожное чувство чуть тронуло гладь его привычного безразличия, но когда присмотрелся — аж сердечко захолонуло. Он медленно выдохнул, выпуская клубы белого дыма.       — Ты че натворила? — спросил он мрачно, и Василиса глянула на него. Он увидел, что ей тоже страшно. — Ну такая красота была... — Кос-то таких ни у кого и не видел больше, и первое, о чем он думает, когда вспоминает ее, это ее волосы до самого пояса, чуть волнистые, ниспадающие по белым плечам и рукам, как шалька, сплетенная из золотого шелка.       Василиса пожала плечами. Сказала, что захотелось. И ничего не поделаешь. Кощей посмотрел на нее, посмотрел, как на диво дивное, и руку протянул, чтобы пальцами провести по обрубленным шелковистым кончикам. Он зацокал укоризненно.       — Ты смотри… — пробурчал он. Ее лицо мгновенно запылало, и она поспешила отвернуться. Кощей перехватил ее подбородок. — Ну дай посмотрю на личико!       — Все!.. — воскликнула Вася, уворачиваясь. — Не нравится — не смотри.       — Вы гляньте: ну что за модель… - принялся он нахваливать, похохатывая под нос.       — Иди ты… — ворчала Вася, и без того перепуганная переменами во внешности. Он улыбался и язвил, говорил, мол, может, и ему сменить имидж, а Василиса отвечала, что он неотразим как есть.       Он видел, что она храбрилась, но, когда вытряхивал пепельницу, смотрел на ее срезанные золотые локоны в мусорном ведре, и злое, отравляющее чувство, как густая тьма, заполняло его чахлое сердце.       Вечером он отсчитал долю Синему и Шайбе, а также распорядился, сколько и кому из пацанов раздать. Толя пошел к супруге, которая все никак не может сделать ему сына или дочку, а Шайба вернулся к матери домой, заболевшей, пока он чалился, катарактой. Толя хотел сына, а Шайба хотел отвезти мать к врачам в Москву. Кощей привык ничего ни для себя, ни для других не хотеть. Им двигали только простые мотивы, самые низменные, тупые и безотказно рабочие. В будущее он не заглядывал уже давненько. Уличная жизнь была слишком непредсказуемой.       Все пацаны так много делали для своих, что Кощей ощущал себя иногда не в своей тарелке. Они привыкли, что Кощей как будто недопонимает их потребность рано или поздно, после всех скитаний и гулянок, возвращаться домой, к своим. То он говорил, мол, мама — это святое, то говорил: «Ну-ка сядь! Подождёт твоя мамка, не обломается».       А вот брак для него был чем-то совсем запредельным. Синий, не в пример Кощею, успел жениться до того, как присесть на кичу, и женушка его, Сонечка, исправно навещала Толяна, передачки носила, целовала и плакала горько.       Кощей переспал с ней в итоге, но чем черт не шутит. У неё в башке в связи с этим помутилось малехо, переживала так на эту тему, а сама оставить в покое его не могла. Синий через два года вышел, и Софья стала Кощея гаситься как только может. Толя благодарен будет по гроб, что пацаны его и его супругу не бросили — считай, если бы не они, то совсем было бы худо. Потому что друг познается в беде.       Но Кощей тоже хотел жениться — больше не для себя, а для красоты, хотел себе жену — красивую, сговорчивую и не шибко умную. Навидался он уже умниц — один зарез от них, хитровыебанных, хоть в петлю лезь. Но и девки попроще у него не задерживались — он менял их и путал, с ними было так просто, что рано или поздно становилось скучно. Иногда он для разнообразия их бросал, но со временем и это наскучило. Они обижались, ревели, кидались на него — в общем, счастья своего не ведали, что не с ним теперь будут. Василису он не бросал ни разу.       Он закурил в машине и смотрел, как два луча тянулись от фар и растворялись в унылом февральскои сумраке, редкие снежинки лениво кружились и медленно оседали на проталины, как лебединый пух. Темнело стремительно, загребая в себя все живое и мертвое. В воздухе пахло гарью и колючим морозом. Его клонило в пьяный сон, но закрывая глаза, он хмурил брови и мгновенно отряхивался от наваждения — оно пугало его. Сон не сулил покоя. Во сне он направится в видеосалон при кинотеатре «Дружба» и разобьёт голову их Старшему. Кощей мог вынести многое, но бессилие — никогда.       Это был батин москвич. Отец берег его, как берегут единственный и последний подарок от любимого человека. Это то немногое, что перешло Косте почти в полной сохранности, но когда уже бате совсем было плохо, он все равно сказал сыну, чтобы тот «не ухайдокал» ласточку, сказал: «Ты и её угробишь».       В этой машине он учил водить Василису. Отвозил ее на пустырь, где никого, кроме дурных собак не видать было, и менялся с Васей местами: она — за руль, он — на переднее рядом. Сначала объяснял азы, что к чему, и просил помалкивать, пока он растолковывает:       — Ты послушай сначала, а потом вопросы свои задавай.       Вася лишь фыркала и глаза закатывала.       — Ладно, — сдавалась она по итогу. Слушала, слушала, но все равно думала, что и так все знает. Но когда он велел ей класть руки на руль и дергал ручник, она от страха вцеплялась в руль до того, что пальцы её белели, наклонялась вперед и разглядывала дорогу перед собой, боясь нарваться на ухаб или яму. Кощей смотрел на это и еле сдерживался от едкого комментария. Чайник он и есть чайник.       — Сядь нормально, — сказал он ей.       — В смысле?       — Выдохни, говорю.       Вася хотела посмотреть на него, но от дороги нельзя было отвлекаться. Они медленно катились по проселочной дороге, и Василиса надеялась, что навстречу к ним никто не выедет.       На ее правом круглом плече была родинка, а руки были покрыты красными пятнами от солнечных ожогов и светлыми волосками, которые вздымались, когда дул августовский ветер. Она вся была белая, почти не загорала — только краснела, как карась. У нее был шрам на левой лопатке, о котором она даже не знала — это он сказал ей об этом. Тогда она вспомнила, как упала в детстве с горки и проехалась по земле спиной. Её бабка гнала самогонку, и Василиса однажды перелила часть из графина в бутылку из-под лимонада и поехала с ним на танцы, где он ужасно подрался. Тогда он еще не был Старшим, он был супером, со сбитыми в мясо костяшками и стыренными у бати папиросинами в кармане. Было лето, и было жарко. Август, как спелое яблоко, был сладким и липким, налип самыми дикими чувствами, и сердцевину его выедал коварный червь.       Василиса ехала долго и медленно, перед ямами тормозила, чтобы объехать их грамотно, и Кощей говорил, что нельзя останавливаться посреди дороги, мол, повезло, что сзади никого нет — так бы получили в жопу. Доехав до канавы, они постояли, он покурил, облокотившись о дверцу, и барабанил пальцами по крыше батиной ласточки. Ему надо было к пацанам.       — Че, погнали? — Он отшвырнул сигарету и сел в машину. Василиса больше не хотела ехать. Он сказал ей, что надо развернуться, но для этого — сначала отъехать задом.       — Я устала уже, — честно сказала Вася.       — Давай-давай, — подгонял Кощей. — Глаза боятся — руки делают.       Руки, глаза и шея уже болели от напряжения. Василиса чертыхалась, пыхтела, наезжала на камни и психовала. Когда она снова наехала задним колесом прямо на булыжник, отчего автомобиль поперхнулся. Кощей отвернулся, в зубах перемалывая неодобрение.       — Короче, — сказал он.       — Что? — перехватила Вася с вызовом.       — Да ты в зеркало боковое смотри хоть! — фыркнул он. — Езжай вперёд!       Оскорбившись от несправедливых укоров и уже изнывая от жары, Вася дернула за рычаг и опустила ступню в потрепанной босоножке на газ. Москвич с визгом пустился вперед, колесами разметая пыль.       — Тихо-тихо, тише! — Кощей схватил руль и завернул его в сторону, чтобы не жахнуть прямо в канаву. Душа у Васи в пятки ушла, и, видимо, лишь благодаря упорной учебе, её нога сама вспомнила, где тормоз, и вжала педаль тормоза до упора. Москвич снова поперхнулся и колом встал, толкнув их вперед. — Твою ж, блять, мать… — выплюнул Кощей сквозь зубы. — Вылезай! Назад еду я.       Осенью они расстались. Ненадолго, как они думали. Всего на пять лет. Но это же, если раскидать, так мало, ведь впереди — еще больше, скажи ж, Вась? Скажи ж?.. Потом уже, когда дни потянулись один за другим, и выпал первый снег, и воцарилась беспощадная зима — первая на киче, — грядущие пять лет казались неумолимой вечностью, в которой он замерз, наверное, намертво.       Кощей снова переживал эту зиму. Она догнала его, сквозь года протянула к нему свои когтистые пальцы. Вцепилась в него — попался!..       Когда ему стукнуло добрые восемнадцать, Василиса закрывала свою первую сессию в институте, а его перевели из малолетки в общую, где он обзавёлся знакомствами с людьми и начал, наконец, разбираться во всем. Он узнал, что красть, по сути, можно что угодно, но жизнь отбирать — уже западло. Оно-то и так было ясно, да вот только на улице принципам следовали постольку, поскольку, зато пальцы гнуть были все горазды. Ну не принято кровью руки вот эти пачкать, ну то есть западло, настоящие воры так не делают.       Видеосалон располагался в здании кинотеатра, на углу которого ютились кафе и парикмахерская, а через дорогу был местный техникум. Идеальное место для всех, кто хотел содрать свою копеечку со студентов. В помещении пахло краской и сигаретами, а на свежеокрашенных стенах красовались плакаты с модными заморскими блокбастерами, кассеты с которыми можно было взять напрокат прямо здесь. В воздухе все ещё искрилось послевкусие от суеты и воодушевления, оставленных вечерним показом. Скорлупа, наведя порядок под руководством суперов, разошлась по домам, строя грандиозные планы на завтра. Наутро эти планы уже забывались, и улица сама диктовала сценарий.       Старший Кинопленки вернулся домой, и его встретила Линда — французский бульдог, которого купила супруга ещё до того, как они обручились. Линда была подрастающим щенком, шебутным и упитанным, она фыркала и постоянно норовила вытворить какую-то пакость. За ней нужен был глаз да глаз, да вот только дома часто никого не бывало: из-за осточертелых ссор супруги разбегались по пять раз на дню, и поэтому Линдой мало занимались, она обзавелась массой дурных привычек.       — Чего ты, собака? — поздоровался Родя, скинув тяжелую кожанку. — Пожрать тебе наложила мамка?       Линда часто дышала, раскрыв пасть, с которой стекали слюни.       — У-у-у, зверюга, — потрепал мужчина ее по плотной, собранной в складки холке. Он был пьян, и собаке это не нравилось. Линда вообще его не любила. — Плохо, что ты немая тварь, а так бы с тобой мы могли побазарить хоть. — Беликов не считал Линду своей собакой. Она была Катеринина. Зачем Кате нужна была псина, он не понимал, для него собака могла быть только сторожевой. Линда могла вырасти в брутального бульдога, готового отгрызть яйца любому, кто заявится на порог без предупреждения, но пока что она была просто ещё одним бесполезным занятием для супруги.       Родион хмыкнул, глядя в глаза бульдога, и подумал, что у половины его пацанов такие же пустые моргала.       Из-за прикрытой в зал двери доносилось приглушенное бормотание телевизора. Это означало, что Катя уже намотала бигуди и дремала в постели. Родион прошел в ванную, где открыл кран и наклонился к раковине, чтобы умыть обветренное лицо в надежде, что это хоть сколько-нибудь приведёт его в порядок. Это никогда не помогало. Катя злилась, когда от него несло перегаром, но тут ничего не попишешь.       Он небрежно ополоснул лицо и, когда поднял голову, в то же мгновение отшатнулся, завидев в зеркале позади себя человека, опершегося плечом о дверной косяк.       Твою… Родион чертыхнулся, срыву обернувшись, и, потеряв равновесие, с грохотом завалился на край ванны, хватаясь за стену и хлипкий шкафчик у зеркала. Нельзя пугать пьяных людей. В глазах рябило, а сердечко норовило пробить грудину.       — Еб твою!.. — отплюнулся Родион, глядя на Кощея. И первый его порыв был: — Катя!       Кощей сморщился и шикнул. Он рукой повел.       — Ну че ты ябедничать сразу?       Родион закашлялся, подавившись воздухом. Рожу разбить этому придурку мало.       — Где Катя?       — Собрала манатки и съебалась, — ответил прямо Кощей. Беликов моргнул, вспоминая, что и впрямь Катерина его собиралась накануне к тетке — не то погостить, не то от него сбежать. Кощей не моргал, захватив взглядом человека перед собой, и вдруг улыбнулся. Он увидел, как по лицу лидера Кинопленки мелькнула тень неподдельного беспокойства. — Да ладно тебе! — усмехнулся он. — Сто пудов ещё вернется.       Родион бесшумно выдохнул и закрыл глаза, овладевая собой. В зале все еще бормотал телевизор, а Линда громко сопела. Бестолковая псина. Больше, чем на тупую собаку и пробравшегося в его хату черта универсамовского, он разозлился на себя, что не смог учуять постороннего в своем доме. Он замычал, потирая переносицу, и повел головой, словно невидимой рукой отметая мельтешащие мысли.       — Ты какого хрена в моей хате забыл? — Он поднялся на ноги. Если Кощей решил навестить его таким образом, значит, на что-то обиделся. При этом он был один. Конечно, один. Никто в здравом уме из его свиты не подписался бы на такой визит.       Кощей пожал плечами и выудил из кармана плаща связку ключей. Катерининых. Он махнул ими в воздухе, и они жалобно звякнули.       — Женушка у тебя совсем кукушка, — глумливо покачал головой он. Затем вспомнил бедную Катеньку и губы поджал в ядовитой жалости. — Доверчивая. Помогла человеку дорогу найти. Хорошая она у тебя. — И это правда. Катерина не знала его, а вот он ее знал. Не так давно и заочно. Она курила, облокотившись на свой громоздкий чемодан, в ожидании своего поезда, когда к ней за помощью обратился Кощей. Она, кажется, смутилась, потому что плакала, и модная ленинградская тушь стекала по её щекам акварельными разводами, которые она стирала варежкой. Она ему подсказала, где касса, и угостила сигареткой. Выглядела брошенной. Если хочешь кого-то наебать, то проще всего это сделать с дамочкой, у которой разбито сердце, такие сами молча ищут диалога и рады любому, кто с ними заговорит. А дальше — дело техники.       Губы Родиона дрогнули, и он глянул в глаза Кощею. Свет лампочки в них не отражался. Он весь как будто поглощал свет, преломлял его и не источал обратно.       Беликов громко фыркнул, проглатывая накативший яд. Он отряхнул от воды руки.       — Ты, если в гости хочешь, по-человечески с той стороны двери стучись, — он, посмеиваясь и неспешно утирая полотенцем руки. — Ну? Проходи, коль пришел. — Родион поглядел на него, улыбаясь, но Кощей отвернулся. Он перебарывал в себе желание предъявить собеседнику прямо в нос без лишних разговоров, но это было бы неконструктивно с его стороны. А он же хороший переговорщик, он умеет общаться.       — Че, не хочешь чайку попить? — подначивал Родя. — Проходи. Не стесняйся, — процедил он.       Кощей, скованный брезгливостью, криво усмехнулся, снисходя до почестей. Он прошел в небольшую кухню, отмеченную хлопотами Катерины, снял шапку, уселся за стол и, запрокинув ногу на ногу, закурил. Родион, шмыгнув носом, собрал остатки разбитого наглостью непрошенного гостя самообладания и отбросил полотенце на бачок унитаза. Он прошел вслед за Кощеем в кухню и достал припрятанный на окне коньяк.       Наверное, он не учуял улицу у себя дома, потому что сам пропах ею насквозь. С улицы всегда приятно возвращаться домой, да вот только каждое возвращение помаленьку переселяет улицу к тебе в дом, и вымести ее уже самой поганой метлой не выйдет.       Он рукой выудил две хрустальные рюмки из навесного шкафа и поставил их на стол, укрытый липкой клеенкой.       — Угощаю, — холодно произнес Родион, разливая янтарный коньяк. Коньяк был бы сейчас очень кстати — он мог бы исправить многое. Он исправил бы все. Хотя бы на этот вечер. Кощей почувствовал себя юмористом.       Беликов жадно осушил рюмку одним глотком и снова ее наполнил, усаживаясь за стол напротив Кощея.       — Ну? — спросил он. — Че у тебя, вопрос какой назрел?       Родион не смотрел на Кощея. Не выдержал бы. Они не уважали друг друга.       Кощей на мгновение задумался, а потом вдруг развернулся всем телом, облокачиваясь на стол, и поглядел прямо на Родиона. Плащ из тёмной кожи скрипел на его плечах, а пепел с сигареты осыпался на клеенку на столе.       — Побазарить, — ответил он. — Как пацан с пацаном.       Рот Белика кривился от ненависти к бывшему и бессменному лидеру Универсама. Конечно, он пришел побазарить. Обычно он базарит более корректно: как минимум, при всех, продавливая свой авторитет до талого, чтобы все видели, и только в тех случаях, когда знает, что по итогу продавит. Когда смекает, что силы не равны, даже не берется. Боится, наверное. А тут вдруг пришел побазарить наедине, как пацан с пацаном.       Беликов вдруг рассмеялся, давясь сигаретным дымом. Ну, какова ситуация… Он подлил себе коньяка.       — По-пацански? — хмыкнул Родион. — Ты вор, Кощей. — Что это? Предъява? — Вор и лжец. Не по пацанским понятиям ты живешь, дорогой, а по своим вот этим каким-то, понимаешь? — Родион закурил, и его ресницы подрагивали, когда он смотрел на Кощея. Он думал, зачем бывший лидер Универсама пришел к нему. Что же случилось, Кощей Бессмертный, что тебе не в жилу пришлось сотрудничество с Кинопленкой, когда твои вонючие универсамовские крысы опрокинули тебя? Кощей больше не ассоциировал себя с ними, даже отбрехивался при случае. Но улица помнит все. И какого-то лешего улица была удивительно благосклонной к этому человеку.       Не спеша потягивая сигаретку, Кощей наблюдал за тем, как Беликов неустанно хлебает коньяк, утопая в сигаретном дыму и клокотавшей неприязни. Он знал эти дерганья, когда ты всем своим существом бесишь человека напротив. Кощею это нравилось. За последние дни это была самая вкусная сигарета. Он раздумывал, как подступиться к теме, которая рвалась наружу, но терпение того стоило.       — А ты, хочешь сказать, настоящий пацан? — улыбнулся Кощей, и его голос стал ниже. — Самый ровный из всех. — Родион не отвечал, он не понимал сути разговора. — Ты это хочешь сказать?       Родион отставил рюмку.       — Я хочу сказать, что мы больше не партнеры, — посмотрел он на Кощея. — Ясно тебе? Завтра пацаны завезут тебе аванс, и на этом — до свидания. — Он махнул рукой.       Кощей тихонько вздохнул, отводя глаза, по привычке изучая предметы быта. Все было старое, не его.       И вдруг Родион, продолжавший перебирать в голове варианты, по которым Кощей мог к нему заявиться, замер, и пепел на сигарете медленно нарастал. Его тусклые, заволоченные пьяной пеленой, глаза блеснули. Осознание, такое по-человечески простое и в сущности нелепое, прорвалось сквозь кучу того, что Кощей мог бы ему предъявить, но предъявлял лишь одно.       Конечно.       Само собой.       Беликов приоткрыл рот, уголок которого дрогнул. Он задержал дыхание, чтобы сдержать гогот, и медленно испустил сигаретный дым изо рта и ноздрей.       — Я понял, — кивнул Родя, выдохнув. Он затушил сигарету в пепельнице. — Я все, родной, понял. Давай так, — еще один глоток коньяка взбодрил его голову. — Если я тебя обидел, то это можно урегулировать.       Кощей поглядел с прохладцей на него.       — Че, серьезно?       Родион выпрямился, догадываясь, что зреет чувствительный разговор.       — Я, так понял, вы уже разбежались, поэтому, считай, проблем у тебя нет, — сказал он, и внутри Кощея что-то надтреснулось, как корочка на подбитой губе, когда улыбаешься широко. — Но если девочка переживает — я готов щедро поддержать. Ну, чтоб спалось тебе спокойней.       Кощей смотрел на изящный хрусталь, в котором пламенел коньяк. Ничего из услышанного им не имело значения.       — Я вроде «семь соток» говорил? — продолжал Беликов. — Она полгода сможет на них жить в шоколаде. Поедет, отвлечется. С тобой все равно не ужилась.       Да, не ужилась. Вина в этом, конечно, была только ее, от нее ничего никогда не требовалось — просто засунуть свою уязвленную гордость куда подальше и не дергаться. Но она бросала вызов — крайне хуевая черта, неблагодарность.       Бабы все такие. Сам знаешь. Им никогда не будет достаточно. Выпей, закуси, возьми денежки и подгони ей билетик в лучшую жизнь — куда она там хотела, в Москву? Ты-то нужен здесь, тебя ждут дела, пацаны, улица, ты уже подписан, а она…       — Подумай, — сказал Родион. Он постучал пальцами по губам, раздумывая, смогут ли они разойтись с Кощеем на этом, и нахмурился. Нет… Не смогут. Здесь было что-то еще, и дело было не только в его бывшей подружке. Он поглядел на Кощея, который молчал, молчал, словно сам не знал, чего требовать, и это настораживало. — Чего ты? Грузанулся, что ли?       А может, дело было еще в том, что к нему в тот вечер пришел и не совсем Кощей. Хитрый и изворотливый, как гадюка, он стоил всего, что с ним случилось.       Костик, кажется, если память не изменяет? Что же случилось, Костя, что ты решил прийти?       — Расстроился из-за бабы… — Взгляд Родиона смягчился, и в его глазах сверкнула оттаявшая пьяная горесть по Старшему Универсама. — Сердобольный ты стал, родной… Теряешь хватку.       Они смотрели друг на друга как волки перед броском. Тело напряжено, лица спокойны, но это — ложь. Всё кипело внутри. Кощей, словно нарыв рукой в пыльной груде всего того хлама внутри себя то, что искал, вдруг повел головой. Его глаза, слегка прищуренные, назначающие цену, блеснули. Родион сомкнул пальцы в замок на животе, развалившись на стуле, и пожал плечами, мол, говорю как есть.       — Хорош. — Кощей скривился, не вынося уже этот тупиковый разговор, в который загнал себя сам, зная, что выход — только один. Он затушил сигарету в рюмке, которую гонял Белик, и больше он в тот день не пил. — Просто извинись и все.       Родион смотрел, как смятый бычок пропитывается остатками коньяка в хрустале, и подступающая злоба вдруг сменилась легкостью. Он выпрямился и как будто мгновенно протрезвел.       — Ты же знаешь, что этого не будет, — тихо, но четко произнес Родион. Кощей невинно моргнул.       — По-моему, близких пацанов обижать западло, — пожал плечами Кощей. — А ты, вон, говоришь, что ты пацан.       Родион громко усмехнулся, поперхнувшись.       — Близких? — Ой, ну и насмешил ты, Костя! — Че-то она не шибко рада была тебе, когда ты пизданул ее, — завёлся Родя. — Вот оно, Костя, — он ткнул сигаретой в его сторону. — Вот так ты поступаешь с близкими, которых у тебя очень и очень не много, а теперь удивляешься, почему я не хочу иметь с тобой дел так же, как и твои крысы. Где они, кстати? — Родион оглянулся по сторонам. — Нету! Ты все просрал, — пожал он плечами. — Ты уже не Старший. И улица — не твоя. И даже баба твоя — и та отшила тебя...       Разошёлся Старший Кинопленки, отчитывая Кощея, как надо жить, а как — не надо. То зависть была простая или же суровая конкуренция — черт его разберёт. Родион, так уж и быть, радовался, что Универсама больше нет, ведь это означало, что можно работать на их территории. Он был уверен, что Кощей не станет лезть, но он полез, и тогда они смогли договориться, все-таки уважаемые оба люди. Белик, считай, руку помощи ему протянул, а он, сволочь неблагодарная, давай по локоть отгрызать, все хотел вернуться на улицу сам.       Притча во языцех. Кощей никогда бы не согласился работать на кого-то, разве что — из желания поиметь.       Но даже это можно было урегулировать. Все, что угодно, можно урегулировать, если это не связано с тобой лично.       На самом деле, Фантик пришел к Марату по той причине, что ему было не с кем разделить впечатление о слухах, что Старшего Кинопленки убили. Поскольку Марат тоже считался отшитым, Кирилл надеялся, что они как бы оба скучали по уличным приключениям. Но то, что испытывал Марат к улице, было не то же самое. Они оба мучились скукой и пустотой, наводнившими их жизни, а также чувством вины, но Марат еще испытывал страх. Он боялся, что Турбо передаст ему привет до того, как Маратка успеет смотать удочки, получить свой законный троечный аттестат и съебаться из Казани куда-нибудь к тетке. Да, он действительно строил планы, он привык убегать. Он боялся. Вовы больше не было. Не было никого. Один он остался. На Турбо повесили убийство Желтого, хотя все уже знали, что не он застрелил Желтухина. И он знал, что Турбо будет кипятиться до победного. А еще был Зима, и ему впаяли всего ничего: участие в ОПГ, разбой и нападение. Настоящий пацан. Зима всегда был в почете. Зиму он тоже не ждал. Да, Маратик начал страдать паранойей.       За ухом зудело, а ноги, непривыкшие бездействовать, вели по протоптанным дорогам. Он шел по памяти, тяжелая голова начинала привычно шалеть, он узнавал остановки, дорожные знаки, щелкал семечки и надеялся никого не повстречать, ведь он шел по своим делам — улица обязательно выведет куда надо, и она вывела его на кладбище, куда однажды его сводил брат, и Марат до сих пор помнит, как липко ему было от пьяных слез Адидаса. Тогда он еще не всё понимал. Но теперь, когда у него тоже были причины приходить сюда, он тоже плакал, и теперь ему было липко от своих слез. Ему было неприятно, что папа похоронил Вову вот так, тихонько и стыдливо. Ему было неприятно, что на похороны Айгуль позвали всех, кроме него.       Он ведь отомстил за нее. Хоть как-то. Хоть кому-то.       Щелчок — и темнота. Как раньше. Родион был готов. Он сорвался с места, когда Кощей подался вперед через стол, чтобы схватить Беликова за ворот свитера. Стол покачнулся, роняя на своей поверхности рюмки, и Линда, храпящая на лежанке в комнате, заскулила, навострив уши. Это не первый раз, когда в доме Старшего Кинопленки была драка. Громыхали мебель и посуда, стекло на навесном шкафу разбилось, а петли, на которых висела свежая тюль, с хрустом надорвались. Беликов ни разу не дрался с Кощеем, но удивлением для него не стало, что тот бьет насмерть. Он знал этих ребят, которые при попадании в драку с катушек слетали. Но Кощей бил осознанно. Насмерть.              Когда Родион, ударившись затылком о навесной шкаф, потерял равновесие, Кощей повалил его, ослепленного вспышками в глазах, на пол и достал из кармана бритву, которую приставил к горлу Старшего. Родион рассмеялся, раскинув руки в стороны. Он пытался разглядеть лицо человека, который навис над ним, но уже не мог. Он хотел сказать ему что-то, но Кощей уже был не здесь. Тьма его забрала.       Из пореза на бледной шее жалостливо струилась кровь, похожая на вино. Родион смеялся, глотая вино и захлебываясь им. Он видел его глаза, глаза Кощея, темное болото, засасывающее все, что посмело коснуться его. Однажды в деревне у бабушки, когда еще мелким был, Родя сунул ногу в тапке в болото и, еле вытащив ногу обратно, остался без тапка. Кощей был этим болотом. И Родион в него падал.       В его гаснущих голубых глазах не было страха, лишь животное осознание своего конца. Наверное, ему было смешно от того, что Кощей оказался ничем не лучше него. А может, и вовсе из-за того, что баба не стоит таких косяков. Даже воры до такого не опускаются. Малодушие.       Кухня была прокурена, лампа качалась под потолком, отбрасывая жёлтые круги на облезлую плитку. На полу — стулья, осколки, тюль, сорвавшаяся с петель, и Беликов Родион, издающий редкие глухие хрипы, покидающие его тело вместе с жизнью.       Кощей стоял над ним, выравнивая собственное дыхание. В виске стучало в такт сердцу, словно пули пробивали висок, одна за другой. Он смотрел на Белика, погрузившегося в смертельную тишину. Затем сложил бритву, которой брился по утрам отец Василисы, и вернул в карман плаща, где она лежала рядом с маленьким пузырьком сладких духов и дожидалась развязки. Все остальное — ничем не отличалось от работы обычного избача: стереть щипанцы с ключей, оставить их на месте, мол, забыли их, и на этом банкет сворачивать. Он взял початую бутылку коньяка со стола и отхлебнул, наконец, столько, сколько надо. Он не чувствовал ничего. Огляделся по сторонам, проверяя, не забыл ли чего, рукой водрузил шапку на голову и, выходя из кухни, еще раз посмотрел на Родиона. В его глазах, холодных и светлых, ничего не изменилось, в них, как и при жизни, была безмолвная Антарктида, и они ничего не отвечали Кощею. В кухне пахло одеколоном, куревом, алкоголем и кровью.       Снег крупными хлопьями оседал на землю, машины, пустые скамьи, пряча их от всего, что было, и мирно мерцал в свете фонарей.       Марат отшвырнул сигарету, прикрыл глаза и запрокинул голову, подставляя лицо нежным снежинкам. Они таяли на его лице, дрожали на ресницах и стекали к ушам. Как же хорошо.       Зима исторгла свои остатки, и больше снегопада в Казани не было.

***

      Василиса ела по чайной ложке сгущенку, сидя напротив телевизора — с недавних пор она нашла своеобразное забвение в просмотре бесконечных передач. Она не могла слушать музыку — это будоражило, не могла читать книги — мозг упорно отказывался воспринимать написанное и уводил внимание обратно к мыслям, которые, как прокаженные, кружили в остервенелом вальсе. А телевизор ей вполне подходил — он занимал её полностью, даже если ей не нравилось увиденное. Время шло быстро, бежало, унося её вместе с собой, и это ее устраивало. Глядишь — и уже стемнело. Всяко лучше, чем вариться в себе.       Из отупевшего транса её вырвал лязг ключей в двери. Кощей вернулся раньше обычного, он чаще приходил под утро либо глубокой ночью. Но сегодня он пришёл раньше, и Василиса поначалу не придала значения. Однако что-то шевельнулось в ней, в самом воздухе, с которым Кощей вошел в квартиру, было что-то не то. Он как-то глянул на нее странно, коротко, словно не хотел встречаться глазами с ней, от чего Василиса на миг замерла. Что-то произошло, но она не понимала, что, и по привычке подумала, что, возможно, она начала его раздражать.       Но дело было в другом. Не раздеваясь, он прошёл в туфлях сначала в ванную, откуда донесся недолгий шум воды, а затем — в кухню, где снял шапку и положил её не стол, за который уселся и жадно закурил.       Ничего необычного. Наверняка его кто-то сильно разозлил, как это и бывает.       Но Василиса отставила банку сгущёнки и решила все-таки спросить, все ли нормально. Она редко его спрашивала об этом — у него всегда все было нормально. Но в ту ночь ей захотелось спросить.       Когда он увидел ее в проходной, он смог изобразить подобие улыбки, но она трещала, норовя исказиться в отвращении. Ему было отвратительно, что все это произошло. Он часто испытывал отвращение ко многим вещам и людям в его жизни, но в последние дни нервишки шалили будь здоров. Кощей не признавался, что был, по сути, на грани, и удерживала его, как он думал, лишь исключительная способность к выживанию — тоже такой профессиональный навык. Не многим дано, и все завидуют. Но когда она появилась в проходной, он вдруг что-то понял, на секунду, и это короткое понимание было похоже на то, когда тебя разоблачают перед тобой же, и тебе вдруг становится так стыдно — совсем ненадолго, перед тем, как ты снова нацепишь сорванную броню. В ней трещина, и в трещину что-то просочилось. Так стыдно. Невыносимый стыд за все.       — Все нормально? — спрашивает она.       Кощей выдыхает дым и моргает, обнаруживая себя дома. Уже дома. Как он успел вернуться домой — одному Богу известно. Её голос был первым, который он услышал после всего.       Растрепанные кудри липли к мокрому лбу, и Василиса подумала, может, это просто ломка… Но это поправимо — это можно пережить, хотя она и слабо понимала, что это вообще такое.       Кощей не ответил, все ли нормально. Он лишь указал, чтобы она подождала, а сам пошарился в кармане, откуда вытащил обручальное кольцо — золотое, во всем идеальное, не успевшее относиться.       — Он извиняется, — кладет кольцо на стол перед Василисой, и золото, отразив тусклый свет лампочки, ослепляет вспышкой. Глаза Василисы ширятся от ужаса, а рот раскрывается, чтобы изойтись криком, но она закрывает его рукой.       Ох…       Мысль одна за другой сменили друг друга, как последние аккорды на фортепиано, дополняя и подводя к итогу. Все стало просто. Всё разрешилось по взмаху бритвой. В конце примера за знаком равно встало значение.       Зачем?       Порыв, неосознанный и честный, заставил её на подкашивающихся ногах обойти стол, чтобы крепко обнять его голову, словно пряча от всего. От этого кошмара. Василиса сжимала рукой его плечо, а второй — обнимала его голову.       Замерли они оба, выравнивая дыхание друг друга. Легкое к легкому, сердце к сердцу. В пальцах Кощеевых тлела сигарета, осыпаясь пеплом, и Василиса видела, как его пальцы подрагивают. Дым струился вверх, так медленно и тихо, словно испугавшись и с ними замерев. Кощей глаза свои закрыл и не увидел ничего. Остаться ему бы в этом да никогда бы не возвращаться.       — Зачем… — шептала Василиса. — Не надо было… Не надо было… Ты что… — губами лепетала она, глядя на кольцо на столе. — Что ты сделал?..       Она нагнулась, чтобы заглянуть ему в глаза, которые перегорели, и в них одно пепелище стыло. Он смотрел, как ее отрезанные волосы колышутся, и провел пальцами по золотым кончикам.       — Мы просто поговорили, Вась, — сказал он ей.       — А это что? — она ткнула пальцем на кольцо.       Кощей взял кольцо в руку, разглядывая его. Кольцо было толстым, увесистым, из чистого золота. На пальце, с которого Кощей его снял, еще не успела натереться мозоль. Он затушил сигарету в пепельнице, отшвырнул побрякушку и взял голову Василисы в свои руки.       — Слушай меня, — сказал он ей тихо, упершись лбом в ее лоб. — Ты умная девушка, и ты все поняла.       — Что ты… — Василиса дрожала всем телом, сжимая его запястья, ногтями впиваясь в них.       — Послушай меня, — требовал Кощей. — Все будет нормально. Ты сейчас ляжешь спать, а когда проснешься, поедешь к родителям, поняла?       — Нет-нет-нет, — зашептала Вася. — Я не оставлю тебя.       Кощей отстранился и заглянул ей в глаза.       — Ты большая умница, Василис, — сказал он ей. — Я таких еще не встречал. И как умная девушка ты должна понимать, что будет лучше, если ты не будешь меня знать вообще никак.       Василиса опустила испуганные глаза, продолжая дрожать. Она поняла. Да, его могут достать через нее — она была его слабым звеном. Она это уже поняла. Но она не могла оставить его.       Она схватила кольцо.       — От него нужно избавиться, — сказала она. — Ты ничего не делал. Ничего не было.       Кощей отпустил ее голову и в изнеможении откинулся на спинку стула, прикрыв глаза.       — Костя, — позвала она. — Скажи, что ничего не было. — Василиса опустилась на колени и положила руки ему на колени. — Тебя кто-то видел?       — Васют… — попросил он. — Не морочь себе голову.       — Тебя кто-то видел?!       Он посмотрел на нее из-под полуприкрытых век.       — Нет, — сказал он сухо.       Вася кивнула. Сглотнула ком в горле и еще раз кивнула.       — Хорошо. Хорошо.       Кощей вздохнул и накрыл ее руки своими.       — Василис, — он наклонился. — Я же сказал, что все будет нормально. — Кощей глядел на нее исподлобья. Василиса продолжала дрожать, хватая обрывками воздух, ее испуганные глаза бегали, как бесноватые. — Посмотри на меня, — он взял ее подбородок. — На меня посмотри. Твои родители тебя потеряли, — сказал он ей. — Вернись к ним и успокой стариков. Они будут тебя искать.       Василиса поняла, что он имеет в виду. Она закивала.       — Хорошо, — прохрипела она.       — И больше ты меня не видела.       — Замолчи, — решительно сказала она. — Я буду с тобой.       У него больше не было сил. Он сжал ее руки и шикнул на нее.       — Сделай один раз, как я прошу, — процедил Кощей. — Сделай один раз правильно: ты ушла от меня домой, опоздала на поезд, где-то перекантовалась и вернулась к родителям. Все так, как и должно было быть, — выдалбливал он слово за словом, будто вколачивая ей кол в сердце.       — Но все не так! — сокрушалась она. — Я вернулась к тебе! И я останусь здесь!       Кощей прикрыл глаза и тяжело, медленно набрал в легкие воздух. Она все делает неправильно, она никогда не делает так, как просит он, она — его главное преступление, за которое он будет расплачиваться бесконечное множество раз и о котором никогда не пожалеет.       Слезы, горячие и горькие, пролились из ее глаз, и она положила голову ему на колени. Он сжимал ее руки своими — теми, которыми убил, бил и крал, — а она сжимала его руки своими — холодными и неизменно нежными.