домой

      Солнце сгорело, уступив тени, в которой Казань казалась привычнее всего. Честнее.              Когда ее вырвало, организм будто отторг случившееся, не в силах вместить в себя это. Василиса опоздала на поезд, но это — ничего, можно завтра, даже послезавтра, да какая, впрочем, разница, когда и в какой точке мира помнить обо всем.       Сидя на лавке, изнасилованная и будто выпотрошенная, она думала, что может, почудилось ей, что училась, работала и жила она где-то не здесь. Может, никакой Москвы в ее жизни и не было никогда — одна Казань была, есть и будет.              Она долго сидела, глядя в сгущающуюся темноту, пытаясь осознать, что произошло. Это не было сном, но и явью быть не могло.       Дрожащими руками она расстегнула дорожную сумку, чтобы проверить деньги — те самые зловещие деньги, которые Кощей ей вернул, за нее же родителями отданные, и подумала, что на поезд можно и завтра сесть. Конечно, можно. Теперь можно все. Осталось только прийти в себя, но сначала — найти себя, выброшенную где-то на задворках тающей Казани.              Надо было идти домой. Переночевать, оклематься, а там уже — жизнь пойдет дальше, верно?              Василиса держала в руке купюры, которые хотела разорвать, как разрывало внутри ее саму. Не получится домой. Уже не получится. Она сложилась пополам и тихо, беззвучно завыла, зубами сдерживая вопль. Ей как пистолет к голове приставили, она так и не вымолвила ни звука.              Надо было идти домой к матери, просить прощение у нее и ждать, когда пропьется и заявится отец, чтобы и у него прощение попросить. И ни в коем случае не рассказывать, что произошло, ни в коем случае не говорить всего, тем более не отвечать на вопросы. Потом найти другую работу и жить дальше, ходить оглядываться, слушать странные шепотки и неудобные праздные уточнения, а возвращаясь с работы домой, бояться услышать свист из подворотни.              Но ничего ведь не произошло. Наговаривают. Неправда.       Она всхлипнула, собирая осколки разума в кучу, сунула деньги в сумку и пригладила волосы на голове. Василиса еще не понимала, что случилось на самом деле, ну пристал козел — и хрен с ним, но что-то внутри нее изошло трещиной, пуская мелкие трещинки дальше, в стороны, и все трещало, норовя развалиться, как стукнутая ваза.              Пальцами, дрожащими и холодными, коснулась лба, того места, куда упиралось дуло пистолета, рядом с виском. Мех на воротнике вобрал в себя запах мужского одеколона, и Василису преследовала сигаретная вонь, сошедшая, вероятно, с его пальцев, хватавших ее лицо.              Ее снова тошнило, тошнило накатами, да все никак не вырывалось.                            Кощей в тот вечер решил остаться у себя, но обещал подвалить потом (когда угасится, чтобы градус давления передавить). Это смутило, потому что никто даже предположить не мог, чем он в уединении занимается — о жизни, думает, что ли, отдыхает? У него не было дел, кроме улицы, где он и трудился, и отдыхал, и о жизни думал, чем он, собственно, и бравировал. Но в последнее время в нем происходили какие-то перемены, едва уловимые, но отбрасывающие тень. Пацаны молчали, но чувствовали напряжение. Руки он никогда не прятал, и люди видели его синяки — то сходили, то возвращались, и когда возвращались, с ним было проще, чисто как с человеком. Ему по трезвости тоже с собой было нелегко.       Но все было под контролем, ему просто надо было немного прийти в себя.              В комнате все еще были следы Василисы, и он с отвращением сгреб с дивана расстеленную постель прямо на пол, вон. Под ребром кольнуло, и он зашипел, поднеся палец к худо-бедно заживающей ране. Сказали, через пару месяцев только сойдет вся эта хуйня, и шов можно будет снимать. Но он-то прекрасно знает, что шов-то снимут, а хуйня не сойдет.              Кощей решил отнестись ко всему философски: его люди всегда при нем. Столько раз он себе это говорил, да все никак не углубятся в нем эти слова: кому надо — останется, кому не надо — отчалится. Точка. Покоя не давал всего лишь один нюанс: в его жизни по-прежнему были вещи, от которых шоры на глаза опускались, и все, и поминай, как звали.              Да он-то и не помнит, как звали.              В тот вечер он поставился, плотно, чтобы наверняка, чтобы мысли все острые, кромсавшие черепную коробку, затупились и перестали наводить в голове бардак. Чтобы лица все смазались, имена запутались, прошлое не припомнить, а нынешнее не запомнить — все это было неважно, есть задачи, которые нужно решать, и лучше, если он будет это делать с холодной башкой.              Итак, по поводу этого.              Вася.              Ты, конечно, можешь сколько угодно осуждать или что-то еще, но он прекрасно знает одну из причин, по которым прикоснулся к этой дряни. Это была персонально ты. Тупая, позорная, кому скажешь — посмеются, — сопливая причина, по которой нашел он успокоение в этом дерьме. Он думал об отце, который раз в пятилетку, которую Кощей отмотал, как положено, навещал его, передачки свои унылые приносил, а у Костика сердце-то сразу скакало козликом, радовалось, что батя сынка-то не бросил, а тот ему говорит на прощанье, мол, ну пожинай, что посеял. И все, и до следующего раза, а когда он будет — хрен его знает. Конечно, Кощей был в курсе, что на улице такое не приветствуется, но и он уже не особо приветлив был, когда вышел. Его откровенно уже не парило, кто там и что, а тем более — мнение всяких училок, которые знают лучше него, где раки зимуют. Ничего вы не знаете, тем более — о нем. Чужая душа — потемки, а вы туда лезете по самый локоть, порядки свои наводите. У себя наведите, а то глянешь — и охуеешь, как насрано.              Вот так Кощей и справлялся. Как мог. Главное, что справлялся. Остальное — ебать не должно.                            Василиса смотрела на его дверь. Снова. Ее устроит, если он скажет ей, мол, Вася, Василек, иди, куда собиралась, и на этом все. Вышвырнет, как собаку, и последний аккорд будет за ним. Он так делает. Со всеми, кто больше не с ним. Тогда она вернется к родителям, где покончит с собой — план был ясен, как божий день. Круг замкнулся ровно до того дня, когда она узнала, что его по-настоящему загребли, и нажралась таблеток. Ей было семнадцать.              Но дверь не ответила. Снова.              Наверное, он не дома. Снова.              Она поднялась этажом выше, на ногах, которые не могли нести ее больше — вынести не могли эту грязь, затопившую собой каждый уголок ее тела. И присела на ступеньку, привалившись к облупленной краске на стене рядом.              Ей было стыдно, что она вернулась. Еще сильнее ей было стыдно, что она вернулась вот такой. Такая она никому не нужна. Хлебнуть унижения ей придётся до дна, до последней капли, и вылизать эту чашу, чтобы хорошо запомнить: такова расплата за слабость. Когда можно было покончить со всем этим, это надо было сделать, но ты не сделала.       Василиса опустила голову на колени, обнимая руками их, прячась в кокон. Бабочка с обожженными крыльями. Она на свободе, но уже не взлетит.       Тишина, которую продирал лишь лай собак с улицы, отражалась в ней эхом: у нее тоже внутри было тихо. Если судьба их сегодня снова сведет — Василиса, скорее всего, не скажет ему ничего. Наврет. Придумает что-то, какую-то невообразимую чушь, в которую он не поверит.              Пока не было никого, она скользнула рукой между ног, и на пальцах увидела кровь. Она плохо помнит, как именно все случилось, но даже не думала, что было настолько жестоко.       Грязная. Использованная. Изнахратили.       Подъезд в полумраке сужался, норовя задавить. Василиса терлась разгоряченным лбом о холодную стену, мучаясь тошнотой.              Нужно было уходить.              Она услышала шаги на лестнице — бабуля с ребенком. Василиса привставала, держась за стену, и отвернулась, чтобы лица ее не было видно. Женщина косо взглянула на Василису — кого уже только не видели в этом подъезде. А Вася делает вид, что она не имеет отношения к той самой хате, в которой регулярный шалман, но осуждающий взгляд, словно лезвие, пронизывал и без того разворошенную плоть.              Как только бабуля с мальчишкой скрылись за дверью, заперев ее на несколько замков, Василиса схватилась за живот и на подкашивающихся ногах вынеслась вон из подъезда навстречу тьме, затопившей город. Наконец, ее снова вырвало в то, что осталось от увядающего сугроба. Желудок продолжал сжиматься, и когда это пройдет, Василиса не знала.              — Я не знаю, когда это пройдет, — сказал он ей тогда, у озера. Она не знала, что он имеет в виду.       Василиса принялась соскребать талый снег с покосившейся лавки у подъезда, чтобы оттереть руку от крови.              Много ли нужно человеку, чтобы пережить что-то?              Она голову подняла и отшатнулась, как от удара, когда увидела Кощея, наклонившегося к ней и силящегося разглядеть её. Вполне возможно, ему мерещилось.              Он успел прикорнуть малехо у себя на диванчике дома, а когда очнулся, ему показалось, что прошла целая вечность.              Завидев его, Василиса отшатнулась и едва ли не завалилась в сугроб, но Кощей схватил ее за мокрую ото льда руку, удерживая на ногах.       — Ты че, забыла, где поезд? — спросил сурово он, и голос его, наконец, стал первым, который она услышала с тех пор, как тот человек усадил ее на лавку. Кощей щурился, пытаясь разглядеть лицо ее в темноте — может, попутал просто, вполне мог спутать, он этим и занимался почти все время — путал ее с другими. — Или ты так пошутить решила?       Василиса головой повела, сглатывая ком в горле. Сердце заклокотало в ушах, отбивая пульс.              — Я… — Слова все же ей не давались. Она уже не ожидала его увидеть. Неужели он все же был дома — просто не открыл…              Кощей тоже был удивлен встрече, но не совсем доверял себе, и его это, признаться, тревожило. Неужели совсем мозги набекрень поехали? Стоит отдать ему должное, ни разу белку еще не ловил, по крайней мере, был в этом уверен. Бузил, бывало, но с кем не бывает.              Он руку ее отпустил, и та повисла, как на тряпичной кукле. Кощей отстранился, с сомнением глядя на девушку перед собой. Но это была она, точно она. Она, бывало, мерещилась ему, особенно когда болел (с похмельем валялся), девки сначала не понимали, о каком Васе речь, а потом понимали, что Василиса, и их это задевало, конечно, жутко. А он говорил им потом, что она умерла, и они жалели его.              Но она не умерла. К сожалению. Стояла перед ним, вернувшаяся опять, вся какая-то на себя не похожая, и молчала. Ну же, Василиса, скажи хоть что-то, придумай причину, достаточно уважительную, по которой Кощей бы вдруг согласился пойти навстречу. Но таких уважительных причин вернуться обратно не существовало.       — Ты не пьяная? — спросил он, не церемонясь. Василиса не ответила, только головой помотала. — Ты с кем-то пила?       — Нет… — выронила, наконец, и голос ее отозвался внутри Кощея. Реальная.       Сквозь плотную пелену дурмана механизмы в его голове заскрипели и начали украдкой наматывать самые темные догадки, но он гнал эти мысли, гнал, чтобы резьба не слетела. Не нужно поспешных выводов. Мало ли могло с этой дурой произойти — может, просто в передрягу попала, либо опоили и грабанули, либо батек боксера опять врубил.       — Ну и че ты причалила? — спросил ее, выдерживая профессиональный нейтралитет. — А, Василис? — Он рукой нырнул в карман за пачкой сигарет, и пальцы его наткнулись на свистнутый с ее комода крошечный флакон духов.       Василиса тяжело сглотнула.       — Кость… — позвала его, призывая прислушаться, и Кощей съежился по привычке. Не надо вот этого.       — Я слушаю, — процедил он с сигаретой во рту.       Он курит и пытается рассмотреть ее лицо. Кощей сомневается, что вообще очнулся у себя на диване дома. Скорее, лежит и бредит.              Вася вдруг шумно выдохнула, высвободив легкие, и закрыла лицо рукой.       — Прости, — вот и все, что смогла сказать, и голос ее треснул. Беззвучные слезы пролились из неё, наконец, и только сбитое дыхание выдавало, что она плачет, тихо и по секрету, по какому-то страшному секрету, о котором даже ему сказать боялась. — Не могу, прости…       — Да ты и не такое можешь, — смешком, смазанным, поперхнулся. Либо она завалила кого-то, подумал он. В любом случае, теперь это все — трата его времени. — Говори быстрее, я тебя прошу.              Василиса сжала и разжала кулак и пальцы отряхнула от чего-то, известного только ей.              — Ничего такого, — ответила она, собравшись. — Сегодня просто ужасный день, — сказала бессмысленно Вася и глаза, роняющие слезы, отвела, словно прячась. — Я опоздала на поезд… И мне не очень хорошо…              Кощей взгляд задержал на ней, медленно выдыхая дым. Он что-то понял, но предпочел пока что отскакивать от поверхности ее слов, как камешек отскакивает от водной глади, перед тем, как неизбежно уйти под воду.              — Мне просто надо переночевать где-то — завтра я уеду, — неуверенно проговорила Вася.              Вон как. Кощей хмыкнул.              — А че не у мамы с папой?              — Не могу, — помотала головой Василиса.              — И почему же?              Да потому что заклюют ее, нерадивую, душу всю наизнанку вывернут и житья не дадут. Василиса рукой повела.              — Не надо, — шепнула она, упрашивая не вести ни о чем разговоры — силы ее на исходе были. — Просто скажи, если выгоняешь.       Кощей голову склонил набок, разглядывая ее. Что-то определенно случилось, причем серьезное. Ее губы, ресницы дрожали, и клубы пара вокруг бледного личика, синюшного в полумраке, тоже дрожали. Да нет, ну не может быть.       Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но молчал. Василиса увидела. что он догадался, и она почувствовала себя еще грязнее. Кощей не моргал.              Спокойно.              Тише. Все поправимо. Не она первая и не она последняя. И не такое бывает. Подумаешь...              Кощей потер переносицу. О, нет… Его привычный цинизм отказывался работать в ее адрес. Барахлил и не помогал.              Это плохо. Это, можно сказать, даже очень плохо. Хотя и не хуже всех.              Украли золотце. Украли, бляди, золотце у Кощея, уволокли, утащили, знали, что плохо лежит, и взяли. Василиса Прекрасная, свет очей, гаснет, гаснет… Светлячок, утопившийся в море слез.              Он откашлялся и пошарил рукой в кармане плаща, чтобы вынуть ключи.       — Так, — Кощей взял ее руку и вложил ключи ей в ладонь. — Поднимайся давай, — сказал ей. — Ноги в руки. Минуту мне дай.       Ему нужно было время, совсем чуть-чуть. Нащупать ориентиры.              Василиса неспешно поплелась в сторону подъезда, откуда еще несколько часов назад уносила ноги, и захлебывалась в стыде. Она не думала, что все обернется вот так, она даже помыслить не могла.              Этот день и впрямь был паршивым. Он придавливал Кощея самыми скверными чувствами — тяжелыми, как плита, и выносить их становилось все сложнее.              На улице регулярно кого-то обижали, кошмарили и гасили, он сам этим занимался не один год и даже не пять. Он видел этих людей, и ему было не жалко их, ему приходилось вписываться за своих, чего делать не любил и всячески подводил к тому, чтобы пацаны решали вопросы самостоятельно и на равных, а не через Старших. Кощей знал прекрасно, кому и по чему прилетает, но близких трогать считалось совсем гнилой темой, которой он сам не особо чурался — у него-то близких ведь не было. Но житуха снова щелкнула его по носу.       Он с отвращением швырнул сигарету наземь, и та ему что-то шепнула, утопившись в подтаивавшем снегу.              Его регулярно покусывал этот страх, что ее достанут, и еще по школе, когда был совсем неотесанным, реагировал чересчур на малейшие поползновения в сторону Василисы — ему хотелось бы сунуть ее во внутренний карман пиджака и дома спрятать в тайник под кроватью, где хранил ворованное и отжатое, чтобы не нашли, не растрясли и не выволокли.       — Ну что, у тебя своего ничего, что ли, нет?! — выдалбливал отец дрожащим от злобы голосом.       Да было, было… Столько же, сколько и у других, в той или иной мере. Жили они с папой хуево, но было. Просто… своего у Кощея не было, вот этого вот своего, которое есть у многих, есть у Васи, например, у Адидаса, наверное, было тоже, а у него не было. Даже имя свое — и то ему не принадлежало уже.       Он поднимался домой, и ноги его не хотели слушаться. Он не хотел ее видеть такой. В голове, сквозь клубящийся туман, наощупь Кощей перебирал варианты, разыскивал одного, кто посмел бы, но таких было не один и не два.              Василиса сидела на кухне, за столом, привалившись к стене. Ее взгляд и плечи были опущены, она смотрела на свои руки. Сердце рвалось коснуться ее, удержать на плаву, спрятать, но казалось, что любое касание может ее разрушить.       Кощей снял шапку, плащ, но разуваться не стал — ему нужна была всего пара минут, он не хотел, чтобы это затягивалось. Прошел в кухню, не глядя на Василису — мало ли увидит, — и взял с подоконника холодную водку.       — Давай, — сказал он, ставя стакан перед ней. — Соберись немного, — произнес он и сам уперся в бестолковость этих слов.       Василиса смотрит, как холодная водка заполняет собой запотевающий стакан. Коварное зелье, дарующее успокоение дурным мыслям — раньше Василиса не понимала, как можно пить, не просыхая, но сегодня она что-то поняла. Именно этого ей и хотелось — напиться вусмерть. Не думая, она опустошила стакан, давая ледяному алкоголю обратиться в жар, испепеляющий застрявшую в теле боль. Василиса сморщилась и прикрыла запястьем рот, но мгновение — и отпустило. Через пару минут — надо догнаться, а потом — станет совсем легко.       Кощей включил газ на плите, с которого прикурил, и поставил чайник.       — Давай так, — сказал он. — Только быстро. Ты его знаешь?       Василиса не сразу поняла, что спросил Кощей. Все было каким-то густым и вязким, шло с опозданием. Но уловив вопрос, она оторопела. Она посмотрела на его спину, но хотела заглянуть ему в глаза. Цинизм и прямота, с которым он задал вопрос, обескураживали, и Василиса не была уверена, что готова вести беседы на эту тему.       — Кого? — только и спросила севшим голосом.       Его глаза перестали моргать, и в них начинало подзакипать. Он обернулся, поглядев на Василису исподлобья.              — Ты думаешь, я не понимаю? — спросил Кощей, но Василиса продолжала молчать. Он затянулся сигаретой, не сводя с нее глаз, и смог заметить покрасневший след на ее лбу. Что бы он ни значил. Кощей поглядел на сигарету в своей руке и с удивлением обнаружил, что пальцы его подрагивают. Конечно, ему жаль. Кому скажешь — не поверят. Кощей сам не верит, что ему больно. Ему невыносимо смотреть на нее вот такую. Когда ножик всаживают по рукоятку — и то не больно. А это… Собаке так — она бы сдохла.              Он поставил перед ней табуретку и сел напротив.              — Давай еще раз, — сказал он мягче. — Мне просто нужно знать, кто это был, — говорил он тихо, сохраняя эту тайну между ними. — И все, — развел он руками. — Ты же можешь со мной поделиться?              Василиса смотрела на свои руки, не поднимая на него глаз, и слушала, как он говорит. Очень ласково, словно торгуясь, задабривая. Таким же голосом он посылал в далекое пешее — потом уже, на середине пути, понимаешь, куда он тебя послал. Она сейчас в ужасном положении, в уязвимом — в таком положении охота довериться, выплакаться, чем он и пользовался частенько. Она не хотела с ним говорить.       — Прости, я не буду с тобой это обсуждать, — ответила Василиса так же тихо.       — А с кем будешь?       — Ни с кем, — отрезала она. — Зачем тебе это знать?              За тем, что это конкретно ему насрали под дверь, и было бы хорошо заставить того, кто это сделал, отвечать за поступки. Кощей медленно вдохнул и снова развел руками.              — Для справки, — сказал он просто.              — Я не хочу, чтобы это продолжалось, — ответила Василиса честно. Она хотела забыть все это. Сделать вид, что ничего не было. Она до чертиков теперь боялась того человека, и ей не хотелось, чтобы Кощей знал, что сделал тот человек. — Мне все это… — она сморщилась, — …мерзко.       Кощей откашлялся, пододвигая табуретку ближе.              — Послушай, Василиса, — сказал он, наклоняясь к ней. — Если ты думаешь, что заткнуться и молчать — это правильно, то вынужден расстроить: как только язык в жопу засунешь — за тебя все расскажут. — Слышать это было пытке подобно. Ей не хотелось верить, что он действительно понимал, что случилось с ней — это было отвратительно. Она не думала, что будет настолько тяжело говорить об этом. — Поэтому, — выдохнул Кощей и руки развернул вверх ладонями, — золотце, будь добра, соберись немножко и просто скажи, знаю ли я этого человека.       — Знаешь, — хрипло ответила она.       Уже неплохо. Кощей зацепился.       — А ты его знаешь?              — Да.              — Ну вот, — Кощей затушил сигарету в пепельнице. — А говорила, не можешь. — Он поднялся, чтобы выключить плиту. Вася закрыла глаза рукой, нервно выдыхая, стараясь унять дрожь в теле.              Кощей развернулся к ней.       — Василис, ты только не это… — он рукой повел. — Не думай там всякое… — Кощеево красноречие на сим иссякло. Он за словом, может, в карман не лезет, но тут какое слово ни скажи — все будет не в кассу. У него, если честно, не то чтобы много слов было заготовлено на такой случай. — Ты, конечно, переживаешь, — кивнул головой. — Но это… — он продолжал вести рукой, словно пытался в воздухе ухватить подходящее слово за хвост. — Это не значит, что ты какая-то там, понимаешь? — Он хотел сказать, что она не виновата ни в чем.       Василиса обратила на него глаза, раскрасневшиеся от слез. Эти неловкие слова, от которых ему самому было тошно, аккуратно в утешении коснулись ее разбитого сердца, и оно отозвалось.       — Я думала, это только это и значит…       — Ну, а кто это решил, а?       — Не знаю, — шепнула она. Улица решила. Скоро все будут знать. Просто удивительно, как весь этот глупый, надуманный и дурной уличный уклад, все вот эти понятия, которым никто не следовал, коснулись ее лично — сожрало, переварило и высрало на задворках Казани.       — Да потому что никто ничего за тебя не решит, — сказал Кощей. — Сама все реши для себя. Только реши нормально. — На этом все. Ни минутой больше. Он не мог говорить с ней об этом дальше. Надо было идти, идти дальше, делать то, что нужно. Он повернулся, чтобы выйти из кухни, но она вдруг схватила его за рукав пиджака.       — Подожди, — прошептала она, заглянув ему в глаза. — Побудь здесь.              Кощей посмотрел на Василису, удивленный ее жестом. Он сглотнул подкативший ком к горлу. Не надо этого.       — Надо идти, — сказал он.       Ох, Василиса, если бы он мог сделать этот выбор — он бы давно его сделал, он очень хотел. Но у него тоже, в каком-то смысле, путь назад был отрезан давно, еще до того, как он ее встретил.              Кощей второй рукой разжал ее пальцы, такие холодные и совсем исхудавшие. Он принялся аккуратно их растирать, согревая.       — Не трави душу, — сказал он ей. — И себе не трави. Понятно?              Он хотел бы сказать что-то еще, но не думал, что это хорошая идея. Ничего из того, что он хотел сказать, не помогло бы ей — слишком долго она училась не доверять ему. Он пообещал ей, что вот-вот вернется и просил дождаться, «не делать глупостей». Она не могла просить о большем.       Василиса не знала, что он будет делать с той информацией, которую получил от нее. Она не хотела, чтобы он вообще что-либо делал с этой информацией, но он настаивал, чтобы она сказала, а значит, ему это было нужно.              Ее волнами накрывал невыносимый стыд, от которого тошнило. Хотелось сорвать с себя не только одежду, чтобы сжечь ее, но и кожу — больше не таскать на себе этот мерзкий, несмываемый осадок.              Она не заметила, как напилась. В голове начало все блекнуть и путаться. С трудом она смогла принять ванну, освободившись от одежды и погрузившись в горячую воду. Смотрела в потолок и ощущала нутром, как пустота сквозит в ней, выпотрошенной и развороченной. Она медленно сползла вниз и погрузилась с головой под воду, чтобы не слышать собственное дыхание в гробовой тишине. Золотые локоны, словно рассыпанный шелк, плавали перед глазами, и она осмелилась их закрыть.              Остаться бы так. Всего один вдох — и вода заполнит собою легкие, и жизнь начнет медленно покидать ее. Следующего дня не будет. Ей не придется давиться чувствами и слезами, бояться, делать вид, что она в порядке, отбиваться от Кощея с его расспросами, а также брезговать самой собой, когда он, несмотря ни на что, будет ласково называть ее «Василек».              — Ну почему все так?! — ревела она, хватаясь за его куртку, тогда, в подъезде, когда он решил так погано над ней подшутить, что скоро его прищучат по малолетке.              — Да не все так плохо, — невозмутимо отвечал он, пытаясь ее успокоить. — Ты пойдешь в институт, отучишься на пятерки, а я, глядишь, уже и вернусь, — говорил он ей, держа в руках ее зареванное лицо. — Умоляю, не надо плакать! — утирал он ей слезы. — Ты только дождись.              В тот день Василиса сказала ему, что не сможет без него, а он ответил, что не прощается и дает «слово пацана».              Нет, она не может утопиться у него в ванне. Он вернется и будет расстроен.              Василиса открывает глаза и видит перед собой того человека: холодные, бесстрастные глаза, запах кожаного сиденья и мяты.       Она выныривает, хлебнув воды, цепляется скользкой рукой за край ванны. Сердце норовит пробить грудную клетку.              Этот человек ещё долго будет мерещиться ей.                            Кощей прекрасно понимал, что случившееся с Василисой — это ему персональный привет. «А че такого, она же не с тобой». И если так, то и предъявлять, стало быть, не за что. Девку отшили, она ничья — бери, кто хочет, какая разница.              Он, пожалуй, недооценивал, какой непроглядный ужас способен был испытать при таком раскладе. В тот вечер он так и не смог отвлечься, был рассеян и раздражен. Возвращаясь домой, Кощей обнаружил в себе расцветшее, подобно ядовитому растению, молчаливое желание мести. Его не интересовала справедливость — он в этом не разбирался; ему была понятна месть. Звезды сошлись над ним, болевые точки на чёрном небе образовали созвездие, которое замкнулось вокруг него.              Но он молчал и притворялся обычным, пока в нем так же молча, невидимо зрел план, простой и рабочий: заставить гниду извиниться и вырвать ему язык. Делов-то.              Василиса проснулась в обед. Перед пробуждением долго задыхалась, хватая воздух дрожащими губами, а потом вздрогнула всем телом. Волосы, мокрые от холодного пота, липли к лицу и плечам. Голова болела и была будто сжата в тиски. Солнечный свет пробивался в расщелину между шторами, протягивая желтую полосу. В воздухе клубились пылинки. Дверь в комнату была прикрыта, а из кухни доносилось бормотание радио.              Кощей был дома. Стоял в белой майке у плиты и, зажав сигарету в зубах, жарил яйца. В кухне было накурено, пахло едой.              Он вытащил сигарету изо рта.              — Доброе утро, красавица. Падай. — Он ногой пододвинул табуретку к столу. — Тебе надо есть.              Василиса посмотрела на табуретку, затем — на Кощея.              — Садись, садись! — взбодрил он ее. — Чего как не родная.              Она села, все еще обессиленная и растерянная. Ей казалось, она забыла, что такое — функционировать.              — Ты вчера, я смотрю, без меня развлекалась, — произнес Кощей, глянув на опустошенную наполовину бутылку. У Василисы голова разболелась сильнее. — Хлебни еще — полегчает. — Кощей срезал вилкой кусок яичницы и погрузил в рот. Вроде съедобно. — Только на стакан не присядь, Василек.              Интересное предостережение.              — Мне просто вчера было очень плохо, — пробормотала она.              Кощей убрал бутылку со стола и поставил сковороду. Василиса отвела глаза.              — Прости, меня тошнит.              — Ой, не ворочай носом, принцесса, — воскликнул Кощей. — От тебя скоро ничего не останется. — Да, от нее скоро ничего не останется. — Давай, золотко.              Василиса смогла съесть совсем немного, пока Кощей курил и отсчитывал мятые купюры. Он выглядел совсем обычным, и Василиса не понимала, как ему это удается. Хотела бы и она вот так наплевать на все невзгоды и просто шагать дальше.              — Заживает? — спросила она вдруг.              Сбившись со счета, Кощей глянул на нее.              — А, ты про это… — он коснулся пальцем ребра. — Все путем, — махнул рукой и продолжил перебирать купюры. И чего это она спросила…              Василиса помолчала, вилкой теребя расползающийся желток, и вполголоса выдала, словно сама себе:              — Меня не должно быть здесь.              Кощей хмыкнул.              — Ну, видишь, как все повернулось, — пожал плечами он. — А че ты к маме с папой не пошла?              — Будет хуже.              Ну конечно, они накатают заяву, и менты будут ловить Белика за износ — вот это будет представление, все животики надорвут.              — Это ответ на твой вопрос, почему эти люди выбирают быть со мной. — Он сложил купюры пополам и убрал их в карман брюк.              — Кость… — тихо позвала Вася. Она даже не представляла, как задать вопрос, который воскрес со вчерашнего вечера и принялся зудеть.              — Я слушаю, — подтолкнул Кощей, без аппетита нанизывая куски яичницы на вилку.              Василиса сглотнула.              — Зачем ты спросил меня, кто это сделал?              Жуя, Кощей пожал плечами.              — Я же сказал: для справки.              Она замолчала. Он не скажет. Может, и к лучшему. Василиса продолжила ковырять вилкой прилипшую к сковороде яичницу.              Они сидели в тишине, думая о своем, но при этом — об одном и том же. Кощей пытался вести себя как обычно — непринужденно и собранно, — но Василиса видела, как он хмурит брови, когда какие-то мысли в голове кудрявой спотыкались и заводили в тупик. Она посмотрела на его руки в надежде не увидеть следы, но на сгибе левой разливался под кожей небольшой синяк.              От мыслей его отвлекло легкое, почти невесомое прикосновение. Василиса накрыла его руку своей.       — Пожалуйста, пообещай, что ничего не будет, — прошептала она. Кощей задержал недоверчивый взгляд на ее пальцах. — Просто забудь это все. Прошу. — В голосе Василисы было столько мольбы и страха, что Кощей поразился, как этот тупорылый мудак смог закошмарить ее. Впрочем, Вася всегда была впечатлительной, и, тем не менее, Беликов не стоил такого трепета.              Он развернул ладонь и теперь держал ее руку в своей.       — Слушай, — он наклонился над столом, — давай, ты просто отдохнешь и придешь в себя. Ладно?              — Давай, ты не будешь в это лезть, — настаивала она, и дрожь в ее голосе нарастала, как и во всем ее теле.              — Спокойно, — он сжал ее руку. — Выдохни.              Но вместо того, чтобы выдохнуть, Василиса всхлипнула и выдернула руку, чтобы закрыть лицо.              — Да не волнуйся ты так, — заверял Кощей. — О себе лучше побеспокойся, а мы с пацанами просто… — он развел руками. — Мы просто пообщаемся. Как культурные люди.              — Ты понимаешь вообще, что за этим последует? — заплакала Василиса. — Просто забудь это все. Прошу.              — Ты тут вообще не причем — это мое дело, — Кощей пододвинул к ней сковородку. — Ешь и не реви.       Умываясь, она запустила пальцы в волосы, сжав их на затылке. Одежда, в которой она была вчера, лежала скомканной на полу в ванной. Ее нужно было отстирать. Но даже если ее отстирать от всего, Василиса уже не наденет ее.              Кощей не спрашивал, что она будет делать дальше. У Василисы не было ответа на этот вопрос. Она без конца тешила себя надеждой, что ей станет легче, а тем временем, периодически ее тело накатывало волной жара, живот скручивало, а перед глазами плыли темные круги. В голове пульсировало, а уши закладывало. Она хваталась за лоб, за то место, куда была приставлена волына.       По ночам она не могла уснуть, а по утрам — проснуться, потому что в итоге закидывалась водкой, чтобы вырубиться. Одним таким утром Кощей вернулся особенно мрачным. Он увидел бутылку на столе, и у него дернулся глаз. Наверное, подобное Василиса и испытывала к нему периодически — считала его слабым, раз прикладывался к синьке. Он вылил водку в раковину, а бутылку выбросил. Больше она пить не будет.              Периодически ее накрывали кошмары, и она начинала прерывисто дышать, срываясь на слабый плач. Кощей услышал это случайно. Он подошел к ней, лежащей на спине и задыхающейся сдавленными слезами, присел и накрыл рукой ее лоб.              — Тише-тише… Вась… — Но она продолжала мучиться кошмаром, мечась под его рукой. Кощей мягко похлопал ее по щекам. — Василис… Прием!              Она раскрыла глаза и тут же вскочила в постели, опершись на локти. Закашлялась воздухом.              — Что, привиделось что-то? — спросил Кощей с подначкой. — А потому что бухать меньше надо.              Василиса сморщилась, взявшись рукой за голову, которая норовила расколоться.              — Боже… — прохрипела она. Сердце, сжавшись, наконец сдалось. — О, нет… — Ее рука задрожала, и из-под трепещущих ресниц пролились слезы. — Это никогда не пройдет…              — Так, давай без этого. — Кощей пододвинул ее к себе и прижал, укладывая ее голову себе на плечо. Он принялся успокаивающе наглаживать ее голову, словно пытаясь рукой стереть все плохие мысли. — Не рви себе сердце, Василек.              — Кость, прости, пожалуйста… — рыдала она, и Кощею показалось, он ослышался. — Прости за все, что наговорила, и за все это…              Его рука замедлилась, и он хотел уже было отстраниться, чтобы заглянуть ей в лицо и проверить, в себе ли она еще. Но продолжил гладить ее по голове. Это что еще за прощания… Он не любил такое.              — Хорош, — сказал он. — Прекращай.              Василиса отстранилась, чтобы взглянуть на него.              — Почему тебе не противно? — сокрушалась она. Ее веки взбухли и покраснели от слез, а губы, соленые и искусанные, дрожали, хватая воздух.              — Ну что ты несешь, Вася… — ворчал Кощей, пальцем убирая с ее лица налипшие волосы. — Противно, когда ты чепуху городишь.       Конечно, Василиса недооценивала себя. Она могла с этим справиться, и он это знал. Но вряд ли Кощей когда-либо узнает, каких сил ей стоило заткнуть эту рану, из которой хлестало, как из фонтана. Не без его участия. И этим Василиса будет долго еще страдать: человек, из-за которого она пролила море слез, оказался тем, к кому она пришла с самой страшной болью, и который оказался для нее самой твердой опорой. Она его ненавидела за все, что он творил все это время с собой, с другими и с ней, считала его садистом, лжецом и мошенником. А также, когда открывались другие его грани, человеческие, она ненавидела его вдвойне, потому что любить его означало добровольно резаться об эти грани. Снова и снова.