Amore

Сильные волны, громкие люди.

Ныряем за золотом, тонем в прелюдиях.

      Петь на гимнастическом бревне было непросто. Петь, видя её перед глазами, просто невыносимо. Совмещать это всё — практически невозможно.

Море предательски с дьявольским опытом

На обстоятельства орёт в ответ шёпотом.

      Марк переходит на шёпот, а в груди что-то снова сжимается. Он поднимает взгляд на стенку — глазами ищет розовое пятно, коим является причина его болей. И больше не сводит взгляд с неë.

Знает ли моя девочка, кого она любит?

Сколько ещё праздников со мной отмечать будет;

      Петь становится больнее. Удержаться на бревне тоже — балет начал активничать, расшатывая и без того шаткую конструкцию.

Сколько ещё поломанных судеб на этом берегу;

Сколько людей, которые любят друг друга, но не берегут!

      Да, они определённо недостаточно берегут друг друга. Марк думает, что сейчас больше всего ему хочется прижать её ближе к себе и не отпускать. Пусть через боль, распирающую его изнутри, но оно того стоит. Мужчина знает, что где-то за кулисами стоит Артём, бесконечно переживая за него. Трясется от каждого его неосторожного движения. Марк ему за это благодарен. Один он бы не справился.       — Ну, я думаю, что со мной согласятся все коллеги и все зрители в зале, — начинает Родригез, поражённый номером, — Ты сделал эту песню ещё глубже, чем она была. Это правда.       Марк был рад слышать чистосердечное мнение о песне, без доли наигранности или подсказок от суфлера. А когда услышал поддакивания от Юли, расклеился окончательно. И болеть стало больше. Но терпимо, по крайней мере до конца съемочного дня. Он на автомате пропускает похвалу Анкудиновой, искренне радуется мнению Арбениной — той, которой всегда восхищался. А когда очередь доходит до Юли, его сердце замирает, а из и без того забитых лёгких выходит последний воздух.       — Я увидела, знаете, эту легендарную фотографию… Обед на небоскрёбе, по-моему…       — Да-да! — подхватывает Родригез, но тут же уступает слово Юле.       — Она там, в том веке, в каких-то там годах, тридцатых или сороковых была сделана, где сидит несколько, человек десять строителей, рабочих. Они обедают на высоте метров двести-триста… — сейчас точно она уже не скажет. Зато точно скажет, как сильно тронуло её выступление. — И вот это захватывающее чувство… Правда, это невероятно было. — Юля переключается с номера конкретно на Марка, выливая всю душу настолько, что даже активная жестикуляция не спасает бьющихся из всех щелей эмоций. — И как ты сделал эту песню могучей, буквально, каждое слово прожив, и за это я просто хочу сказать, что я тебя люблю… И я скажу, наверное, за всю страну, которая смотрит, и не только нашу сейчас, потому что ты действительно уникальный…       На глазах Марка наворачиваются слезы, что не уходит от объективов камер, за что он даёт себе мысленно оплеуху. Она его любит. Вероятно, это было сказано совсем не в том смысле, который хотелось бы услышать, но это тоже выбивает у Марка землю из-под ног. Он снова чувствует себя беззащитным птенцом, как несколько минут назад на бревне.       — Стас, появился шанс потерять друга, — переводит тему Батр, — Скажи что-нибудь, чтобы друг не уходил далеко…       — Да нет, ну Марк… Во первых, — Костюшкин включает всю свою актёрскую игру, наигранно всхлипывая, — Старичок, держишь марку…       — Тишману… — подыгрывает Тимур, от чего зал заливается смехом.       — Марку Тишману держишь… Всё так же в тумане заунывно… — вновь стирает наигранную слезу, подбивая зал на смех. — А ещё мне очень понравилось, что эту песню ты посвятил мне! Вы зря смеётесь, сколько раз я его просил «Марк, останься со мной внизу», и он говорит «Я остаюсь». Он говорит «Стас, не переживай, я остаюсь». — Стас подпрыгивает с места, обращаясь к «шелухе» этажами выше, — Я надеюсь, вы поставите ему нормальные баллы, шоб он остался?       — Конечно!       — Спасибо! — Костюшкин садится обратно, чтобы подвести итоги номера, но ограничивается коротким, — Молодец! — кажется, он уже достаточно сказал.       Да, Марку определённо нравится. Стас для него — как тот самый задиристый друг, с кем запрещали дружить в детстве. Марк думает, если бы он и правда посвятил эту песню Стасу, то сейчас он бы просто окочурился, а не просто терпел распирающую боль.       А сейчас Стас раззадоривает всё больше и больше. Тишман никогда бы не подумал, что в человеке может совмещаться и отличный вокал, и отбитое чувство юмора, понятное далеко не всем, но при этом понимающее и доброе сердце. Оказалось, может. И этот человек — Стас. Марк чувствует, как отступает боль, следует ему только переключиться на другую тему, что немного облегчает ситуацию. Но он прекрасно знает, что впереди ещё голосование и боль может вернуться.

***

      — Ты как? — за кулисами его ловит Артём, интересующийся состоянием.       — Сейчас нормально. Там болело, во время песни болело. Но отпустило. — тихо говорит Марк, не желая быть услышанным кем-то, кроме парня.       — Ох и доиграешься ты, Марк.       Так и произошло. На голосовании стало невыносимо. Сначала от неожиданной Юлиной девятки, потом от осознания того, сам он дал ей лишь шесть баллов, а добило его последнее место Юли. Нет, определённо, этого не произошло бы, если бы он поставил её на втрое место. В ушах начинает шуметь, а дышать становится слишком трудно. Труднее, чем в разы до этого.

Марк

Тëм, это пиздец

19:56

Артём Что случилось? Тебе плохо? 19:56       Ответ прилетает мгновенно. Он опять ждал и волновался.

Марк

Невозможно просто. Я не знаю, почему так сильно. Переволновался похоже…

19:59

      Артём ничего не отвечает, просто дожидается Марка в гримёрке, собрав заранее почти все его вещи. Они вылетают из Мосфильма за рекордные 20 минут. Если бы у Артёма был поводок, он точно бы потащил Марка силой.       — Едем в больницу к моему другу. Я договорился, нас уже ждут, — Тëма пристëгивается, заводя машину и выруливая с парковки.       — Я Юле обещал, что мы… — начинает Марк, но парень его обрывает.       — Тебе мало что ли? — возмущается парень, ударяя по рулю. То, что Марк совсем не заботится о своём здоровье, выводит его из себя. Марк отрицательно кивает, — Вот и помолчи. Я вообще подумаю, стоит ли тебя одного оставлять. Посажу в клетку, будем с Ксюшей тебя кормить и выгуливать по расписанию.       — Извини.       У больницы их встречает близкий друг Артёма, работающий здесь простым фельдшером, но прекрасно ладящий со всеми молодыми врачами. А дальше всё как в тумане — врач, рентген, врач… И ничего не понимающий Марк.

***

      — Это цветки. — делает заключение врач, — Только я не могу понять какие, всё размыто.       — Цветки? — переспрашивает Марк, пытаясь, скорее, убедить себя, чем услышать от врача подтверждение.       — Купируйте, что я ещё могу сказать, — мужчина снимает плëнку с негатоскопа, передавая её в руки Марка, — у Вас два варианта. Либо вы признаëтесь и всё взаимно, либо Вам отказывают и вы пытаетесь жить дальше. Если случай всё же второй, то чем быстрее Вы забудете свою пассию, тем быстрее цветки из Вас выйдут.       Хлопок двери отрезвляет дремлющего в коридоре Артёма и тот резко подскакивает, замечая грустную физиономию напротив.       — Ну что? — ответа на вопрос не следует, Марк лишь обречённо сует снимок в руки друга, направляясь к выходу. Голубев поднимает снимок над головой, пытаясь рассмотреть с помощью обычной лампы, но вникнуться не получается даже на долю и тот спешно шагает за Марком.       — Я ничего не понимаю! Ты можешь толком объянить? — срывается парень, нагоняя мужчину и шагая почти вплотную. — Марк!       — Там цветки, Тëм, — почти шепотом проговаривает Тишман, останавливаясь, — в лёгких цветки, — ещё более тихо, так, что даже рядом стоящий парень еле смог это расслышать.       — Так вот оно что, — Артём почти вплотную подходит к Марку сзади, кладя руку на плечо, — у меня была подобная мысль, но я почти сразу её отбросил. Я не думал, что всё так… Минутная тишина заставляет обоих погрузиться в свои мысли, прежде чем парень смеет продолжить.       — А какие Юля цветы любит? Пионы же, да? — на Голубева разворачивается пара гневно-удивленных глаз. По-другому взгляд Марка просто не описать       — Ты охренел? Почему сразу Юля? — возмущается мужчина, но парень, кажется, нисколько не удивляется.       — Нет, ну если это все-таки Стас, то я тебя тоже пойму, — язвит Артём, но понимает, что сейчас не до шуток, — Ты думаешь я не вижу ничего? Я дружу с вами уже около 6 лет, за это время я научился наизусть вас читать. Как и вы меня. — Тëма кладет руку Марку на плечо, когда тот сдаётся, согласившись с его словами. — Мы найдём выход из ситуации. Я тебе помогу.

***

      Вернувшись домой, Артёма ждал допрос. Он понимал, что Ксюша будет интересоваться тем, что произошло и, вероятно, попытается вытянуть всю правду. Так и получилось. Ксюша, вернувшаяся не так давно, была как на иголках. Эти двое сорвались с Мосфильма слишком быстро — ни с кем не попрощались, не предупредили.       — И где вы были? — Мамаева настроена серьёзно. Но, видя замученное выражение лица парня, чуть смягчает тон.       — Да дело было важное одно, пока не могу рассказать, — Тëма пытается уйти от разговора, ну или хотя бы не раскрывать все карты.       — Случилось что-то? — чуть мягче спрашивает девушка, подходя ближе.       — Случилось. Но я обещал не рассказывать. — Артём обнимает девушку, пряча лицо в её шее, вдыхает аромат любимых фруктовых духов, пытаясь успокоить мысли и переварить всё, что было.       — С Марком что-то? — уже совсем шёпотом говорит девушка, будто кто-то помимо Артёма может её услышать.       — Ксюш… — выдыхает Артём и всей своей интонацией показывает, что не желает продолжать разговор. Он слишком устал за сегодня. Да и новость о диагнозе Марка сильно подкосила его.       — Прости… — шепчет Мамаева, целуя парня в щеку. — Просто я волнуюсь.       — Я понимаю, Ксюш, но не могу рассказать, правда… — Артём делает мтмолетную паузу, после чего добавляет, — Всё будет хорошо.