Часть 1

Люди, думает отстранённо Бинхэ, оглядывая собравшуюся толпу, это совсем не то же самое, что и заклинатели. Надменные, холодные. Совсем не возвышенные, ему ли не знать. Он вздрагивает, когда взгляд пересекается с бывшим учителем. Тот презрительно кривит тонкие губы, но этот жест не для него. Репетиция перед выступлением, подготовка почвы. Все смотрят — время. Демон научился отмерять. — Шицзунь был не в себе, — Ло Бинхэ позволяет голосу стать ровно настолько горестным, насколько хочет. Лица бесстрастные, одинаковые в своей симметрии и правильности. Скучные и пресные, не как вода или камни, а как пустота. Будто за золотые ядра приходится платить душой и сердцем. — Он… — застенчиво запинается, — он принял этого ничтожного за демона… Бинхэ отмерят посекундно, не теряет ни одной песчинки — ждёт. — И откуда нам знать, что это не правда? — раздается чей-то скептичнский голос из толпы заклинателей. Ло Бинхэ не позволяет маске даже дрогнуть, не то, чтобы соскользнуть. Голое безумие, жадность на дне, иссохшее нутро — показывать даже нечего. Точно скелет оголять, правды там всё равно не сыскать. — О чём вы? — его темные блестящие глаза пронзительно смотрят на мужчину среднего возраста. Хотя с заклинателями никогда не угадаешь, думает Бинхэ и слегка изгибает брови. Не настолько, чтобы это выглядело театрально. Ровно сколько нужно да лёгкие подёргивания на лице, будто бы от нервозности. Кто говорит, что невиновный не волнуется, тот нагло врёт. Только продумавший всë от и до лжец не волнуется. А Бинхэ ведь не лжец — несчастный мальчишка. Такого прижимать к груди да хлопать по плечу. Простой парнишка, оказался не в том месте не с тем вместе, чудом спасся. Разве ложь? — Если и есть что-то, в чем все мы сойдёмся, — с долей иронии вздыхает мужчина и продолжает уже жёстким голосом, — так это в том, что Бездна ужасное место, в котором не то, что человеку, демону выжить трудно. Бесстрастные безликие массы, все как одна, словно волна, окрашиваются разом недоверием с презрением по краям. — Вы хотите, чтобы мы поверили, что обычный ученик может выбраться оттуда живым? — Женский голос продолжает за мужчиной, гулко разносясь по комнате. Заклинатели будом разом опасливо вздыхают следом за её словами. Их лица леденеют, свирепеют. Дай отмашку — набросятся, будто стая голодных собак. Может быть, Бинхэ в этот момент должен был пожалеть обо всей этой авантюре. О решении раскрыть то, что он был в Бездне. О решении выставить Цинцю поехавшим. Но он не жалеет. Его лицо теряет отголоски обиды из-за недоверия людей. Бинхэ позволяет лицу сложиться в серьезное выражение, полное мрачного знания. — Я знаю, — горечь просачивается сквозь буквы, слова. Бинхэ обводит всех собравшихся тяжёлым взглядом. Он их не видит, там не лица — фасад, заборный ряд одинаковых сосудов. Но Бинхэ смотрит так, будто с каждым из них наедине, каждый в него должен верить, каждый — понять. Такой, как Бинхэ, не может лгать. Так цепляться за каждого, может ли лжец? Потерянный юнец, моргает тяжело — в веках свинец. — Я был там, — Бинхэ выделяет слово "был" особым тоном надрыва. В лица-фасады больше не смотрит, будто разочарован, разбит, собственной надеждой жестоко убит. — Я выживал там, — он звучит надтреснуто, почти умоляюще. — Думаете, я не знаю?! — он позволяет искре безумия, которое жило в нем с момента падения в бездну выплыть на поверхность глаз. Ярость окрашивает его красивые черты лица во что-то дикое, не совсем красивое с эстетической точки зрения, но Бинхэ знает, что люди, а прожившие по сотне с лишним лет заклинатели, охочи до чужих страданий. И знает, что это конкретное выражение они сочтут по своему прекрасным. — Никто, слышите? — полубезумно хрипит он сорвавшимся голосом, — Никто из вас там не был! Глаза блестят, плечи поднимаются, не человек — зверëныш, битая собака. Жалкая, напуганная, лает — не кусает. — Если у кого и есть право называть это место адом, то у меня! — обида в нём теперь не оскорблённая, а яростная, нападающая. Бинхэ настолько вкладывается в эти чувства, что слышит шум крови в ушах. Собственная искренность оседает кислым на языке. Он загнанно дышит и нервно поджимает губы. — …мне повезло. Мне охренеть, как повезло! Бинхэ позволяет себе споткнуться, оступиться, на хозяев оскалиться. Позволяют и они, ведь пьеса играет, на сцене надежда умирает. — Но даже это показалось мне пыткой! Тут бы плечи обнять, сгорбиться, несчастной сироткой на колени милостыню просить опуститься. — Иногда лучшим выбором казалось лишить себя жизни. Жалость давить — преступление, способное нарушить представление. Такая ошибка — капкан. Допустишь — от тебя лишь кафтан. Тут нужно не слабость, а силу явить. Такую, чтобы эту жалкую толпу убедить! Смотрите же, наблюдатели. Он не слабак, а боец. Пусть на последнем исдыхании, но жилец! — Дни и недели сливались, один, — тяжело роняет Бинхэ, — единственный, чертов, ад. Такого замест обвинений — восхвалять, со смехом поздравлять. Охать, удивляться — внимать. Слушать, не перебивать — веры не терять. Бинхэ не кичится жестами, не сильно повышает голос, зато смотрит так, что другие бы душу за такое продали. Идеал примут только с изъяном, правду с обманом. — Я не… — голос прерывается и он сухо сглатывает. Тонкие плечи, юношеский стан, он уже сейчас в их глазах оправдан. Бинхэ мгновенно сбрасывает с себя наслоенные маски и оставляет только глубокую усталость. Мученик без веры, выжившая оболочка. Сломаная у их ног лежит, уже даже не кричит. Довести до края, чуть-чуть, как сползнувший с плеч халат, как искренний смех среди роскошных палат. Он на секунду прикладывает ладонь ко лбу и глазам, тем не менее оставляя достаточно пространства, чтобы люди видели блестящие ресницы и скорбно поджатые губы. — В любом случае, — его голос теперь высохшая серая пустыня из пепла и пыли. По контуру пройтись, обрисовать, как наготу вуалью прикрывать. Не скрыть — в нужном свете подать. — Всё это… — Бинхэ подразумевает свои страдания и срыв, — всё это не имеет значения. Ложью правду обернуть, не обмануть, аккуратно всё с ног на голову перевернуть. Он слегка горбится, — с принятием, — и вжимает голову в плечи, не задерживая ни на чём шаткий взгляд. На учителя не смотрит — лишний момент. Тот здесь не зритель — инструмент. Сорваться — не трудно, но и не легко. — Зачем… Зачем все это, если меня можно просто проверить? — отчаянно и с ноткой усталой злости. Там, где нужно — историю раздуть, там, где стоит — под нужным углом согнуть. Толпа молчит и Бинхэ сильно жмурится от воображаемой боли, которая от усилий и вполне себе искренних всплесков становится вполне себе не воображаемой. Три. Сцена подходит к концу. Где-то среди масс шептания, неуверенные пререкания. Вспоминают Альянс. Два. Легко оступиться — потерять терпение. Кто-то, наконец, упоминает нестабильное совершенствование Учителя. Один. Ничего так не хочется, как... Голос мужчины звучит в ту же секунду, как Бинхэ заканчивает отсчёт. — Действительно, да… Бинхэ не улыбается даже внутри. Он позволяет маске горечи расплавиться и просочиться в самое его нутро. Полудемон просто кивает и в ту же минуту морщится от стельнувшей в виски боли. Доиграл. Рука дёргается снова к голове, но он усилием воли тянет ее назад, в кулак и прячет в карман. Бинхэ ловит взгляд одного из заметивших его жест заклинателей и отворачивается, смотря только в пол. Он не слабый — кричит этот жест. Вместо переигрывания — спину прямить. Своим видом всё, что наговорил — затмить. А пустота в глазах даже не наигранная. Глупое, совершенно тупое сердце Бинхэ думает, что это самое грустное. А впереди второй акт.