Часть 2

Желудок сводит спазмом и Бинхэ радуется, что вторая часть представления непосредственного участия не требует. В уединении маленькой уборной иллюзия тихо сползает с демона. Шаг за шагом, шрам за шрамом. Бинхэ считает небольшим благословением отсутствие любых зеркальных поверхностей. Достаточно того, что он знает, что выглядит отвратительно. Рёбра торчат, кислотные шрамы просто повсюду. Грубо разорваная кожа на губе точно испортила ранее красивую улыбку. Всё это ничего, потихоньку сходит и зарастает. Даже тот огромный след на ноге, которую пришлось прирастить обратно. Больше всего расстраивает отсутствие ненавистных волос. Все к ним цеплялись, везде они выделились. Богатые дети хозяев ещё до поступления в секту за них дёргали и дразнили. Образы как-то словно бы размыты, но всё равно не забыты. Мин Фань особенно любил хватать за хвост и тянуть к себе, если Бинхэ вдруг его игнорировал. Куда пошёл, отродье? Давно плетями не получал? Даже Инъин и та, порой смотрела на них как-то со злобой и, казалось, прикасаясь к ним еле сдерживалась, чтобы не вцепиться стальной хваткой и не вырвать пару прядей. Бинхэ знал — завидовала. Он не понимал, никогда в жизни не чувствуя подобного. Хотелось лучше жить, но не случалось злиться за чужую радость и богатство, только если те сами лезли и обижали — сетовал, что каким-то мразям всё, а нормальным людям — только смотреть, горбя спину. Бинхэ её уродства — как она сама об этом отзывалась со сдерживаемым презрением, — не замечал. Волосы, как волосы. Но Иньин роняла жирные слезы жалуясь на редкие, жидкие пряди. Ты не понимаешь, волосы для девушки — всё! Бинхэ и вправду не понимал, но молчал. Единственного друга расстраивать не хотелось. Даже если друг порой шипел знакомыми интонациями учителя, что а у Бинхэ-то космы словно после укладки, роскошно блестят, красиво лежат. А теперь… Рука с дрожью коснулась торчащей иголками на затылке мочалки. Волосами это назвать было сложно. Уродски торчат, тускло лежат. Сначала их испортил климат Бездны. Они быстро стали сухими и ломкими, и Бинхэ их чуть остриг. Потом испачкались до ужаса и спутались — он уже не так уверенно отрезал ещё. Но так они мешались, а собрать хоть как-нибудь не выходило, пришлось укоротить ещё сильнее. Волосы еле-еле касались ушей. Тогда уже и истощение до него добралось, жалкий ёжик волос стремительно терял густоту, оставаясь в руках ошмётками. Бинхэ становилось дурно от вида ладони, полной коротеньких чёрных пучков. Умерли оставшиеся на голове пряди бесславно. Бинхэ тогда о них не думал, как и о полностью покрытой ожогами голове, — радовался, что успел прикрыть глаза от огнедышащей твари, иначе бы точно не одолел её. Но отчего-то отсутствие волос сейчас чуть ли не истерику вызывало. Почему такая мелочь была способна пошатнуть его, а не что-то более существенное, он не знал. Но в особенно плохие моменты понимал — волосы ассоциировал с самим собой. Со своей личностью, со своей жизнью. От того так страдал. Бездна дно, кое всеми забыто. Все, кто туда пали — также забыты. И к мертвецам приписаны раньше, чем были убиты. Бинхэ не позволил. Ничего, взяв себя в руки, сделал Бинхэ глубокий вдох. Ничего, отрастут. Отрастут, но он не забудет. Никого. Ничего. А пока нужно было поработать над дурочкой, которой он собирался уступить сцену. *** Разум Цю Хайтан — ужасное, гнилое место. Бинхэ пока только смотрит, но чувствует, будто запятнан. На долю секунды — не больше, честный ответ. Но полудемон испытывает сочувствия просвет. Было бы физически возможно, его бы стошнило. А так у Бинхэ только на лице отвращения картина. Он не передумает, не пожалеет. Каждый, кто его мучил — под его пятой истлеет. Но наивного идиота, который вытаскивает из огня эту мразь, пожалуй всë-таки чуточку жаль. Откуда мальчишке знать, что сестрёнка братику под стать. Синяки прекрасно видит, замечает страх спрятанный на дне глаз. Какое ей до этого дело, до свадьбы ведь всего неделя. Только благодаря брату жених в руках. И удержит его там только страх. Жаль не сгорела, думается тихо. Бинхэ почти совестно так поступать. Но время к делу приступать. Дело делом-то сложно назвать. Ему только и нужно пару фраз прошептать, а ей потом их на сцене сыграть. *** На сцене Тан-эр, но мозг такая сложная штука, подводит Цинцю. И видит Шицзунь совсем другого Цю. Бинхэ не шептал ей обвиняющих фраз, хотя до близкого знакомства с ней — хотелось. Теперь же дама копает собственную могилу. Без смущения планы брата выдаёт. Грязь с её уст течёт рекою. Всё глубже хозяйку заводя за собою. Туда и дорога. На лице Бинхэ только огорчение, это не отягощение. Потому, как не ложь. Учителю — собственное наказание, но слова Цю Хайтан всё равно вызывают возмущение. Потому что где-то в Бинхэ человечность всё же не догорела. И гнилая суть Тан-эр еë всецело задела. Бинхэ сейчас — декорация, фон, освещение. Смотрит печально и с жалостью. За ним все повторят. Учитель в ярости бросается на Цю. Тут и закончилась его к ней любовь, прямо на границе воплощённых ужасов из снов. В копилку сумасшествия ещё один довод. Цю Хайтан та ещё Белена, но слова — кидаться не повод. А чтобы ненавистного мужчину в любимой женщине увидеть нужен только говор. Всего-то. И конец. Учитель ярится, брызжет слюной. Бинхэ впервые верит, что он живой. Из плоти и тела, не такой уж и сильный, как казалось порой. Если и стена, то только из сена. Искры хватило, чтобы сжечь. Ни самоконтроля, ни осторожности. И правда, к чему эти сложности, саркастично роняет сознание. Бинхэ играет грязно, именно сегодня у Хайтан речь, как у брата. Именно сегодня — те же слова. Но на Учителя он не влиял, напрямую не трогал. Хотел посмотреть и разочарован. Смотрит и не узнаёт. Невысокий, худой, глаза дикие, как у собаки дурной. Совсем-совсем не такой, каким раньше казался. Высоким, почти скалой. Умные глаза, что бритва, сейчас в них даже отдалённо нет смысла. Хочется отвернуться и забыть, всё на самотёк пустить. Учитель и сам себя доведёт. Но поздно бежать. Бинхэ уже сказал, сорваться не сложно, но и не легко. Он уже начал, направление — только одно. Побеждать. И Бинхэ побеждает. Месть не мужская, по сути своей. Он не отрывает рук, ног, тела частей. Только мучительно медленно, чисто по женски, душу терзает. Почти жалеет, но продолжает. Учитель жалость возненавидит, Бинхэ это знает и понимает. А потому жалеть заставляет всех, кем управляет. Тут только на точки нажать, эмоциями, как телом управлять. Людям сложно целиком что-то понимать, нужно через кого-то историю воспринимать. Кто-то это Бинхэ. Прячет глаза, будто со стыдом, будто даже смотреть слишком неловко. Даёт понять, что-то личное наблюдают. Бинхэ слëз не давит. Не место. Дышит тяжело, слюну с омерзением глотает. Чтобы понятно — что-то плохое, что-то такое, что и вслух произносить-то не стоит. Толпа, как и тогда, словно волна, теперь с его подачи — жалости полна. Они ею его убьют — прекрасно понимает. Задушат, как ненужного котёнка. Всё личное им теперь известно. Всё, что было сокровенно — теперь история на повестку. Из уст в уста передадут. Почти без усилий душу затоптут. Осквернят да пальцем покажут, может что-то сочувствующее скажут. Бинхэ знает — не вынесет, будет гореть. И себя и других без жалости жечь.        Глава секты держит за плечи, вырываться не даёт. Хотя Учитель уже достаточно успел, из глаз Хайтан кровавая тянется течь. Смотреть почти приятно. Учитель будет наказан, а чудовище под маской красавицы уже на виду. Остались последние штрихи, детали добавить. Гвозди забить. Репутацию Учителя напрочь убить. Сумасшедший, несчастный, как с таким жить? Бинхэ прекрасно знает, такую рану Цинцю не исцелить. Боль физическая со временем тает, чувствительность тело теряет. Но гордость, она не такая. Её обломки Учителя уничтожат, вопьются в сердце и в ум. Каждый вздох будет мучением, каждая мысль — падением. А потом Бинхэ все-таки с ним закончит. Может, когда надоест. Может, когда пожалеет. Может, когда разозлится. А может… А может и нет. Бинхэ и сам Цинцю кривое отражение. Кто знает, может вернётся за другим отомщением. И ничего так не хочется, как… Бинхэ сталкивает глазами с Лю Минъянь. Ещё одна сцена, глухо шепчет внутренний голос. Демон кивает. Ещё одна. Девушка кивает в ответ.