Том 1. Глава 3,33: В дальний путь (экстра).

      Знаете ли вы то самое чувство, когда совершенно внезапно, даже для самого себя, начинаешь скучать по тому, что, казалось бы, когда-то тебе так приелось? Вспоминать о тех мгновениях, которые когда-то давным-давно навевали на тебя скуку смертную, теперь с улыбкой и мыслью: «Ах, как же я мечтаю вернуться в то самое время, хоть на секундочку!». Правда, секунды в этот момент будет мало, чтобы напитаться всем тем, что было в ту пору.       Не знаете? Вот и Эмет не знал, как же сильно он будет тосковать по морю, спокойному или же бушующему, по свисту ветра в парусах, по ужасной качке во время шторма, по бескрайнему пустому горизонту, да даже по знойным денькам, когда из еды у них на корабле оставалась лишь одна дохлая мышь, повисшая в петле из собственного хвоста, в кладовке. Но больше всего Эмет скучал по своим буйным пиратам-товарищам. «Балагуры», «пьяницы» и «прохвосты» — так он их величал в те дни, когда сам был еще молодым юнцом. Ох, как же они его раздражали тогда, когда, напившись вусмерть, начинали горланить свои пиратские песенки, при чем эти свинтусы словно бы соревновались между собой, кто же из них больше не попадет в ноту и кто кого перекричит в конце концов. В конечном счете, Эмет растаскивал всех этих беспробудных пьянчуг по своим койкам и, бывало, целую ночь не мог уснуть после очередной попойки товарищей, дежуря с ведрами и тазиками наперевес у выхода из кубрика, где разваливалась вся эта братия. Единственной отдушиной для него в те дни был капитан Эрлер.       Эрлер был великодушным и разумным человеком. Он не отказывал себе в удовольствии побуянить вместе с товарищами, но при этом никогда не напивался в стельку и умудрялся как-то еще понимать и развлекать тех, кто уже не мог вымолвить ни слова в пьяном угаре.       Не будет преувеличением сказать, что Эмет им восхищался. Даже если забыть о всех его добродетельных качествах, он не мог не вызвать выдоха восхищения, просто потому, что был невероятно хорош собой. Черные волнистые волосы аккуратными локонами ниспадали на его сильные, но не перекаченные плечи, закованные в кожаный жилет, он был высок и строен, а взгляд темно-синих хитрых глаз был порой столь пронзителен, что враги сдавались ему даже без боя.       Еще будучи совсем юнцом, где-то пятнадцати лет отроду, Эмет повадился всегда ходить за капитаном хвостиком, а вся команда смеялась над ним, мол не быть ему правой рукой капитана, и левой тоже. А он тогда на эмоциях возьми да и ляпни, что согласен быть даже огрызком его ногтя на мизинце. Как же тогда капитан Эрлер покраснел от стыда, покручивая пальцами прядку черных волос, а потом, вечером, когда стыд уже ушел, долго не мог унять свой смех в шумной компании товарищей, и стыдно тогда было уже Эмету, сидевшему у него под боком.       А еще Эмет навсегда запомнил ту мягкую улыбку и слова капитана Эрлера. Он увел его после попойки в нос корабля, подальше от буянивших выпивох, и говорил ему о том, что все-все на корабле его семья, тут нет никаких ни левых, ни правых, и они все здесь равны, просто кто-то должен уметь управлять кораблем и ставить цели остальным, тем, кто этого пока делать не умеет. К сожалению, Эмет тогда это все плохо понимал, из-за чего сейчас, уже будучи дряхлым стариком, очень сожалел.       Когда он сошел на берег окончательно, уже много-много лет тому спустя, после смерти их капитана, он ненавидел всей душой это проклятое море, забравшее у него многих товарищей и главный его жизненный ориентир. Оставшиеся люди капитана Эрлера осели где-то на просторах Гранд-Лайна, сославшись на то, что так они будут ближе к своим любимым товарищам и к горячо любимому капитану. Сам же Эмет не понимал, как можно оставаться подле этого монстра, именуемого не иначе, как великим течением. Как же он тогда на них гневался, ругал, и, бывало, в злобе, говорил отвратительные вещи, но его так никто и не упрекнул. Напротив, его товарищи как будто бы даже смотрели на него с пониманием. Но сейчас, и только сейчас, Эмет начинал понимать, что лучше бы, наверное, он должен был остаться со всеми ними, а не посылать к черту на кулички, будучи совершенно опустошенным после гибели многих друзей и капитана, с коими они прожили бок о бок множество лет в странствиях. Ему бы хотелось извиниться перед ними. Перед всеми ними. За свою грубость и глупость, за трусость перед морем, за зависть к тем, кто ушел вместе с капитаном. Да за многое, на самом-то деле.       В последнее время Эмет часто задумывался: «А как там поживают сейчас его бывшие товарищи?», «Много ли из них, кто жив остался?» Он-то был самым младшим среди их команды, а сейчас он — восьмидесятилетний старик, дряхлый и едва живой от поразившей его болезни. Может ли статься так, что он остался один-одинёшенек из их команды?       — Интересно, как они там… — шепчет он, беззвучно глядя в темный потолок.       — Ты что-то сказал, старик? — тихо, тоже едва слышно, спросил чернявый малец, сидящий на матрасе под старым одеялом.       Эмет перевел взгляд на мальчонку. Темно-серые глаза смотрели прямо в его карие. Он слегка усмехнулся. Парнишка вызывал странное, непонятное ощущение, словно он тоже прошел через Ад наяву, но при этом не просто не хотел сдаться, а, напротив, рвался в бой повторно. Этот мальчонка чем-то напоминал ему его капитана Эрлера, у него тоже временами был похожий взгляд и выражение лица, которое появлялось, когда он думал, что остался один на один с самим собой.       — Тебя же Эйс зовут? — тихо спросил Эмет.       — Да. — коротко и ясно ответил мальчик, прижав подбородок к коленям и продолжая твердо смотреть в его глаза.       — Хорошее имя. — губы дрогнули в слабой улыбке. — Означает «лучший из лучших».       Мальчик нахмурился, глядя исподлобья.       — Это ты к чему? — в тихом голосе прозвучали нотки стали.       Эмет улыбнулся чуть шире, сощурив свои старые, едва видящие глаза.       — К тому, что жизнь очень непредсказуемая штука, малец. — он прикрыл глаза. — Я вот много дров наломал в свое время, теперь очень сожалею. Хотя тогда, когда-то давным-давно, считал, что я прав. Хочу сказать… будь лучше меня.       Эйс явно не понимал, почему старик говорит ему это, да и, кажется, он сам не совсем понимал, почему решил сказать этому мальчику именно эти слова. Но одно Эмет знал точно — очень хочется спать. Но как-то по-другому, не так как обычно. Ощущение, что он очень устал от своих же собственных мыслей в голове, и, может быть поэтому, ему захотелось облегчить свой груз.       Эмет прикрыл глаза, ощущая, как медленно уплывает из реальности, но все еще цепляясь за нее, с усилием выныривает из тягучей полудремы, не позволяя себе утонуть в небытии окончательно. Еще нет. Нельзя. Этот мальчик, Сабо, тогда останется совсем один.       Но даже сопротивляясь, он понимает — это все бессмысленно. Ему не страшно. Нет. Он ждал этого момента, все три месяца: как ноги отказали, как руки обессилили, как дыхание стало прерывистым и слабым. Все это время он терпеливо ждал и пытался подготовить к расставанию этого нелепо-забавного мальчугана, что стал ему родным. Только вот стоило попытаться заговорить с Сабо о предстоящем, как мелкий взрывался криками, о том, что все это нелепые враки и Эмет скоро, определенно, поправится, а потом убегал до вечера, возвращаясь домой непременно с какими-нибудь фруктами, крупами, картофелем или еще чем-нибудь таким, просто потому, что от кого-то в городе услышал, что овощи и фрукты хорошо помогают болеющим людям. Ну и как не прикипеть душой к такому хорошему ребенку?       Эмет посмотрел на то, как Сабо сладко посапывал на плече у девочки, а она сама уместила свою голову на его. Когда они вот так рядышком, то как-то очень даже друг на дружку похожи — если бы не знал все обстоятельства, решил бы, что они брат с сестрой. Эти двое определенно поладят. Но вот Эйс вызывал сомнения. Дикий мальчишка, похожий больше на волчонка, чем на человека своими повадками, принял в свою «стаю» только эту девочку, и судя по всему, совсем не хотел в ней видеть кого бы то ни было еще. Вот он мог помешать — Эмет это хорошо чувствовал. Так что, пока еще есть время, ему следовало договориться.       — Слушай, Эйс… — позвал он мальчишку.       Эйс поднял взгляд полный несколько равнодушного ожидания.       — Чего?       — Не мог бы ты позаботиться о Сабо? Он совсем один, не может даже со сверстниками толком пообщаться. Может, подружишься с ним?       Эйс молчал какое-то время. Эмет же прислушивался к стрекоту сверчка. Давненько он их не слышал, даже на ностальгию немного пробило. Последний раз, верно, это было, когда он с Сабо был на рыбалке. Мальчик тогда впервые подсек громадную плоскую морскую рыбу — палтуса. Обычно, у самого берега ее редко встретишь, должно быть, из сетей моряков как-то ускользнула — и прямо им на костер.       — Ничего не обещаю, — наконец сказал мальчик, — но попробую.       Эмет усмехнулся, довольно выдыхая.       — Этого вполне достаточно.       Он посмотрел на мальчишку, что посильнее завернулся в одеяло и прижался к девочке, должно быть больше неосознанно. Эйс похоже все понял, но боялся, но на то он и ребенок, что с него взять.       — Спокойной ночи. — тихо говорит Эмет.       — Да. — отзывается приглушенно Эйс.       Эмет облегченно выдохнул, расслабляясь в кровати, каждой клеточкой своего тела ощущая некую тягучую невесомость, которая тут же сменилась легкой качкой, словно бы он оказался в лодке у побережья. Его кто-то ласково убаюкивал — странное ощущение, но приятное. Он блаженно улыбнулся, когда ему почудилось, что в нос ударил солоноватый запах тины и водорослей у берега. Все три месяца, сколько Эмет был прикован к кровати и не мог пойти посмотреть на море, он по нему тосковал, по его виду, запаху и шуму, но вот, оно его словно бы зовет. Должно быть, впереди его ждет славный сон.       И Эмет погрузился во тьму, приятную, обволакивающую и спокойную.       Но лишь на время.       Эмет не знает, сколько он проспал, но разбудил его ярким утром звук корабельного колокола. Причем очень знакомого колокола. Того самого, что был установлен на их галеоне. Такого же просто не может быть, правда?       Он тут же подорвался на кровати. На удивление, это у него получилось так легко и просто, как если бы он внезапно помолодел, и не было тех трех ужасных месяцев, когда он не мог даже самостоятельно нормально сесть в кровати. Эмет посмотрел на свои ладони и не увидел тех привычных мозолистых, морщинистых рук. Они были такими же, как и в его юности, когда он был еще зеленым сопляком, ходившим за капитаном хвостиком.       Он судорожно выдохнул, чувствуя охватившее его внезапно счастье. Неужели всех этих лет полных сожаления никогда не было и это был просто страшный сон? Эмет тут же бросился к порогу, выбегая на воздух, навстречу обжигающему солнцу, навстречу бархатному ветерочку, туда, где гремит такой знакомый и родной колокол. Бежал по кучам мусора, спотыкаясь, падая, но тут же вскакивая, как и в ту пору, давным-давно, когда был совсем юнцом. И не больно, совсем-совсем, а только весело от своей неловкости, как и тогда. И вот оно, море, уже рукой подать! Яркий солнечный диск восходит из-за горизонта, и вот он, до боли знакомый ему галеон с резанной головой черного лиса, бордовыми бортами, величественно белыми фальшбортами, с собранными белыми парусами, стоит на якорях всего в каких-то полукилометрах от берега и зовет звоном колокола на борт.       Он бежит быстрее, скатываясь кубарем с одной из мусорных гор, вскакивает, радостно крича о том, как он по ним всем скучал, как ему жаль, что он тогда так по глупому сошел на сушу, и с просьбой подняться на борт на устах он выходит на берег. На его удивление, там он видит лодку, и тут же прыгает в нее с разбега, рискуя тем, что она опрокинется, но она не перевернулась и по инерции, немного покачиваясь, отходит от береговой линии. Юноша тут же хватает длинное весло, отталкивается им от прибрежного дна. Гребет в поте лица, счастливо улыбаясь тому, как с борта судна на него смотрят и весело кричат его давние товарищи, и все, как один, они так молоды, как в те самые незабываемые времена.       Он уже было хотел привычным жестом руки поправить свою шляпу на голове, но протянув руку, не смог ее нащупать. В недопонимании он посмотрел на свою ладнь и вдруг понял, что в спешке, он совсем о ней забыл, а еще забыл о ребенке, с которым прожил бок о бок почти два года. Эмет оглянулся на берег и, застыв, улыбнулся.       Ах. Вот же она. Его шляпа-цилиндр, прямо в руках у Сары, вот она подбежала к застывшему Сабо, отдала ее и машет рукой мальчика, что-то приговаривая. Вон рядом с ними такой же удивленный Эйс как и эти двое, правда, что Сара, что Сабо, оба зареванные какие-то. Видимо, проводить пришли, понимают — тут он.       Эмет показывает на шляпу в руках Сабо, потом на голову мальчишки, мол, носи. Но, кажется, он совсем его не понимает. И он снова указывает на него, разными жестами на шляпу, на голову, пару раз даже едва не оступился, но, в конце концов, его таки поняли. Сабо надел ее, все еще не веря будто бы своим собственным глазам в происходящее. Рядом с ним девочка, тоже, глубоко пораженная происходящим, но они вместе, через слезы улыбаются ему и машут руками.       — Счастливого пути! — кричит девочка.       — Еще свидимся, старик, однажды, обязательно! — кричит Сабо, глотая слезы.       — А то! — отвечает Эмет юношеским голосом с легкой приятной хрипотцой, лыбится им, прежде чем отвернуться и посмотреть на горизонт, на корабль и на солнце.       Ах, весь мир перед ними, они снова все вместе будут бороздить моря, устраивать пирушки, веселиться под открытым небом, исследовать острова, искать карты сокровищ, горланить песни до утра, все, как в прежние времена.       На борту он увидел такие знакомые темно-синие глаза, как морская пучина. Они смотрели задорно сощурившись, с неким теплом. Капитан. Эрлер весело махнул ему рукой, как бы говоря, взбирайся уже. И, затаив дыхание, юнец на лодке причаливает к кораблю, взбирается по веревочной лестнице на борт, перепрыгивает через фальшборт и тут же оказывается в объятиях таких дорогих его сердцу людей, товарищей-пиратов. И тут все, все-все, абсолютно все.       — Ну, здравствуй, хлюпик! — говорит лысый загорелый бугай, сотканный из мышц в льняной рубашке — Вини.       — Наш дурачок-простачок вернулся! — щуплый тридцатилетний мужчина с пестрой шапкой на голове весело стукнул Эмета по плечу — Гис.       — А котелок-то посеял. Ну и растяпа! — хмыкнул одноглазый блондин в черной повязке с черепушкой на глазу, что был чуть старше Эмета — Харгтоп.       А Эмет чувствует, как по щекам текут горячие слезы, в горле словно бы тысячи иголок, а у него еще из носа все течет и капает.       — У- у- у, — тянет кто-то из толпы товарищей, окружившей его, — Вы только посмотрите, как нюни то развесил, а!       А кто-то среди них гогочет и тычет в того, кто это подметил пальцем.       — Ы-хы-хы-хы! А сам-то! Сейчас мокрая лужа вместо лица будет!       Капитан проходит сквозь ряды своих людей ближе и приобнимая паренька за плечи рукой, прижимает к себе.       — Так, ребята, идем всем скопом умываться и отчаливаем!       Все тут же разбегаются по судну, все еще поглядывая на хнычущего Эмета и посмеиваясь над ним, что ведет он сейчас себя прямо, как девица. Капитан, вздыхая, командует поднимать якоря, ставить паруса и держать курс на солнце. А Эмету, чуть погодя, когда все занимаются своими делами, тихо говорит, что он молодец. Со всем он справился. Нечего винить себя во всем. И ребенка он тоже верно к жизни подготовил. И теперь они все вновь отправятся в дальний путь, к великим приключениям. И Эмет, глядя в эти темно-синие глаза, верит, что так и будет. А однажды, он непременно познакомит Сабо со своими друзьями и капитаном, о которых он столько рассказывал когда-то.       

Но это потом, однажды, как-нибудь, непременно, но лучше, все-таки попозже.

      

А пока, в дальний путь. Туда, где миром правит солнце, песок и море.

      

За новыми, грандиозными приключениями!