Rainy day (Солиса/Эйрон)

      Апрель врывается в Лес хрустальным перезвоном и свежестью молодых побегов, умытых первыми ливнями. Дожди то затихают, то расходятся в дикой пляске, и вот уже несколько дней никак не прекращаются. Капли радостной дробью катятся по упругим зелёным листьями крыши домика. Солиса не сдерживает улыбки, слушая бурную музыку весны, подтаскивает стул, инструменты и корзинку ближе к открытому окну и принимается ткать. Изумрудные былки волшебной травы гнутся под пальцами послушно и правильно, свиваясь между собой — сегодня у неё наконец будет готов плащ для... К щекам приливает жар, когда память подкидывает ей Эйрона, который в благодарность невесомо касается губами ладони, прослеживает ими венку на запястье, а она гладит и гладит его по чувствительному местечку там, где проходит граница рогов и кожи лба. Солиса жмурится, откидывая тяжёлые белые пряди волос на плечо. Их связь ещё такая хрупкая, тонкая, словно паутинка, словно первый ноябрьский ледок на озере. Один неверный шаг — и всё может лопнуть. Она знает, что Эйрон ломал неподатливого себя для такого доверия, ломал и кроил заново, чтобы его сердце в броне из инея и холодных ветров, хорошо знающее, что такое одиночество, понимало, что есть на свете ещё и сердечное тепло, забота, верность... Она кроила себя тоже, но лишь отдельными кусочками: ради него, для него училась принимать, ждать, поддерживать, быть опорой, очагом, домом, куда можно вернуться, где ждут. Они шли разными дорогами, но встретились на одном пути. На шатком подвесном мосту над бурлящей рекой. Солиса прикрывает глаза. Под веками встаёт знакомый гибкий силуэт. А она... она давно решила, что не допустит, чтобы верёвка оборвалась. Дождь расходится сильнее, серой пеленой окутывая деревья. Лес шелестит радостно, предвкушающе — будет пить эту живительную воду после зимней спячки до последней капли. Солиса принимается медленно покачиваться, а затем — напевать под нос мелодию, которую ей в далёком детстве в похожий дождливый денёк так же напевал кто-то близкий. За открытыми ставнями отчётливо мелькает тень. Солиса дёргает ухом, замолкая. Тонкий сладкий аромат особенно остро чувствуется во влажном воздухе — так пахнут опадающие цветки вишни, которые срывает ветром. Она откладывает работу, осторожно подходит к окну: смутно ощущается рядом чьё-то присутствие... А выглянув на улицу, видит Эйрона, сидящего на зелёном навесе по правую руку от неё. Он вертит в пальцах маленький розовый цветок и кажется чуть более уставшим, чем прежде. Солиса аккуратно трогает чужое напряжëнное плечо. Эйрон поворачивает голову — с волос и рогов сыпятся ещё розовые лепестки, течёт ручейками вода. Смотрит не моргая несколько секунд, а потом в его глазах рассыпаются блики, и слабая улыбка вспыхивает на бледных губах: — Здравствуй. Я тут немного... отдохну? Солиса нежно щекочет его щёку кончиком одного из хвостов, стряхивает оставшиеся лепестки и качает головой: — Не снаружи, а внутри, милый... мой. Последнее слово растекается по языку и зубам мёдом, но ощущается всё ещё будто ломкая стеклянная пластинка, которую нужно держать со всей осторожностью. Ласково поддевая и стискивая его руку своей, Солиса тянет мечника в дом. Эйрон переступает окно чуть сконфуженно, оглядывается. Замечает на полу корзинку и недоделанный плащ, и чуть пунцовеет кончиками ушей. Солиса тихо смеётся, а потом чувствует неприятную шершавость там, где центры их ладоней соприкасаются. Мягко, без резких движений, разворачивает руку Эйрона. Он не сопротивляется — только опять смотрит, пронзительно и... до странного беззащитно. Кожу, от мизинца до большого пальца, пересекает широкая ссадина, уже потемневшая от запёкшейся сукровицы. Солиса вздыхает, кивая на стул: — Садись. Я сейчас займусь. Привычным крадущимся шагом отходит к шкафу со множеством разноцветных колб и баночек, а когда возвращается, то застаёт Эйрона сидящим на полу и перебирающим край плаща. На стул приходится опуститься самой. Потом опять забрать раненую ладонь в свою, щедро покрыть лечебной мазью и перевязать чистым бинтом. Эйрон после пару раз сжимает и разжимает руку, и ещё одна улыбка рождается в уголках его рта: — Спасибо. А потом он поднимается на колени, льнёт лбом ко лбу и с мягким напором целует. Губы у него влажные, с привкусом весеннего ветра, вишнёвых цветков и слабой полынной горечи, и Солиса не может совладать ни со своим заполошно заходящимся сердцем, ни со своей жадной натурой, которую она хотела до последнего держать в узде — и срывается, целуя в ответ, поглаживающей лаской пальцев исследуя его лицо и шею. Эйрон ухватывается за её запястья, будто утопающий, и вскоре расслабляется в её объятиях, опуская голову на колени. Солиса укрывает его накидкой и облаком своих хвостов, мурлыча снова ту старую, полную светлой печали, мелодию из прошлого. Верёвка не обрывается, а становится крепче.