Сказка для Бонта

Пусть у тебя будет сердце, которое никогда не ожесточится, и характер, который никогда не испортится, и прикосновение, которое никогда не ранит.*

Еще один день подходил к концу — об этом можно было судить по цвету неба, которое каждый раз покрывалось красным румянцем, когда солнце, описывая дугу, пропадало с поля зрения. Здесь, на вершине башни, спрятанной в облаках, вид открывался поистине завораживающий. Может ли такое когда-нибудь надоесть? На этот вопрос Бонт не смог бы ответить утвердительно. Даже проведя в башне всю свою жизнь, он каждый раз ловил себя на мысли, что нет ничего прекраснее заката. По красоте с ним могло сравниться лишь ночное небо, усыпанное мелкими звездами — с ними он чувствовал себя не так одиноко. Еще будучи ребенком он попал к самому Шепфа, многоликому мудрецу, о котором потом Бонту рассказывали ангелы, навещавшие его время от времени. Они все говорили о создателе с трепетным благоговением. Мог ли такой чистый ребенок как Бонт подумать о Шепфа плохо? Мог ли он усомниться в его решении после всего, что слышал о нем? Бог не может быть так жесток со своими созданиями. Он любит всех своих детей одинаково. Так Бонту говорили всю его жизнь. И он верил. Значит, смирение— это все, что ему оставалось. И может немного надежды, припрятанной так глубоко, что добраться до нее было делом не из простых. Время медленно, но верно делало свое дело. Оно путало воспоминания, проносилось мгновением или растягивалось, казалось, на вечность. Очень трудно его почувствовать, когда каждый новый день похож на вчерашний как две капли воды. Бонт подошел к окну. В его широко распахнутых глазах цвета чистейшей воды отразились проплывающие мимо облака. Он улыбнулся так искренне и по-доброму, как умеют только ангелы. Держась руками за подоконник, он вспоминал как много лет назад, будучи еще ребенком, он точно так же стоял у окна и задирал как можно выше голову, чтобы посмотреть вниз. Сейчас подобные манипуляции ему были не нужны— его статная фигура занимала почти весь оконный проем. Чуткий слух, натренированный издалека распознавать чужие голоса и шаги, уловил шум крыльев, касающихся каменного пола при ходьбе. Щелчок. Дверь распахнулась. —Здравствуй, Бонт. Он знал, что сегодня она его навестит. —Цецилия, — он приветливо улыбнулся, демонстрируя симпатичные морщинки вокруг глаз, — я так рад, что ты пришла. Невысокая седовласая женщина с золотыми крыльями за спиной, вошла в комнату и протянула руки навстречу Бонту. Он коротко обнял ее и жестом пригласил сесть в одно из кресел, стоявших в углу рядом с зеркалом. —Благодарю, — она медленно опустилась на указанное ей место, подобрав подол длинного белого платья из грубой ткани. Бонт не стал садиться рядом. Он подошел к окну и снова принялся разглядывать облака. Последние солнечные лучи исчезали на глазах— изо дня в день тепло дневного света сменялось холодом ночи с ее далекими таинственными огнями. Так было сотни и тысячи лет назад, так будет еще целую вечность. Мысли о вечности, так часто посещавшие Бонта, выдернули его из задумчивого состояния. Он почувствовал едва уловимый горький привкус во рту. —Ты сегодня неразговорчив, Бонт, — раздался женский голос, — поделись же со мной своими мыслями. Ангел отмахнулся и запустил ладонь в волосы. —Лучше расскажи что-нибудь ты. Мне наоборот нужно отвлечься от мыслей, залетающих в мою голову, — он добродушно усмехнулся. —Ох, Бонт. Женщина вытянула вперед руку и ангел ответил на этот жест. Он подошел, коснулся ее изящной кисти своими пальцами и опустился на ковер, сложив ноги перед собой. —Почему ты так смотришь на меня? —Любуюсь, — ответила Цецилия, — каждый раз забываю, как ты вырос, поэтому всегда удивляюсь, когда настает время нашей встречи. Уже совсем взрослый, хотя кажется, что еще вчера был ребенком. —Да, я вырос, но это не значит, что мне больше не нужны твои истории. Гостья кивнула. —Ну разумеется. Уж эта просьба меня не удивляет. Время идет, но одно остается неизменно — Бонт снова и снова просит рассказать ему сказку, — она ласково улыбнулась и сложила руки на коленях, — что ж, пожалуй, у меня найдется история, которую я тебе еще не рассказывала. Но предупреждаю, она может показаться тебе жестокой. Бонт наклонился чуть вперед, всем своим видом показывая, что готов слушать. Его большие серые крылья легли позади него длинным шлейфом. Цецилия начала рассказ: —Жило-было Сердце. Оно было живым и сильным, и билось оно словно птичка в клетке. Не знало оно, что такое боль и жестокость. Его питала доброта, а окружали его только самые приятные чувства. Казалось нет никого счастливее Сердца. Но иногда ему казалось, что чего-то ему не хватает для того, чтобы познать истинное счастье. И вот однажды повстречало Сердце новое Чувство, которого раньше не испытывало. Оно было таким теплым и притягательным, что Сердце очень быстро привязалось к нему и больше не хотело расставаться с ним ни на минуту. Рядом с этим Чувством Сердце видело мир вокруг иначе— он был еще ярче, еще прекраснее, оно билось сильнее и чаще от тепла, которыми наполнило его удивительное новое Чувство. И вот однажды, когда наивное нежное Сердце готово было снова довериться Чувству, которое никогда его до этого не подводило, оно вдруг сделалось холодным и острым, да таким, что ранило Сердце, вырвав с кровью крылья, которое само когда-то и подарило. В этот момент Сердце узнало, что такое боль и с страдание. Еще долго оно лежало в луже собственной крови, не в силах подняться. Казалось, оно сделалось в два раза меньше, потемнело и почти перестало биться. И тогда подумало Сердце: «Лучше бы Чувство нанесло мне смертельную рану. Ведь теперь мне кажется, что смерть не так уж страшна». Цецилия сделала паузу, наблюдая за реакцией ангела. Тот держал руку на груди, впившись пальцами в ткань своей рубашки, выражение его лица было необычайно печальным. Но несмотря на это, он сказал: —Пожалуйста, продолжай. Немного помедлив, женщина все же продолжила: —Долго мучилось бедное Сердце. Все истязало себя, ходило мрачнее тучи, сделалось почти прозрачным. От былого здорового румянца не осталось и следа. Не жило совсем уж — существовало, сил только и хватало на то, чтобы слабо и редко биться. «Уж лучше бы я никогда не знал этого Чувства. С ним я летал выше неба, но падать с такой высоты слишком уж больно». С тех пор, как Сердце лишилось своих крыльев, в нем поселилось недоверие и тревога. Еще издалека почуяв какое-нибудь чувство, оно замирало, с опаской долго его осматривало. Так долго не подпускало оно к себе другие чувства, что начало покрываться твердым панцирем с наростами в виде шипов. Вскоре уже ни одно чувство не могло пробиться через броню, выкованную временем. И надежда, которая всегда была с Сердцем даже в самые трудные времена, мало помалу начала становиться все тоньше, все прозрачнее. Однажды, когда Сердце уже перестало ощущать внутри себя последние остатки надежды, совсем забыло, что такое счастье и тепло, услышало оно тихий стук— что-то пыталось достучаться до него сквозь толстую броню. Удивительно, но то было какое-то Чувство, маленькое, но отчаянное и очень уж настойчивое для таких размеров. Долго Сердце игнорировало этот назойливый стук, пока ему не надоело. «Чего ты хочешь от меня?» — спросило оно. Чувство не ответило. А Сердце быстро потеряло к нему тот небольшой интерес, который оно пробудило в нем. И снова погрузилось в мысли о том, как ему плохо. Но Чувство пришло снова, и еще раз и еще, пока со временем Сердце не привыкло к его назойливой компании. А любопытное Чувство пробиралось все ближе и ближе, терпеливо обламывало колючки, по кусочку разбирало твердый панцирь. И вот когда Сердце опомнилось, его покрывал лишь тонкий слой защитного покрова. Ему стало по-настоящему страшно. Без защиты, совсем обнаженное — такое Сердце очень легко ранить. Оно усиленно забилось и затрепетало, чего не было уже давно, но маленькое Чувство всегда было рядом и помогало Сердцу одним лишь своим присутствием мало помалу плавить лед, сковывавший его. Со временем и от него не осталось и следа. Смущенное и испуганное, предстало Сердце перед Чувством в своем истинном обличии— раны, нанесенные когда-то, затянулись, но уродливые шрамы остались, похоже, навсегда. Впервые Чувство коснулось Сердца, и то, место, где оно дотронулось до него, снова порозовело и налилось горячей кровью. Это было очень приятное и теплое ощущение, такое знакомое, но давно уже забытое. Вдруг поняло Сердце, что снова попадает в плен. И тогда оно сказало: «Я не хочу больше отращивать крылья, потому что знаю, как больно их потом лишаться». Чувство видело, как Сердцу страшно и не стало настаивать. Они вместе начали с шагов. И вот постепенно Сердце начало оживать, снова наполняясь добром, и поняло оно, что нельзя жить вечно в темноте, спрятавшись от всего мира, но и в ней была польза, ведь одно не может существовать без другого — добро без зла, холод без тепла, тьма без света. Цецилия вдруг осеклась и поднесла руку ко рту. Ее взгляд бегал из стороны в сторону, казалось, она чего-то испугалась. Было это действительно так или нет, она быстро спрятала непрошенную эмоцию за улыбкой. —Знаешь, дорогой, уже очень поздно. Боюсь, я должна идти, — она поднялась с места, расправляя складки на одежде. Бонт встрепенулся, захлопал крыльями и выпрямился. —Уже уходишь? Неужели ты не можешь остаться хотя бы еще чуть-чуть? — его взгляд был полон мольбы. —Нет, не проси меня остаться. Я действительно не могу. К тому же, чем раньше я уйду, тем легче будет нам с тобой попрощаться. Она встала на цыпочки и погладила Бонта по голове, запуская пальцы в его белесую шевелюру, а затем по-матерински поцеловала в горячий лоб. —До встречи, — она прошла к двери и уже открыла ее, чтобы выйти, когда голос Бонта остановил ее. —Цецилия. —Да? —Мне показалось, что история, которую ты рассказала, не имеет финала. Чем все закончилось? Что стало с Сердцем и его Чувством? Цецилия загадочно улыбнулась. —Знаешь, чем хороши истории? Они перестают принадлежать кому-то одному, когда ты ими с кем-то делишься. И вот уже ты сам решаешь как с ней поступить. Теперь ты можешь придумать ей финал или несколько и выбрать тот, что покажется наиболее подходящим. Бонт задумался, опустив глаза в пол. —Я обязательно подумаю над концом этой истории, — сказал он, — спасибо. Женщина кивнула и, еще раз попрощавшись, вышла в коридор, тихо закрыв за собой дверь. Когда Бонт очнулся от мыслей, в которые был погружен с момента ухода наставницы, он обнаружил, что комната совсем уже погрузилась во тьму, в которой, однако, было место и свету, холодному свету, исходящему от россыпи тусклых огней на темном небе. Он подошел к окну, приложил руку к груди в том месте, где гулко билось живое, полное доброты, его собственное сердце. Сможет ли оно когда-нибудь узнать о том самом чувстве из истории? Мысль об этом странным образом пугала и притягивала одновременно. Бонт знал наверняка лишь одно — пока он не испытает что-то подобное, любая концовка истории не сможет стать той самой, наиболее подходящей. Все, что ему оставалось— ожидание в стенах башни, парящей в облаках. Но оно не будет бессмысленно, потому что каждая минута будет наполнена верой в то, что придет время и история будет закончена. Бонт твердо знал, теперь от него зависит не только судьба истории, но и судьба его собственная, его собственного сердца.