Глава четырнадцатая

      Кажется, ничего вовсе не изменилось. Понедельник прошел совершенно привычно, и даже на тренировке Лаванда и Кевин разговаривали как обычно. Не то чтобы Лаванда всерьез считала, что теперь мир должен был рухнуть ей на голову, тем более что они с Кевином решили не торопиться – настолько могла не торопиться парочка, которая вместо первого свидания целовалась на крыше. Впрочем, в романтике Лаванда была совершенным профаном, так что ей оставалось только полагаться на Кевина или просить у кого-то совета. А так как разговаривать о собственных чувствах с девочками она была пока не готова, все так и потекло по прежнему руслу. Даже на ночной тренировке все прошло как обычно: Кевин привычно уступил ей переднее сидение в машине, а потом так же привычно загонял едва ли не до смерти. Единственным изменением, пожалуй, оказался переменившийся взгляд Эндрю, ставший, кажется, еще более ехидным и злым. Если бы Лаванда знала его чуточку меньше, она бы решила, что Эндрю просто завидует, однако настоящая причина была, конечно, совершенно не в этом. Лаванда еще не успела выспросить Кевина об их соглашении с Эндрю, но ей все равно отчего-то казалось, будто на спине у нее выросла здоровенная мишень в бело-алые полосы. За Кевином, совершенно очевидно, охотились Вороны во главе с Морияма, и те, как самые настоящие мафиози, уж точно не чурались никаких подлых средств.       Во вторник главным изменением стал протяжный вздох Элисон прямо с утра. Рейнольдс не сказала ни слова, однако мазнула по Лаванде таким красноречивым взглядом, что сделалось страшно. Она ведь наверняка тоже, как и все остальные, видела, как Лаванда целовалась с Кевином в клубе, и так же, как и все остальные, сгорала от любопытства. Однако вместо расспросов Элисон только красноречиво вздыхала, и за это Лаванда была ей до ужаса благодарна. Она ведь ни за что не смогла бы признать вслух, что ей нравился Кевин, Лаванда ведь ему самому даже этого не сказала, потому что колючий страх все еще толкался в груди. Отец в тюрьме, мысленно повторяла Лаванда, и ни за что ее не достанет, однако липкое желание спрятать, закопать и забыть, точно белка, все еще скреблось у самого подбородка.       В среду случилась еще одна перемена, однако она снова не была связана с Кевином. Стоило Лаванде переступить порог стадиона, как тренер отозвал ее к себе в кабинет. Липкое чувство тут же забралось под кожу, засеменило по позвоночнику мелкими ножками, и Лаванда заставила себя выдохнуть сквозь сжатые зубы. Она даже оглянулась, будто могла найти помощь в пустом коридоре, освещенном яркими лампами, и дурное предчувствие снова кольнуло где-то в районе горла. Она пришла первой, потому что не хотела сталкиваться с вздыхающей Элисон или ухмыляющимся пуще прежнего Эндрю, так что за спиной никого не было. Стадион был совершенно пуст, только Эбби гремела чем-то в медкабинете, да тренер напряженно молчал из собственного кабинета. Лаванда тоже молчала, потому что нарушать тишину было страшно, будто она могла спугнуть это странное затишье и накликать беду. Не то чтобы Лаванда была суеверной, она уже давно не верила ни в бога, ни в дьявола, однако под ложечкой все равно противно сосало. И, точно в подтверждение ее мыслей, стоило ей зайти в кабинет, дверь глухо захлопнулась, отрезая пути к отступлению.       – Ты знаешь некоего Закари Питта? – спросил тренер, не дожидаясь приветствий, и голос его мазнул по ушам звенящей струной.       В первое мгновение Лаванда даже растерялась. Она ожидала чего-нибудь страшного из-за глупого предчувствия и гнетущей атмосферы, но тренер смотрел на Лаванду прямо, дожидаясь ответа, и она по инерции пожала плечами. В то же самое первое мгновение имя показалось ей решительно незнакомым – как бывают незнакомыми люди, о которых знаешь исключительно понаслышке. Шею защекотало, и Лаванда вздрогнула, склонила голову набок и переступила с ноги на ногу. Осознание пришло не сразу, и этого мгновения хватило, чтобы тренер отвернулся и подхватил телефон. Имя и вправду казалось непривычным, почти неправильным, потому что при Лаванде никто так его не звал. Для нее не было никакого Закари Питта – только Зак, напарник Джейкоба, который иногда прикрывал ее, если получится, и которого Лаванда никогда и ни за что не могла бы представить в одной шайке с отцом. Если уж у нее в голове и был сформирован образ правильного полицейского, то это был Зак собственной персоной.       – Ага, знаю, – кивнула Лаванда, когда тренер уже почти набрал чей-то номер, и голос ее на мгновение надломился, – а что?       За все прошедшее время она едва ли вспоминала о Заке, и это, наверное, было хорошим знаком. Он никогда не был Лаванде другом, всегда оставался в стороне, где-то за спинами Джейкоба и отца, но и этого было достаточно. Зак знал о ее вылазках в заброшенную часть Милпорта, видел больше, чем Лаванда могла позволить, но никогда никому не рассказывал. Лаванда тоже молчала о его слишком внимательном взгляде, о нарочитой неуклюжести и тихих, едва слышных шагах. Зак никогда не был отцовским приспешником, но его ведь могли повязать просто так, за компанию, потому что оказался не в том месте невовремя, и об этом Лаванда тоже старалась не думать. Она, пожалуй, была обижена на весь свет, потому что никто не замечал оков на ее руках и ногах, и по той же причине воспоминания о Заке затерялись где-то на втором плане. Он был совершенно неважной маленькой фигуркой в ее разворошенной жизни, и Лаванда подумала, что ужасно хотела бы знать, что с ним все в порядке.       – Он очень настойчиво хотел с тобой встретиться, – тренер протяжно вздохнул, откладывая телефон, и провел ладонью по лицу, – я обещал поговорить с тобой, но ничего ему не обещал.       – Я подумаю, – поспешно кивнула Лаванда, не позволяя себе передумать, – скажу, когда тренировка закончится.       Она не согласилась так сразу, оставила за собой право решительно отказаться, и тренер понимающе кивнул на ее выходку. Он махнул ей на выход, обозначив, что на этом разговор был окончен, и Лаванда выскочила в коридор, ощущая, как начинает пульсировать в висках. Раздумывать она ни капли не собиралась, только сгребала в охапку всю собственную решимость, и оттого в ушах у нее зазвенело, а во рту пересохло.       Девчонки еще не пришли, и оттого в раздевалке Лаванда оказалась одна. От тишины тут же зашумело в ушах и едва не подкосились колени – она словно снова оказалась в школьной милпортской раздевалке наедине со скребущимся в груди ужасом. Лаванде никогда не нравилось это чувство – надсадного одиночества, – преследовавшее ее с самой смерти Винсента, да и кому, спрашивается, в здравом уме подобное пришлось бы по вкусу. Оно расцветало в пустой раздевалке, когда Лаванда оставалась тренироваться до самого вечера, ссылаясь на неудачные результаты последних игр, царапало горло и шевелилось в животе змеиным клубком, иногда вырываясь наружу надсадными всхлипами. Плакать Лаванда терпеть не могла, потому что отец обязательно видел следы слез у нее на лице, а еще потому что Винсент всегда смеялся над ней, стоило развести хоть капельку сырости. Вот только Лаванда была девчонкой и оставалась девчонкой, и все эти чувства, копившиеся внутри, однажды должны были вылиться громадным потоком. Они выливались, когда Лаванда рыдала в больнице, когда плакала в машине тренера и вот в такие моменты, стоило остаться наедине с тишиной и собственной совестью. В большом зеркале отражалось ее лицо, кривое и некрасивое, и Лаванда фыркнула, осознавая, что сейчас и вправду расплачется. Она не пошла к доктору Добсон из собственного упрямства, и теперь впору было жалеть и назначать какой-нибудь другой день, только чтобы не видеть ухмыляющуюся рожу злобного Эндрю.       Хлопнула тяжелая дверь, ведущая из коридора на улицу, и Лаванда вздрогнула, осознавая, что так и стояла перед зеркалом в наполовину расстегнутой кофте. Тишина наполнилась чужими шагами, легкими и едва не прыгучими, и Лаванда узнала в них Нила. Больше никто пока не пришел, так что она поспешила застегнуть молнию под самое горло и выскочить в коридор. С Нилом она едва не столкнулась нос к носу, и тот отшатнулся, широко распахнув и без того большие глаза. Он был ниже Лаванды, так что она привычно смотрела на него сверху вниз и могла разглядеть разные оттенки волос у корней и на кончиках. Похоже было, будто Нил только что их покрасил, и свежая краска еще не успела вымыться и выгореть от яркого осеннего солнца.       – Почему ты до сих пор не сбежал? – рубанула Лаванда и тут же прикусила губу, потому что глаза Нила сузились до подозрительных щелочек.       Он весь подобрался, будто и в самом деле от ее слов собрался рвануться, и Лаванда едва удержалась, чтобы не ухватить его за рукав. Совершенно очевидно было, что Нил от чего-то бежал, и Лаванде страсть как хотелось узнать, почему при всем этом Нил так долго торчал в университете Пальметто под объективами камер. Она ведь тоже сбежала и тоже остановилась, и теперь никак не могла понять, почему поверила именно этим ужасающим чудакам.       – Я, – Нил сглотнул, замолчал, будто пытался выверить долю правды и лжи, – Эндрю пообещал меня защищать.       Это определенно была чистая правда, потому что придумывать такую ерунду Нил бы точно не стал, и Лаванда завистливо цокнула.       – А на меня смотрит так, будто никак не может придумать, как со свету сжить, – хохотнула Лаванда, и напряженное лицо Нила самую капельку сделалось мягче. – Не буду спрашивать, от чего он тебя защищает, потому что это наверняка будет неправдой. Лучше скажи, что бы ты сделал, если бы сбежать все-таки получилось? Если бы за спиной не осталось ни силков, ни приставленных к виску пушек?       Знать хотелось не то чтобы из чистого любопытства, скорее Лаванда пыталась заполнить звенящую в разуме пустоту чужими идеями, чтобы потом можно было свалить вину и ткнуть пальцем, обвинив в собственной неудаче другого. Они все еще стояли посреди коридора, так что Нил воровато оглянулся, проверяя, не подслушивает ли их кто. Однако на стадионе было оглушительно пусто, только ворчал о чем-то своем в комнате отдыха тренер. Оттуда же доносился звук работающего телевизора, и от шума трибун, пусть и записанного на видео, сосало под ложечкой.       – Спал бы десяток дней кряду, – буркнул Нил, разворачиваясь в сторону выхода на поле, – от облегчения, что больше никто не хочет выпотрошить мне кишки.       Гулкое коридорное эхо рубило слова, делало их жесткими и коварными, и Лаванда вздрогнула, уставившись Нилу в спину. Это тоже была правда, потому что никто не стал бы говорить о собственной смерти так легко и так отчаянно зло, и она прикусила язык и отвела взгляд. Второе откровение за день не то чтобы выбивало из колеи – Лаванда взаправду и в колее-то никогда не была. Это было доверие, какое оказывало чудовище другому чудовищу, и оттого захотелось горделиво вздернуть нос и одновременно ссутулиться. Лаванда спрашивала серьезно, Нил отвечал ей так же, и оттого внутри у нее все путалось и ломалось. Уверенность не пришла ни на миг, зато, стоило вывалиться на поле, и захотелось сграбастать Нила в охапку и припустить бегом, наворачивая круги у самых трибун.       – Мы с Кевином стали встречаться, – призналась Лаванда, уставившись Нилу точнехонько на макушку, вспыхнувшую в рыжем обрамлении пластиковых сидений.       Нил обернулся через плечо, смерил Лаванду задумчивым взглядом, фыркнул, прикусив губу, и скривился почти так же злобно, как Эндрю.       – Соболезную, – бросил он быстро, и дверь в коридоре снова гулко захлопнулась.       Послышались шаги и многоголосый гогот: пришли девочки с Мэттом. Тяжелые шаги Даниэль ударили по ушам, и Лаванда втянула голову в плечи, будто занималась сейчас чем-то бесстыдным. Она никак не могла привыкнуть к их громким голосам и бессмысленным разговорам, будто они могли утянуть ее в какую-то новую неизвестную раньше пучину. Пучина, в которой варилась Лаванда сейчас – была старая и знакомая, и оттого бултыхаться в ней, кажется, было не так уж и страшно.       Они обсуждали оставшиеся до Дня Благодарения игры, а так же сам праздник, и второе, кажется, занимало их гораздо сильнее, чем первое. Лаванда так и застыла, невольно подслушивая, как Рене говорила, что собирается навестить приемную мать, а Даниэль обещала притащить родителей на посиделки к Мэтту и его матери. Нил, тоже застывший, точно каменный истукан, задумчиво склонил голову, и по лицу его пробежала напряженная, усталая тень. Лаванда, впрочем, на их переживания могла разве что плечами пожать, и оттого нечто внутри завистливо клекотало по-птичьи. Может быть, подумала вдруг она, стоило навестить могилу Винсента в Милпорте, вот только Лаванда, честно признаться, сделала бы это не раньше предстоящего лета, когда ей наконец-то исполнится двадцать. Раньше показываться брату на глаза Лаванда не хотела, позже – тоже не стоило, так что она нарекла этот день некой точкой отсчета, после которой наконец-то перестанет трусливо жаться по темным углам.       – А вы что собираетесь делать? – осторожно спросила Рене, наконец-то заметив, что Нил и Лаванда смотрели на них прямо в упор.       – Спорим, у них обоих нет никаких планов? – закатила глаза Элисон, одаривая Лаванду ставшим привычным в последние дни пристальным взглядом.       Она словно ждала, когда Лаванда проколется, выдаст собственную слабость ей прямиком в руки, и тогда Элисон наконец-то окажется победительницей. Элисон заглядывала Лаванде под кожу, оттягивала воротник и ревниво жмурилась, оставляя на душе глубокие борозды так, чтобы они перекрывали старые, вросшие в сущность. Элисон тоже было страшно и одиноко, и они с Лавандой завидовали друг другу, потому что по-другому обе давно бы посходили с ума.       В ответ на вопрос Лаванда просто пожала плечами, а Нил отвернулся, будто показывая, что даже здороваться с ними не собирался. Мэтт фыркнул, похлопал насупившуюся Даниэль по плечу, а потом спросил так, будто это было для него самым обыкновенным делом – звать к себе в дома малознакомых чудиков из команды:       – Если нет планов, не хотите присоединиться? Моя мама все уши мне прожужжала, так хотела с вами обоими познакомиться.       Лаванда глянула на дернувшегося точно от пощечины Нила. В животе у нее скрутило, тошнота подступила к горлу, а перед глазами замелькали яркие пятна. Раздумывать долго не получилось – Лаванда против собственной воли замотала головой, поджав губы, и Мэтт расстроенно выдохнул. Нил задумчиво жевал губы, и Лаванда удивленно склонила голову набок – он ведь и впрямь серьезно думал над предложением. Нил, кажется, оказался гораздо смелее нее, и Лаванда снова завистливо поджала губы, переводя взгляд на зашептавшихся о чем-то девчонок. Она ведь даже думать не хотела о том, чтобы с кем-то куда-то поехать, так и закрылась в собственной скорлупе, прячущей страшные шрамы.       – Ну и ладно, – хохотнув, выдохнула Даниэль совсем не обиженно, – но в следующий раз мы поедем куда-нибудь всей командой.       Предвкушающе сощурившись, она щелкнула пальцами в воздухе, и дверь за ее спиной опять отворилась. На этот раз в полной тишине в коридор ввалились Кевин и Аарон, и все внимание с Лаванды наконец-то переключилось на них, безразличных друг к другу так нарочито, что совершенно невозможно было заподозрить, будто только что между ними был разговор. Лаванда, честное слово, засмотрелась совершенно невольно, встретила мазнувший по ней быстрый взгляд и насмешливо вскинула бровь. Она сама не знала, что именно спрашивала: то ли когда их отношения сдвинутся с мертвой точки, то ли – о чем они с Аароном так секретно болтали. Кевин, наверное, тоже не понял, потому что никакого ответа Лаванда не получила, и вскоре они разошлись по раздевалкам.

***

      Мяч, за которым Лаванда гонялась последние пять минут и который только что резким броском отправила в ворота, отскочил от перекладины, закрутился и отрикошетил ей прямо в зубы. Удар, впрочем, пришелся по забралу, защищающему лицо, но вышло все равно оглушающе больно. Голова пронзительно загудела, Лаванда пискнула и уселась на корточки, боясь потерять равновесие. Перед глазами поплыло, ужасно заныли ни капли не пострадавшие зубы, и голову накрыл зудящий гул роящихся пчел. Всю тренировку она никак не могла перестать думать о Заке и вот, что из этого вышло. Надо было просто сразу же отказаться, решила Лаванда, вычеркнуть из жизни прошлое целиком, а не хвататься за дурацкую спасительную соломинку, которая и сама тонула в детских наивных мечтах.       Кто-то потянул шлем, пытаясь стянуть его с ее головы, и Лаванда поняла, что все не так плохо. В висках все еще пульсировало, а перед глазами мелькало, но ее хотя бы не тошнило, да и голова вроде бы не кружилась. Моргнув пару раз, Лаванда сощурилась, двинула головой, позволяя все-таки стянуть с себя шлем, и увидела сосредоточенное лицо Кевина. Между бровей у него залегла хмурая складка, а губы превратились в сплошную тонкую линию, и Лаванда невольно хихикнула. Услышав смешок, Кевин заметно расслабился и даже протянул Лаванде ладонь, будто в самом деле собирался помочь ей подняться.       – Встать можешь? – спросил Кевин, и ладонь его качнулась у Лаванды перед глазами.       Он протягивал левую, кажется, совершенно того не осознавая, и Лаванда фыркнула снова, цепляясь взглядом за растянувшиеся по коже тонкие шрамы.       – Если нет, никто не понесет тебя, как принцессу, – гоготнул Эндрю, и Элисон велела ему заткнуться.       Встать, пожалуй, Лаванда могла и сама, но за протянутую руку все равно ухватилась. Ладонь у Кевина была сухой и шершавой, удивительно приятной на ощупь, так что Лаванда могла бы подержаться за нее и подольше, но на поле уже спешила обеспокоенная без меры Эбби. Прошло на самом деле всего-то меньше минуты с удара, в ушах даже еще немного гудело, но в остальном все оказалось в порядке. Даже лучше, чем просто нормально, если учитывать тот факт, что Кевин не спешил выдергивать руку из цепких пальцев Лаванды.       – В матче «ворота против Лаванды» побеждают ворота, – прокомментировал Эндрю для Эбби, и та смерила его осуждающим взглядом. – Что? Я этого мяча, между прочим, даже вскользь не касался.       – Никто и не говорит, что ты виноват, – вздохнула Эбби, бегло осматривая лицо Лаванды, – но мог бы проявить хоть немного сочувствия.       Вместо ответа Эндрю пренебрежительно хмыкнул, скривился и сложил на груди руки. Элисон шепнула Рене, что Эндрю и сочувствие – это два одинаковых полюса на магните, и та согласно хихикнула. Лаванде, впрочем, не было нужно ни сочувствие Эндрю, ни чье-то еще; ее вполне устраивала рука Кевина, все еще сжимающая ее пальцы. Ощущение было престранным, потому что никогда прежде она с парнем за ручки не держалась так долго, однако отторжения не было. Напротив, Лаванде нравилось, и она бы простояла так еще хотя бы немного, если бы не тренер, велевший всем разойтись. Тренировка стремительно прекратилась, и Кевин поджал губы и отвернулся, явно не согласный с этим решением. Он же, вытянув пальцы из хватки Лаванды, первым направился в раздевалки, получив в спину насмешливый комментарий от Элисон. Лаванду же препроводили в лазарет, усадили на стул и велели смотреть за красным фонариком, пока голова окончательно не закружилась.       – Сотрясения нет, – наконец объявила Эбби стоящему в дверях тренеру, а затем обратилась к самой Лаванде: – Пожалуйста, будь аккуратнее. Ты едва восстановилась после аварии, и я не хочу по второму кругу держать тебя в запасных.       Стыд залил щеки, и Лаванда сдавленно кивнула. Она могла бы оправдаться, что просто задумалась, однако прозвучало бы глупо. Лаванда и впрямь была сама виновата, что снова заставила всех о себе беспокоиться, а это значило, что стоило поскорее решить проблему с надоедливым прошлым. Дождавшись позволительного кивка, она поднялась, развернулась к тренеру и склонила голову, глядя на него исподлобья:       – Можете сказать Заку, что я согласна с ним встретиться. На этих выходных подойдет.       В пятницу у них должна была состояться домашняя игра, так что в субботу Лаванда была совершенно свободна. Сегодня была среда, все еще только самая середина недели, а перемены, которых она так ждала, уже застали ее врасплох. Перемены эти, впрочем, были не совсем теми, каких она ожидала, но и их хватило с лихвой. Сердце в груди колотилось гулко и часто, все равно что запущенный попрыгунчик, и так же постепенно стихало. Лаванда, оказывается, была страшной трусихой, но если уж предстояло идти напролом, она собиралась сшибать собственным лбом все препятствия на пути.       Кевин ждал ее в коридоре. Он стоял, сложив на груди руки, с таким недовольным видом, будто Лаванда опоздала на какую-нибудь ужасно важную встречу. Остальные тоже еще не разошлись, их переговоры снаружи было слышно даже отсюда, и Лаванда невольно прислушалась, пытаясь разобрать, о чем они говорили так громко. Подслушать, впрочем, не получилось, потому что Кевин, отлипнув от стены и разомкнув руки, встал прямо перед Лавандой, преграждая ей путь. Лаванда уперлась взглядом в его подбородок, фыркнула и задрала голову, совершенно не желая отступать ни на шаг. Она уже видела лицо Кевина с такого близкого расстояния, однако тогда была пьяной, и разум ее не потрудился запомнить все в мельчайших деталях. Сейчас голова уже не кружилась, только щекотало странное чувство прямо у горла, так что Лаванда могла разглядывать его хорошенькое личико сколько угодно. От собственной безнаказанности и бесстыдности скручивало живот, а в еще больший восторг приводило то, что Кевин тоже разглядывал ее лицо. Они бы так и стояли, не давая тренеру и Эбби никуда выйти из лазарета, вот только терпение у Лаванды заканчивалось слишком рано. Она выдохнула со свистом, хихикнула, потому что по шее Кевина рассыпались пупырышки мелких мурашек, и облизнула отчего-то пересохшие губы.       – Кевин, – сказала Лаванда, и находящийся прямо перед ее глазами кадык дернулся вверх, – я хочу пойти на свидание.       Все, на этом ей можно было присваивать чемпионский кубок. Кевин так растерялся, что лицо его пошло некрасивыми красными пятнами, а губы задрожали, будто он готов был прямо сейчас разреветься. Взгляд, впрочем, ни на мгновение от Лаванды не отрывался, так что она даже немного смутилась. Совсем капельку, от которой заискрило на кончике языка, а губы сами собой растянулись в широкой улыбке.       – Но будет неудобно, если нас кто-то увидит, – продолжила Лаванда, нарочито задумчиво ведя подбородком, – твои фанаты же вздернут меня прямо на месте, если узнают, что я твоя девушка.       Губы Кевина дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но Лаванда так вошла в роль, что совсем осмелела. Она накрыла его рот указательным пальцем и покачала головой, будто требовала сперва позволить ей закончить начатую мысль.       – Что уж говорить о Морияма, которые наверняка воспользуются мной, чтобы вынудить тебя вернуться, – Лаванда осклабилась, потому что Кевин шумно выдохнул ей прямо в лицо, и наконец-то подвела итог собственному затянувшемуся монологу, – поэтому сегодня я приду в вашу комнату смотреть фильм.       Прежде, чем Кевин, моргнув, прыснул, Лаванда убрала руку и отступила на целый шаг. Теперь пришла ее очередь смущенно складывать на груди руки, однако самоубийственная храбрость вперемешку с неиссякаемой дерзостью все еще плескались во рту.       – Какая витиеватая подводка, – Кевин качнул головой, отступил и сделался привычно серьезным, – могла бы просто сказать, что тебя позвал Ники.       И не скажешь ведь, что минуту назад смущался до красных пятен на красивом лице. Лаванда даже склонила голову набок, но недавнее состояние Кевина выдавало лишь то, что теперь он старательно на нее не смотрел.       – Ники написал мне в обед, – она пожала плечами, а потом, собрав остатки храбрости, пихнула Кевина плечом, – сказал, я отвечаю за то, чтобы ты не запрещал нам есть чипсы. Как думаешь, он что-то подозревает?       Кевин смерил Лаванду задумчивым взглядом, на мгновение подхватил и сжал ее пальцы, а потом толкнул ведущую на улицу дверь:       – Вам попробуй что-нибудь запрети.       Солнце мазнуло по глазам, и Лаванда радостно взвизгнула, подавляя странный порыв броситься Кевину прямо на шею. Он ведь даже глаза закатил в этой своей занудной манере, но все равно она краем глаза увидела, как растянулись его губы в крохотной, совсем робкой улыбке.

***

      Помешать Ники есть всякую гадость не мог даже Кевин, запустивший свою самую нудную лекцию. О том, что Ники ужасно упрямый, можно было догадаться если не с первого взгляда, то со второго уж точно, потому что в своей дурацкой смешливой манере он мог перенудеть даже Кевина. Иногда Лаванде казалось, будто подобные перепалки доставляли им удовольствие – просто потому, что затевали они их с ужасающей регулярностью. И то ли дело было в том, что Кевин постоянно что-нибудь запрещал, то ли в том, что Ники хотел слишком много всего и сразу, однако Лаванда подозревала, что обоим было попросту скучно. Невозможно было постоянно думать об экси, так что даже Кевин должен был развлекать себя какой-нибудь ерундой помимо выпивки и моральных терзаний.       Спор был в самом разгаре, когда Аарон распахнул ей дверь; Ники как раз переходил к следующему этапу: не только вынудить Кевина заткнуться, но и заставить его присоединиться к вредительской трапезе. На журнальном столике помимо чипсов уже стояло несколько бутылок разноцветной газировки и несколько вазочек с мармеладом самой разнообразной формы. Лаванда успела заметить яичницу, вампирьи клыки и посыпанных сахаром червячков, когда Аарон поторопил ее едким замечанием. Захлопнув за ней дверь, он развернулся на пятках, подхватил с дивана подушку и уселся в кресло-мешок, вытягивая ноги под стол. На экране телевизора болталась заставка поставленного на паузу фильма, и Лаванда, бегло оценив ее, порадовалась, что хотя бы в этот раз они не будут смотреть всякие ужасы. Не хватало только Эндрю, но он, судя по тихой возне, курил в спальне, отгородившись ото всех запертой дверью.       – О, Лаванда, – завидев ее, Ники заулыбался и махнул рукой, – садись сюда и нейтрализуй его бурчание, а то я скоро с ума сойду.       Сам Ники, дождавшись, пока Лаванда усядется рядом с Кевином, не слишком близко, но и не далеко, плюхнулся с другой стороны и заговорщицки зашептал ей в самое ухо:       – Я думаю, Вороны бешеные именно потому, что питаются одной травой да вареной куриной грудкой. Я бы на таких харчах тоже кукухой поехал.       – Думаешь, они в прямом смысле едят проигравших? – Лаванда хихикнула, пальцем тыкая Ники в грудь с намеком, чтобы он отстранился.       Чужое дыхание обдало ее лоб, и липкие мурашки поползли по спине. Лаванде все еще не нравилось быть с кем-то так близко, даже для Кевина пришлось собрать всю свою храбрость, и на сегодня лимит оказался исчерпан. Комок подступил к горлу, и Лаванда невольно качнулась назад, избегая чужого тепла. Одновременно Кевин вытянул руку, отталкивая разошедшегося чересчур Ники, и щелкнул отпираемый замок на двери. Всего один удар сердца – и Лаванда едва в обморок на упала, до того ей стало ужасающе дурно.       – Ого, я знал, что Кевин дальше своего носа не видит, но ты-то куда лезешь, Ники? – бухнул в ушах насмешливый голос, а потом, два гулких удара сердца спустя Эндрю отвесил ей подзатыльник. – Если на тройничок потянуло, говори мне, я мигом организую.       Еще мгновение спустя Лаванда уже сползала с дивана под вытянутой рукой Кевина. Щеки ее отчего-то пылали, будто Эндрю не сморозил сущую глупость, а задел за живое, так что пришлось поспешно прятать лицо в коленках. Аарон, совершенно, кажется, безразличный к происходящему, обернулся и потребовал начинать, раз все собрались, и Эндрю отвесил едкий комментарий и в его сторону. Сам он бухнулся между Ники и Кевином, расталкивая их локтями в разные стороны, и на этом странный инцидент оказался исчерпан. Никто, кажется, не заметил, что произошло нечто странное, только Лаванда предпочла отвернуться и даже глазком не смотреть на погрузившихся в просмотр ребят. Она не помнила, смотрели ли они с Винсентом когда-нибудь так же кино, и оттого на мгновение стало тоскливо. Они бы непременно, решила Лаванда, бросались друг в друга попкорном, а потом дружно пытались вспомнить, что именно показывали на экране. Вот только Винсента не было, и стоило наконец-то смириться, что осталась целая куча вещей, которые они вдвоем никогда уже не попробуют.       Когда фильм закончился, они еще какое-то время болтали обо всякой ерунде, а потом, решив, что времени уже много, Лаванда засобиралась домой. Не то чтобы идти ей было так уж и далеко, просто в какой-то момент стало неловко – именно оттого, что никакого особенного дискомфорта Лаванда не испытывала. Она, честное слово, не умела дружить, только улыбаться и строить из себя хорошую девочку, чтобы понравиться всем, но в то же время ни с кем не сближаться, но все равно отчего-то чувствовала себя совершенно уютно. Не так, как в полном народу классе, и не так, как на поле во время игры, хотя точное описание этого чувства никак не приходило на ум. Лаванде нравилось слушать пустую болтовню Ники и занудные поучения Кевина, и даже колкие, злые замечания Эндрю иногда казались ей милыми. С Аароном и вовсе разговаривать было легко, если только он не начинал дуться и строить из себя обиженную недотрогу. Все это пугало и смущало одновременно, и Лаванда хотела было уже тихонько сбежать, когда Кевин окликнул ее у самой двери.       – Пройдешься со мной ненадолго?       Прежде чем послушно кивнуть, Лаванда краем глаза успела увидеть, как Аарон стукнул раскрывшего было рот Ники в плечо. Наверное, решила она, все вокруг видели, что что-то происходило, тем более что впервые целовались они, и не задумываясь скрываться, и просто делали вид, будто не замечают ничего необычного. Лаванда, впрочем, готова была поспорить, что Ники ехидно жмурился каждый раз, когда видел ее, а Аарон закатывал глаза и поджимал губы. Не то чтобы ей было до них какое-то дело, но Лаванда все равно отчего-то чувствовала себя ужасно растроганной. Сейчас, впрочем, чувство это сменилось скорее подозрительной настороженностью, потому что эти двое явно скрывали свои шушуканья от как обычно безразличного Эндрю.       – Можно и не ненадолго, – ухмыльнулась Лаванда, стоило двери закрыться.       В коридоре больше никого не было, но она все равно поспешно махнула рукой в сторону лестницы, и Кевин послушно пошел за ней следом, а потом обогнул и распахнул дверь, пропуская вперед. В ответ на джентльменский жест Лаванда хихикнула и кивнула, крутанулась на пятках и ухватилась пальцами за перила. Стало вдруг до странного весело, так что захотелось смеяться, и она запрокинула голову, целое мгновение посвятив рассматриванию уходящих вверх пролетов ступенек.       – Мне нужна твоя помощь, – наконец начал Кевин, так и оставишь стоять спиной к двери.       Он осекся, склонил голову и поджал губы, и Лаванда уставилась на него выжидающе. Насмешливая эйфория враз схлынула, будто Кевин собирался огорошить ее какой-нибудь гадостью, и Лаванда крепче сжала в ладони железную балку перил. Глупо было отрицать, что ей нравился Кевин, и сейчас Лаванда, как самая настоящая девчонка, ревновала к тому, что существовало только в ее голове. Так было каждый раз, когда Лаванда кому-нибудь верила – в конце концов ее рвали на части и топтали ногами. И если Кевин собирался сказать, что бросает ее, то Лаванде, пожалуй, не останется ничего, кроме как рухнуть вниз между этих самых пролетов.       Все это пронеслось в голове так стремительно, что Лаванда даже не успела испугаться собственных чувств. Она только вжалась спиной в перила, стиснула пальцы до боли и сжала губы в тонкую линию, а потом Кевин взглянул на нее открыто и прямо, и в груди у Лаванды что-то надсадно переломилось.       – У Эндрю и Аарона день рождения завтра, – заговорил Кевин, и Лаванда едва не прыснула от нелепости собственных предположений, – Ники все уши мне прожужжал про то, что надо купить им подарок, но я так и не смог ничего придумать.       Повисла неловкая пауза, Кевин уставился на Лаванду, и она ощутила, как подкатывает в груди тошнота. Вдруг захотелось узнать объяснение, покопаться у Кевина в голове, едва ли не выпотрошить его целиком, только чтобы получить опровержение собственным мыслям. Лаванда чувствовала на себе его взгляд, и оттого в груди у нее все шире открывалась незажившая рана.       – И ты хочешь, чтобы я помогла тебе выбрать подарок? – переспросила Лаванда и тут же исправилась. – Два, для обоих. Почему?       В висках билось это противное почему, и Лаванда никак не могла его не озвучить. В ней было столько сомнений и страхов, что впору признавать опасным животным и запирать в клетке, и все равно хотелось по-кошачьи ощетиниться и зарычать. С Винсентом Лаванда могла и вовсе не разговаривать, потому что всегда знала, о чем думал брат, но теперь чужие мысли стали для нее страшной чащобой.       От пристального взгляда Кевина свербело в носу, будто Лаванда прямо сейчас собиралась расплакаться. Выглядело наверняка глупо, тем более что реветь на пустом месте она точно не собиралась, так что приходилось часто моргать, чтобы прогнать навязчивое щекочущее чувство на языке. Но вот Кевин наконец сжалился и отвел взгляд, протяжно вздохнул и опустился на корточки, привалившись к стене рядом с дверью. Лаванда так и осталась стоять возле лестницы и смотреть на него сверху вниз, пока язык лип к горлу, и спина покрывалась испариной.       – В Эверморе у меня не было ничего своего, – заговорил Кевин, не отрывая взгляда от собственных рук, – все принадлежало хозяину, и я всегда знал, что Рико в любой момент мог разворошить мои вещи просто из любопытства. Любая личная вещь могла стать слабостью, а за ней неизбежно следовало наказание.       Голос Кевина гулом разносился по лестнице и оседал липкими мурашками на коже. Лаванда дышала едва слышно, будто боялась спугнуть откровение, и оттого напряжение охватило ее еще сильнее. Она могла понять, о чем говорил Кевин, потому что любая вещь в доме, включая ее саму, принадлежала отцу. Не было смысла просить для себя что-то особенное, потому что в ответ Лаванда должна была отработать. Быть послушной и милой, не плакать и всегда улыбаться, замазывать особенно яркие синяки и впредь даже не думать о чем-то просить. У Лаванды было несколько фотографий, которые она прятала среди хлама на чердаке, и стащенные у одноклассницы таблетки экстренной контрацепции, рассыпанные в коробке для рукоделия под кроватью.       – Я так старался ни к чему не привязываться и думать только об экси, что совсем не понимаю ценности обычных вещей, – вздохнул Кевин, проводя ладонью по волосам, – поэтому мне нужна твоя помощь в выборе подарка для Эндрю и Аарона.       – Закрой глаза и думай об Англии, ага, – хохотнула Лаванда, и по телу ее прошла волна крупной дрожи.       Кевин тоже отчетливо дернулся, всмотрелся Лаванде прямо в глаза и выдохнул сквозь сжатые зубы. Лаванда тоже вздохнула, кое-как расцепила сведенные пальцы, переступила с ноги на ногу и неловко пожала плечами. В тишине отчетливо было слышно ток крови в ушах, а еще – как неровно отбивает пульс сердце. Постепенно становилось прохладнее, осень уже вовсю затянула дороги и парки рыжим и желтым, а небо все еще оставалось пронзительно-голубым, будто ее собственные пустые глаза.       – Можно я тебя обниму? – спросила Лаванда так тихо и так надломлено, что самой стало страшно.       Ноги у нее тоже напрочь свело, и теперь казалось, будто она в самом деле летела между пролетов, наталкиваясь спиной на перила. По вспотевшей спине бегали табунами мурашки, шею кололо, а щеки, казалось, пылали так сильно, будто готовы были по-настоящему загореться.       Дождавшись ответного кивка Кевина, Лаванда в два шага приблизилась, замерла рядом, все еще глядя на него сверху вниз. Лаванда не могла сказать, кому из них было хуже, да и сравнивать было бы глупо. Вместо этого она хотела вывалить все из себя и выпотрошить в ответ, чтобы напрочь перемешались кишки. Вцепиться Кевину в глотку, напиться его горячей крови, смешать ее со своей, забраться ему под кожу, чтобы в конце концов осталось одно отвратительно существо, собранное из двоих. Если это и была любовь, решила Лаванда, то она была отвратительна настолько же, насколько чудовищем может быть раненый человек.       Опускаться на колени оказалось не так уж и страшно, только нечто из живота трепыхнулось и ударилось в горло. Кожа у Кевина оказалась удивительно гладкой, а вот волосы показались Лаванде сухими и жесткими. Она зарылась в них пальцами, потянула на себя, заставив Кевина опустить голову ей на плечо, и рвано вздохнула, когда его тепло коснулось части обнаженного тела. Руки его остались безвольно лежать на коленях, зато дыхание стало глухим и прерывистым. О нет, Кевин не плакал, просто не мог реветь, как ребенок, он просто глухо и рвано дышал Лаванде в ключицу, а она перебирала его волосы пальцами. Щекой она прижималась к его виску, и Кевин наверняка чувствовал, как Лаванда перебирала губами, не в силах заставить их успокоиться.       – И как ты умудрился влюбиться в меня, – каркнула Лаванда, подаваясь вперед и прижимаясь к нему собственным телом, – если так старался не привязываться к вещам?       В ответ Кевин хохотнул, рвано дернул руками, вскользь касаясь бедра Лаванды, и опустил их обратно. Он ведь ни разу не говорил, что любит ее, однако Кевин не был бы Кевином без этой своей оглушающей, безумной серьезности, и отчего-то Лаванда была совершенно уверена, что его чувства куда глубже обыкновенного глупого «нравишься».       – Я никогда не говорил, что у меня получается, – фыркнул Кевин, и Лаванда, отчего-то смутившись, поцеловала его в висок.

***

      На территории кампуса было много маленьких магазинчиков, рассыпанных беспорядочно, точно бисер на скатерти. Лаванда и Кевин заходили уже в четвертый, безуспешно пытаясь найти что-нибудь подходящее, и терпение у них обоих, кажется, стремительно заканчивалось.  Кевин уже добрых десяток минут бурчал, что все это бесполезно, и в какой-то момент Лаванде даже пришлось ухватить его за рукав, чтобы остановить от побега. Она и сама не то чтобы часто ходила по магазинам, по большей части это были несколько таких же бессмысленных походов с девочками из школы, а еще Лаванда тоже совершенно не умела выбирать людям подарки. Они с Винсентом обычно если и дарили друг другу, то какую-то бесполезную, бессмысленную ерунду навроде тех браслетиков, которыми обвешивалась Лаванда. Винсент ведь и подарил ей тот самый первый, который Лаванда теперь повесила на ключи, заявив, что он непременно приносит удачу. Лаванда в ответ смастерила точно такой же, узелок к узелку, но тот уже давно потерялся то ли в старых вещах, то ли в земле.       У большинства студентов занятия еще не закончились, так что народу было немного, но Лаванда все равно чувствовала себя пугающе неуютно. Она прекрасно осознавала, что в толпе самой по себе нет ничего страшного, и все равно в горле противно зудело, стоило кому-то пройти слишком близко. Кевин тоже иногда вел себя странно: он бездумно брал вещи и ставил обратно, путал местами, оглядывался на Лаванду, будто она в самом деле могла ему что-нибудь запретить, и в нерешительности жевал губы. В такие моменты он был так не похож на обыкновенного Кевина, что Лаванде становилось смешно; и все-таки с этими странностями он нравился ей еще больше. Гораздо интереснее было наблюдать за живым Кевином, чем за машиной для игры в экси, и оттого Лаванда почти постоянно по-дебильному лыбилась, вовсе не обращая внимания, что ведет себя решительно так же.       Вздохнув, Лаванда смахнула с лица упавшие на лоб кудри; выбирать подарок для близнецов оказалось не так уж и просто. Она могла отчетливо представить реакцию Эндрю почти на все, куда бы ни падал взгляд, и в противовес к этому вставало безразличное, почти презрительное лицо Аарона. Отчего-то хотелось купить что-нибудь такое, что могло одинаково не понравиться им обоим, и оттого взгляд лихорадочно метался по полкам. Время стремительно заканчивалось, Кевину вскоре предстояло вернуться на последнюю пару, а они так и не нашли ничего подходящего – разве что кроме платка-галстука, который Лаванда предложила подарить Аарону в качестве кляпа для Эндрю. Кевин как раз вертел его в руках, опять бездумно и как-то бессмысленно, и Лаванда, снова вздохнув, поспешила спасти бедный кусочек ткани от неминуемого растерзания.       – Если ты замусолишь его, придется купить, – хохотнула Лаванда, вытягивая платок у Кевина прямо из пальцев.       Сложить как было не получилось, и Лаванда, не сильно-то и старавшись, просто запихнула платок на ближайшую полку. На сей раз они зависли в магазине всякой всячины без определенного назначения, и, пройдя его кругом, уже приближались к выходу. Идти дальше не очень-то и хотелось, и Лаванда, натянув задравшиеся рукава почти до кончиков пальцев, решила, что непременно найдет что-нибудь именно здесь.       – Кстати, – она тряхнула головой, и кудри снова рассыпались по лбу и щекам, – ты же купил мне браслет, как-то выбрал именно его. Почему?       Взгляд ее как раз скользнул по браслету, зацепился за кружочек солнца и сполз на края рукава. Где-то под ним прятались старые полосы шрамов, и Лаванда отчего-то впервые подумала, что у Эндрю под извечными повязками на руках могли быть такие же. Он, впрочем, не слишком походил на недоделанного самоубийцу, вот только мысль настолько прочно засела в мозгу, что Лаванда едва не прослушала ответ Кевина.       – Я увидел его, когда мы покупали Нилу костюм, – Кевин пожал плечами, вытащил с полки набор разноцветных резинок и тут же сунул обратно, – зачем-то купил, потом долго не мог придумать, что мне с ним делать. Потом, когда ты отдала мне все свои браслеты, решил подарить тебе.       Звучало до одури просто, но Лаванда все равно отчего-то смутилась. Кевин купил этот браслет, даже не задумываясь о ней, просто случайно, а потом оказалось, что с самого начала он предназначался Лаванде. Вот, что, наверное, хотел сказать Кевин, и что Лаванда додумала за него, и теперь от охватившего ее смятения хотелось смеяться и кусать губы до крови. Она, точно поддавшись его странному поведению, тоже вытащила с полки первую попавшуюся ерунду, повертела коробку в пальцах и вдруг решила, что это непременно надо купить. Впрочем, она все равно сунула ее обратно, потому что совершенно внезапно придумала лучшее применение собственным пальцам.       – У нас же свидание? – зачем-то уточнила Лаванда, и Кевин, мазнув по ней взглядом, кивнул отчего-то будто бы заторможено. – Можно я возьму тебя за руку?       О свиданиях Лаванда знала только от девчонок из школы. По их словам, на первом свидании нужно было непременно присмотреться друг к другу и не позволять парню распускать руки. Целоваться можно было после третьего, а заниматься сексом – не раньше второго месяца отношений, но обязательно при свечах. Лаванда была отчего-то совершенно уверена, что сами же эти девчонки нарушали собственные правила напропалую, и потому оттого, как едва не шарахнулся от нее Кевин, стало ужасно смешно. Губы ее растянулись в улыбке сами собой, рука потянулась, и пальцы едва ощутимо коснулись чужого тепла. Лаванда вовсе не ухватила Кевина за руку, замерла в миллиметре от его кожи, точно в самом деле испугалась в последний момент, и улыбка у нее на губах, кажется, стала совсем уж безумной.       Когда их все еще было двое, Лаванда была ужасно тактильной. Она постоянно висла на Винсенте, обнимала его за шею и со спины, забиралась пальцами в волосы и усаживалась на колени. Они были двумя половинками единого целого, и это казалось нормально, однако отчего-то теперь, когда Лаванда ужасно хотела дотронуться до Кевина, собственный порыв вдруг показался предательством. Кевин не был Винсентом, Кевин ни капли не был на него похож, вот только Кевин, оказывается, нравился Лаванде так сильно, что она готова была цепляться за него из последних собственных сил.       Осторожное прикосновение отрезвило, выдернуло из мыслей, и Лаванда моргнула, заметив, что все это время пялилась на длинные пальцы Кевина. Совершенно случайно она нацелилась на его левую руку, так что теперь во всей красе могла разглядывать длинные тонкие шрамы, оплетающие его пальцы. Наверняка это было ужасающе больно, мелькнуло в ее голове, а потом Кевин, окончательно осмелев, подцепил ее ладонь и потянул на себя. Он спрятал ее руку в кармане, сделал так, чтобы никто ничего не заметил, и отвернулся, сделав вид, будто продолжает выбирать для Эндрю подарок. Лаванда хихикнула, прислушиваясь к ощущениям, повела плечами и потянулась к оставленной на полке коробке. Голова у нее совсем немного кружилась то ли от ужаса, то ли от охватившей ее эйфории, и разбираться Лаванда не стала. Выждав еще пару мгновений, она вытянула руку, лишаясь тепла чужого прикосновения, и отметила про себя, что в следующий раз хочет сделать что-нибудь куда более ужасающее.