Глава тринадцатая

      Среда началась с очередной внеплановой проверочной, от которой Лаванде хотелось не то чтобы взвыть – попросту рвать на себе волосы. Об учебе, несмотря на тяжелые тренировки, сложные игры и отца, она никогда не забывала, тем более что учиться Лаванде нравилось, однако теперь хотелось бросить все к чертовой матери и закрыться в собственной комнате хотя бы на один день. Учиться Лаванде нравилось так же, как быть первой, как громко говорить и открыто смеяться, но и ей тоже нужна была передышка. Разом, кажется, навалилось слишком много всего, не укладывающегося в голове, и вот теперь, когда с проигрыша Воронам прошло несколько дней, Лаванду накрыло. Взвинченность достигла передела, в висках постоянно стучало, а пальцы мелко потряхивало, и Лаванда, признаться, готова была бросаться на каждого, кто косо смотрел в ее сторону. Весь день она только и делала, что скалилась и молчала, даже работу сдала, едва не измяв ее пальцами, и к обеду можно было заметить зону отчуждения, образовавшуюся вокруг Лаванды.       Мыслей в голове Лаванды, пожалуй, всегда было слишком много, однако сейчас они роились, бессмысленно сталкивались, рождая полнейший абсурд, и давили на виски так, что хотелось рыдать. Плаксой Лаванда никогда не была, всякие сопли были по части Винсента, однако все равно или поздно должно было измениться. Винсент умер, отец сидел за решеткой, а Лаванда училась в университете и продолжала играть в экси, будто ничто на свете не могло сбить ее с выбранного пути. С шага, впрочем, Лаванда и не сбивалась, почти летела по коридорам, ловко лавируя между зазевавшимися студентами. Обеденный перерыв стремительно подходил к концу, а она еще даже до столовой не добежала, задержавшись, просто-напросто зависнув после лекции по французскому. В висках стучали уничижительные оскорбления в свою же сторону, задавая такт, и Лаванда, четко следуя этому ритму, вышагивала по старой коридорной бледно-бежевой плитке. Наверное, билось в висках, она все-таки должна была поговорить с Эндрю на крыше, а не беспечно тащить его выпивать, и тогда львиная часть ее нервозности давно канула бы в небытие. Однако просто раскрыть чертов рот тогда показалось ей слишком уж сложным, так что теперь Лаванда злилась еще сильнее, так и не найдя в себе сил подняться на проклятую крышу еще раз.       Бессонница, как и следовало ожидать, вернулась, так что времени подумать у Лаванды теперь было навалом. Она, впрочем, больше не шлялась по общежитию неприкаянным призраком, не смотрела на Элисон, а тупо пялилась в дно второго яруса на кровати. Даниэль так и не согласилась поменяться обратно, заявив, что ей, оказывается, очень нравится спать наверху, и теперь даже выкрашенный белой краской потолок был для Лаванды недостижим. Большую часть времени она чувствовала себя запертой, точно похороненной заживо в гроб, и оттого воздуха катастрофически не хватало. Должно быть, кто-нибудь из девчонок слышал ее сдавленные хрипы посреди ночи, может быть, они все делали вид, будто не замечают, но Лаванда все равно будто ловила на себе сочувственные, прожигающие насквозь взгляды. Ей никогда не нужна была ничья жалость, потому что она ядом растекалась по венам, отравляла кровь и убивала так стремительно, что не успеешь сделать и вдох. Лаванда чувствовала, что с каждым днем становилось все хуже и хуже, рассматривала тонкие полосы шрамов и водила по ним ногтями, оставляя жгучие алые борозды. Лаванда могла бы закончить все разом, в этот раз не остановиться трусливо в последний момент, но кем бы тогда она стала? Гниющим трупом или горсткой сизого пепла, но уж точно не Лавандой Л. Лайли, номером одиннадцать в команде Лисов Пальметто.       Горло сдавило от ужаса, и Лаванда с трудом проглотила кусок баклажана. Обед почти закончился, оставалось не больше десятка минут, чтобы доесть и добежать до следующего кабинета, а на тарелке у Лаванды оставалось еще больше половины порции. Есть совсем не хотелось, и Лаванда, не глядя на время, лениво ковыряла вилкой в тарелке. Она не боялась опоздать или прийти раньше, времени, кажется, и вовсе не существовало, только сбивались в кучу на заднем плане чьи-то разномастные голоса.       – Смотри, куда прешь, педик, – донеслось как будто из-под толщи воды, а затем громкий надтреснутый хохот заглушил все остальные звуки.       Вилка звякнула о тарелку, хлюпнул раздавленный баклажан, и Лаванда непроизвольно дернулась, вскидывая голову. В столовой больше никого не было, только недовольно глядела на нее хмурая посудомойка, а время стремительно отсчитывало секунды. До начала следующего занятия оставалось не больше пары минут, и Лаванда все равно на него уже страшно не успевала. Доедать, впрочем, все равно не хотелось, так что она, оставив поднос прямо на столе, подхватила сумку и вынырнула из столовой. Не то чтобы она в самом деле надеялась посмотреть, что случилось в коридоре, просто сидеть и пялиться в пустоту надоело, и Лаванда справедливо решила прогулять где-нибудь еще, а не в провонявшей столовке. Можно было, впрочем, отправиться сразу на стадион и хорошенько размяться или пробежаться по территории, однако тогда Лаванду в конце концов заела бы совесть. Она уже давно не прогуливала, потому что неизменно получала наказание от отца, и теперь, пусть даже отец ничего не мог сделать, нутро все равно липко сжималось. Тошнота подступала к горлу, а в ушах начинало звенеть, и Лаванде непременно нужен был какой-нибудь повод, чтобы не чувствовать себя нелепым ничтожеством.       В коридоре было тихо до звона в ушах, и Лаванда неприязненно зажмурилась, то ли обиженная, то ли разочарованная. Она, пожалуй, совершенно не желала влезать в чьи бы то ни было проблемы, не желала махать кулаками и строить из себя героиню, однако желания ее все равно никогда не сбывались. В дальнем конце коридора у самого поворота собирал разбросанные по полу вещи Ники, и Лаванда, выдохнув сквозь сжатые зубы, направилась прямиком к нему. Она все еще была зла, взвинчена до предела, так что ужасно хотелось набить кому-нибудь морду, и оттого даже в мягких кроссовках у нее получалось топать, точно на шпильках. Эхо шагов ее разлетелось по пустому коридору, но Ники даже головы не поднял, только устало хмыкнул и поджал губы. Пальцы его не дрожали, а плечи совсем не сутулились, и все-таки было в нем нечто такое, отчего Лаванде сделалось стыдно. Она, пожалуй, не должна была ничего слышать, не должна была догадаться и уж тем более не должна была влезать и делать вид, что ей вовсе не все равно. Но вместо всего этого Лаванда подобрала раскрытый учебник по химии, отерла испачканную обложку о собственные штаны и протянула Ники.       – Ты в порядке? – получилось, пожалуй, не слишком назойливо, и Лаванда даже улыбнулась уголком губ.       – Я такой неуклюжий, – поспешно хохотнул Ники, выхватывая из пальцев Лаванды учебник, – споткнулся на ровном месте, еще и рюкзак уронил…       Прозвучало не слишком-то убедительно, тем более Ники будто прервался на полуслове, и Лаванда покачала головой. Он, наверное, не хотел никому показывать эту свою жалкую сторону, и Лаванда, будь на его месте, тоже постаралась бы скрыть ее ото всех. Ники был душой компании, пусть и казался иногда странным, и Лаванде отчего-то ужасно не нравилось смотреть на него сверху вниз. Вздохнув, она присела на корточки, подхватила укатившийся к ногам Ники карандаш и щелкнула по нему ногтем.       – И часто ты так спотыкаешься? – слова прозвучали едко, точно выстрел в висок, и Лаванда поморщилась от собственного желчного тона.       В школе ее никогда не донимали в открытую, лишь прятали неприязнь за фальшивыми улыбками и надтреснутым смехом. В интернате Лаванда могла сама постоять за себя, лезла в драку первой и никогда не боялась получить по зубам. В интернате Лаванда дергала достававших ее девчонок за волосы, разукрашивала лица лиловыми синяками, а потом шла к Винсенту и плакала из-за разбитого носа. Никто не издевался над Лавандой тайно и скрытно, потому что в ответ она устраивала разборки честно и откровенно, ставила на уши весь интернат, и наплевать ей было, получит она потом выговор и или более хлесткое наказание. Ники же, очевидно, изо всех сил старался вести себя тихо. Прятался за маской нормальности, улыбался, когда хотелось меньше всего, и в конце концов снова ломал себя, а не всех окружающих. Лаванда, впрочем, могла понять его трусливое желание слиться с толпой, сама, может быть, поступила бы так же, однако между пониманием и одобрением происходящего теперь разверзлась огромная пропасть.       – Не то чтобы часто, – Ники хмыкнул, выхватил из-под пальцев Лаванды тетрадь и запихнул ее в сумку, – так, бывает время от времени.       Взгляд его сделался пронзительным, отчетливо предостерегающим, и Лаванда пожала плечами, отмахиваясь. Она не собиралась влезать Ники в душу, не собиралась всерьез дружить с кем бы то ни было, потому что дружить решительно не умела, и оттого нечто в груди противно царапалось и щипало. О нет, Лаванда совершенно не собиралась доверять ребятам из Лисов, потому что мир ее давно рухнул, а Джейкоб стоял, тыча окровавленным пальцем ей прямо в висок. Все происходящее было следствием ее собственной глупости, именно так постоянно твердил отец, и Лаванда безоговорочно ему верила, в то же время мечтая наживую выцарапать эту проклятую веру из живота.       – Мой младший брат Винсент был геем, – откровение вырвалось само по себе, и Лаванда, закатив глаза, уселась прямо на пол, – нам было примерно по одиннадцать, когда мы поняли, что влюблены в одного парня. Знаешь, та самая первая влюбленность, когда нравится картинка, а не сам человек.       В горле запершило, и Лаванда прокашлялась. Теперь то чувство казалось ей ужасно нелепым, практически идиотским, но Лаванда все равно вспоминала о нем, как о чем-то хорошем. То было время, когда они жили в интернате, когда Винсент был еще жив, и когда отец не протягивал к ним свои загребущие руки.       – Мы разыграли возможность признаться, Винсент победил, – продолжила Лаванда, не глядя на Ники, – кончилось тем, что тот парень обозвал моего брата пидором, а я в отместку сломала ему лицо.       Сидеть на полу было холодно и неудобно, однако вставать решительно не хотелось. Закончив рассказ, Лаванда протяжно вздохнула, подобрала откатившийся ей под ноги ластик и бросила его Ники в грудь. Тот отреагировал не сразу, так что ластик снова шлепнулся на пол, а затем накрыл его ладонью и улыбнулся. Ники не отрывал взгляда от Лаванды, и она поморщилась от того, как пронзительно он смотрел. Откровение, должно быть, сработало, Лаванда задела Хэммика за живое, но и сама разбередила едва зажившую рану. Она готова была выложить собственную подноготную, рассказать о себе все подчистую, однако говорить о Винсенте не желала. Это была ее маленькая эгоистичная прихоть – оставить мертвого младшего брата только себе, а теперь чудилось, будто рассказанные воспоминания утекали сквозь пальцы. Лаванда опустила кучу деталей, ненужных и важных, из которых и строилось прошлое, и теперь они лежали перед ней, точно рассыпанные по полу вещи Ники.       Все это время, кажется, Ники таращился на Лаванду, как на какое-нибудь чудо света. Она чувствовала его взгляд кожей, ощущала волнами прокатывающееся любопытство, и оттого плечи ее сутулились все сильнее. Пауза затянулась, рассыпанные вещи были собраны, а Ники все смотрел и смотрел, будто Лаванда только что вывернулась перед ним наизнанку. В горле противно свербело, и Лаванда, должно быть, сглатывала слишком часто и слишком заметно. Ее снова начало накрывать: звуки усилились, перед глазами поплыло, замерцало яркими пятнами, а ноги окончательно сделались ватными. Коротких рукавов Лаванда все еще не носила, однако даже так из-под манжеты спортивной куртки виднелись белесые полосочки шрамов. Дурацкий браслет, подаренный Кевином, болтался у нее на запястье, но Лаванда никак не могла сфокусировать на нем взгляд.       Что-то звонко капнуло на пол, растеклось красной кляксой по плитке и впиталось в потемневшие швы. Следующая капля упала Лаванде на пальцы, и она склонила голову набок, прослеживая, как та стекает по ним густыми алыми полосами. Голова окончательно закружилась, и Лаванде на мгновение почудилось, будто она летела. Приятная легкость окутала тело, жесткий пол перестал ощущаться, и только ощущение цепких пальцев, впившихся прямо в плечо, вернуло ее в сознание.       – Эй-эй, да у тебя кровь из носа идет! – воскликнул Ники, и Лаванда перевела на него мутный взгляд.       Теперь он был слишком близко, так что она почти могла почувствовать его дыхание, и оттого ее собственное замерло в ужасе. Ники вцепился в ее плечо сильно, до синяков, тряхнул так, что из глаз едва не посыпались искры, и Лаванда сдавленно пискнула. Она не должна была плакать, не должна была показывать страх, иначе будет еще больнее, иначе фиолетово-желтые синяки расцветят ее лицо, и тогда Лаванда и шагу не ступит из дома.       – Идем, надо остановить кровь! – рявкнул Ники, рывком поднимая Лаванду на ноги. – Твою мать, Кевин же снова устроит истерику, если ты не выйдешь на поле!       Его пальцы были теплыми и сухими, совсем не такими, как у отца или Джейкоба, и Лаванда едва в собственных ногах не запуталась, сосредоточившись на ощущении прикосновений к коже. Она должна была быть послушной, не показывать отвращения или страха, и тогда все закончится быстро. Все закончится, и она снова уснет, просто-напросто вырубится, погрузится в липкое небытие, забвение, в котором Винсент сидел напротив и смотрел на Лаванду пустыми глазами.       В ушах звенело, а ноги будто волочились сами собой; Лаванда едва понимала, что именно происходят. Спина Ники, куда-то ведущего ее за руку, то и дело виделась ей широкой отцовской спиной, и тогда дыхание на мгновение замирало прямо на языке. В голове бились липкие отвратительные обещания быть послушной, ныло запястье, а низ живота противно сводило, и Лаванда изо всех сил прислушивалась к собственным ощущениям. Она была в университете, Ники всего лишь беспокоился за нее, и отца или Джейкоба уж точно здесь не было – однако тело ее совершенно непроизвольно снова к чему-то готовилось. Скрипнули зубы, взвизгнула по полу резина кроссовок, и Лаванда едва не запнулась. Ее собственные пальцы стали отвратительно влажными, мурашки прокатились волной по спине, и она затрясла головой, сбрасывая наваждение. Этого всего не было, у нее просто пошла кровь из носа, а Ники за нее беспокоился, и его дурацкое прикосновение вовсе не значило, что Лаванде снова будет мучительно больно.       – Руку, – резануло в ушах, и Лаванда моргнула, фокусируя взгляд на собственных пальцах, – отпусти ее.       Мгновение спустя щекотка исчезла, и Лаванду окутало ощущение безмятежного одиночества. Казавшиеся неверными ноги не подкосились, Лаванда так и осталась стоять посреди коридора, а рука ее сама по себе шлепнулась о бедро. Все вернулось резким рывком, будто лопнул мыльный пузырь, и Лаванда шмыгнула носом и утерла лицо рукавом, перемазывая его в алых подтеках.       – И надо тебе постоянно ошиваться поблизости? – хмыкнула Лаванда сиплым голосом. – Еще немного, и я решу, что ты в меня втюрился.       Сложивший на груди руки Эндрю закатил глаза и скривился так, что дураку стало понятно – насмешка Лаванды нисколько его не задела. Его своеобразные рыцарские замашки, признаться, несколько веселили Лаванду, однако она, честно признаться, предпочла бы себе более покладистого защитника. Перед глазами сам по себе всплыл образ Кевина, и Лаванда отмахнулась от него, скривив губы в усмешке. Ее вовсе не волновало, что собирался делать Эндрю, не волновали его странная заинтересованность и колючее сочувствие, и сочащееся ядом дыхание. В ее положении, справедливо решила Лаванда, влюбляться было совсем не с руки, а потом вспомнила, что никакого положения теперь не существовало и вовсе.       – Сегодня мы поедем к Би пораньше, – как будто между прочим заметил Эндрю, перебрасывая ключи от машины Ники.       Это было странно, но Лаванда ужасно хотела забраться ему под кожу, разворошить прошлое, чтобы не только она оказалась вывернутой наизнанку. Смотреть костями наружу было противно, внутренности постоянно падали из рук, а кровь так и грозила заляпать все под ногами, и отчего-то казалось, будто держаться вдвоем стало бы проще. Она совсем не думала так о Кевине, только Эндрю хотела пообломать розовые шипы, и это, наверное, было ее собственным своеобразным проявлением дружбы.       В машине ехали в тишине. Это уже становилось традицией: Лаванда усаживалась впереди, цеплялась пальцами за ремень безопасности и считала проносящиеся мимо столбы. Отчего-то казалось, что существовало то самое число, после которого неизменно вспыхивал свет и все вокруг переворачивалось с ног на голову, однако оно наверняка было слишком большим, чтобы до него досчитать. В кабинете у доктора Добсон пахло сладким какао и каким-то неуловимым цветочным ароматизатором, было светло и слишком тесно, чтобы Лаванда могла чувствовать себя в безопасности. Она осознала это только сейчас, поняла, что внутри слишком мало места для них троих, и покосилась на плюхнувшегося в кресло Эндрю. Доктор Добсон поставила перед ними по чашке какао, легко опустилась напротив, и только затем Лаванда запоздало села тоже. Странное чувство тревожной неправильности свербело в груди, щекотало на кончике носа, и Лаванда покосилась на заляпанный кровью рукав собственной кофты. Подаренный Кевином браслет болтался где-то под ним, и Лаванда засунула под манжету пальцы, нащупала острую звездочку и выдохнула, вытягивая вперед ноги.       Когда она вынырнула из собственных мыслей, Эндрю уже вовсю болтал, и болтовня его как обычно имела мало весомого смысла. Он говорил об уроках, о тренировках, о противном цвете рубашки, которую купил Ники, и еще о какой-то ерунде. Лаванда не вслушивалась, не пыталась уловить нечто важное, как это, наверное, делала доктор Добсон, только продолжала разглядывать собственные длинные пальцы. Они с Эндрю сидели в соседних креслах, доктор Добсон расположилась напротив, а между ними стоял низкий столик с тремя чашками. Две из них были практически полными, и Лаванда подхватила свою и осушила ее несколькими большими глотками. От сладости свело зубы, в животе потеплело, и Лаванда впервые подумала, что какао, оказывается, ей совершенно не нравилось.       – Почему ты решил, будто я знаю, кто убил Винсента? – спросила Лаванда, когда доктор Добсон взяла паузу, чтобы приготовить еще какао.       Слова, наверное, прозвучали слишком уж резко, однако для Эндрю не было никакой разницы, каким тоном с ним разговаривали. Он смерил Лаванду ленивым взглядом, склонил голову набок и улыбнулся так, будто собирался выбить ей зубы.       – Мне показалось, – ответил Эндрю, и Лаванде почудилось, будто в эту фразу он вложил целую тонну издевки.       – Почему тебе показалось? – переспросила Лаванда, подстраиваясь под его игру. Заставить Эндрю играть по чьим-нибудь правилам было, казалось, в принципе невозможно, однако Лаванда собиралась хотя бы попробовать, делая ставку на их странную извращенную дружбу.       Однако, вместо ответа Эндрю просто пожал плечами, наконец оторвал от Лаванды пристальный издевательский взгляд и поднялся, отмахиваясь от молчаливого вопроса доктора Добсон. Дверь за собой он затворил мягко, почти аккуратно, но Лаванде все равно показалось, будто та оглушающе хлопнула. Ставка ее провалилась, Эндрю опять отказался с ней разговаривать, и оттого Лаванда разочарованно фыркнула, откидываясь на спинку кресла.       – Мне не нравится какао, – сказала она, когда доктор Добсон поставила перед ней чашку, а затем принялась рассказывать о преследующей ее пресловутой бессоннице.       Когда Лаванда вышла из кабинета, Эндрю сидел на лавке в коридоре и увлеченно играл в какую-то игру на собственном телефоне. Телефон при этом громко пиликал, а Эндрю – широко улыбался и громко восклицал каждый раз, когда проходил уровень. На Лаванду он даже не поднял взгляда, только молча поднялся, и, так и не отрываясь от увлекшей его игры, направился к выходу. Такое отношение не то чтобы обижало, потому что обижаться на Эндрю вовсе не было смысла, скорее она завидовала этой его отстраненности, сквозящей в каждом маленьком жесте.       – Как долго ты тренировал этот навык? – сорвался вопрос, и Эндрю, смачно выругавшись, захлопнул крышку телефона.       Судя по звуку, он проиграл, однако широкая наркотическая улыбка с его лица так и не испарилась. Наверное, он принял очередную таблетку, пока ждал ее в коридоре, потому что выглядел так, будто только что снова проиграл матч против Воронов.       – Ничем не увлекаться и ни к чему не привязываться, – пояснила Лаванда, глядя, как Эндрю засовывает руки в карманы.       Мотнув головой, Эндрю перекатился с пятки на носок и обратно, задрал подбородок, будто хотел посмотреть на Лаванду сверху, и вытащил из кармана смятую сигаретную пачку. Пальцы его не дрожали, движения были четкими и выверенными; чиркнула зажигалка, вспыхнул и погас огонек, и в лицо Лаванде устремилось облако едкого дыма. Сама она не курила уже пару недель, будто обижаясь на саму себя за дурацкую сделку. Умом Лаванда осознавала, что выбора у нее все равно не было, однако сделка оставалась свершенной, а Джейкоб продолжал стоять у нее за спиной, тыча в висок окровавленным пальцем.       – Даже не пытайся мне подражать, – каркнул Эндрю, выдыхая Лаванде в лицо новую порцию дыма, – тем более все равно херня получается.       От дыма першило в горле и слезились глаза, и Лаванда махнула рукой, отгоняя от себя сизое облако. Она протянула ладонь, требуя и себе сигарету, и Эндрю отдал ей целую пачку, а затем противно хихикал, пока Лаванда в отместку выдыхала в него клубы дыма.       Всю дорогу до стадиона Лаванда пыталась сделать что-нибудь с противным привкусом курева, оставшимся на языке. Она курила два месяца, а потом не курила две недели, и теперь сигареты казались ей не запретным плодом, а чем-нибудь навроде пачки чипсов, которую можно просто купить и съесть, если хочется. На удивление, Лаванду даже не вырвало, хотя с первой затяжкой кислый привкус подступающей тошноты едва не сшиб ее с ног. Она словно курила впервые, почти так же плевалась и кашляла, обдавая Эндрю клубами едкого дыма, и точно так же, как и впервые, внутри у Лаванды поселилось липкое чувство разочарования. Это все еще было не то, сигареты так и не смогли вытравить изнутри нечто горькое и тяжелое, и Лаванда теперь изо всех сил пыталась придумать, что бы еще такого попробовать.       Тренировка уже вовсю шла; ребята носились по полю под громкие окрики Кевина, а тренер стоял, сложив на груди руки, и хмуро смотрел на них сквозь перегородку из прозрачного пластика. До следующей игры оставалось всего несколько дней, все они, кажется, следовали друг за другом слишком уж быстро. Лаванда, несмотря на непредвиденную передышку, никак не могла привыкнуть ко взятому темпу, и оттого казалось, будто она до сих пор плетется в самом конце. Противники сменяли друг друга, рука противно ныла, а отец будто все еще стоял у нее за спиной, положив на плечи тяжелые руки.       На поле дышалось легче. Это никогда не было откровением, они с Винсентом всегда спасались игрой, однако тогда они были вдвоем, а теперь Лаванда бездумно гналась за исчезнувшей тенью. Она заняла его позицию в нападении, но не было никого, кто прикрыл бы ей спину, и Лаванде оставалось только рваться вперед и надеяться, что путь под ногами не оборвется. В игру Лаванда всегда вливалась легко, потому что общаться на поле было гораздо проще, чем в жизни. Не нужно было быть хорошей или же интересной, Лаванда просто бежала, кричала и махала клюшкой, не обращая внимания на расовые или половые различия. Должно быть, они с Винсентом и выбрали экси именно потому, что могли играть вместе и меняться друг с другом местами, когда только захочется. Пока они были маленькими, это было их любимое развлечение – поменяться и ждать, когда кто-то заметит. Лаванда никогда не умела нормально общаться, и в личине Винсента ей нравилось именно то, что никаких усилий и вовсе не стоило прилагать. В отличие от нее, Винсент всегда нравился людям, легко заводил знакомства и не слишком беспокоился о расставаниях. Лаванде, впрочем, иногда представлялось, будто без нее он бы построил куда лучшую жизнь, а не умер в подворотне из-за собственного проклятого папаши.       – Эй, Лав Ли! – махнула рукой Элисон, стоило тренировке прерваться, а дверце открыться. – Скажи нашему доморощенному тирану, что адские тренировки сделают из нас инвалидов, а не чемпионов.       Стоящая рядом Даниэль захихикала, но никак не прокомментировала ни ядовитый тон, ни усталый вздох Элисон. Сама она опиралась о колени и тяжело дышала, и Лаванда решила, что они опять отрабатывали какие-нибудь сумасшедшие приемы, придуманные лично Кевином.       – Сама ему и скажи, – отмахнулась Лаванда, и Элисон закатила глаза, – с чего ты вообще решила, что Кевин меня послушает?       Новое прозвище, изобретением которого страшно гордилась, Элисон придумала несколько дней назад, и теперь не называла Лаванду никак иначе. Звучало совсем по-дурацки и Лаванде совершенно не нравилось, однако Элисон, кажется, в восторг приводил именно этот факт. Чем больше Лаванда отмахивалась, закатывала глаза и просила называть ее полным именем, тем чаще Элисон звала ее Лав Ли и при этом издевательски жмурилась, довольная выходкой.       – А ты попробуй, – заговорщицки улыбнулась Элисон, склоняя голову набок, – если я выиграю, Лав Ли, будешь должна мне пять баксов.       Спорить с ней Лаванда не собиралась, однако лицо Элисон состроила до того самоуверенное и лукавое, что она невольно засомневалась, а не говорила ли та чистую правду. Кевин как раз стоял возле ворот и говорил что-то кривящемуся в отвращении Эндрю, и Лаванда справедливо решила, что потеря пятерки точно не приведет ее к краху. Элисон даже присвистнула ей в спину, призывая остановить кровавую тиранию, и Лаванда хихикнула, представив на мгновение, как сносит Кевину голову огромным двуручным мечом. Однако в их мире правил жанр спорт, а не приключения или фэнтези, хоть Лаванда и собиралась добавить в него немного неловкости, так что никаких свержений или завоеваний ни капельки не случилось.       – Элисон просила передать, что такими темпами половина Лисов скоро сляжет с переутомлением, – заговорила Лаванда, не позволяя Кевину первому вставить слово.       Он и сам, впрочем, выглядел сильно уставшим, однако упорно продолжал делать вид, будто все в полном порядке. На слова Лаванды Кевин пожал плечами, смерил ее задумчивым взглядом, а затем так же задумчиво оглядел поле, по которому разбрелись остальные члены команды. Ни капли сострадания не промелькнуло у него на лице, Кевин только словно обиженно поджал губы и отвернулся, упираясь бессмысленным взглядом куда-то в трибуны. Эндрю, которому идея сбавить обороты явно пришлась по душе, загоготал и принялся доказывать Кевину, что одна пропущенная тренировка никому хуже не сделает.       Не получив никакого ответа, Лаванда постояла еще полминуты, а потом вернулась обратно к довольной отчего-то Элисон. Очевидно, увещевание не сработало, и Лаванда осталась при своих деньгах, а значит выиграла спор, однако густое разочарование отчего-то разливалось в груди. Кевин словно не обратил на нее ни капли внимания, не придал словам никакого веса и даже ответить не соизволил, точно отмахнулся от жужжащего комара. Лаванда скривилась, поймала себя на том, что продолжает смотреть на Кевина, и решительно отвернулась. Она не собиралась беспокоиться и уж тем более не собиралась придавать вес чужим действиям, однако взгляд ее то и дело все равно находил высокую чернявую макушку. Кевин был бледен и, кажется, слегка похудел за несколько дней, однако подход к тренировкам оставался прежним. Лаванда окончательно уверилась в том, что Элисон проиграла, когда Кевин загрузил их настолько, что к концу тренировки она и сама едва отрывала от пола ноги. А ведь предстояла еще ночная тренировка, на которой, должно быть, любовь к экси у Лаванды и кончится, и она пошлет его вместе с Кевином во главе к чертовой матери.       Однако пока к чертовой матери Лаванда слала разве что собственное недовольство. Из-за травмы она пропустила довольно много, так что времени отлынивать не было, и потому в назначенное время Лаванда стояла на парковке, привалившись к капоту машины Эндрю. Отвыкшее от интенсивных тренировок тело ломило от усталости, виски давило, а еще Лаванда постоянно зевала, уже даже не стараясь прикрыть рот рукой. Она бы, честно признаться, с удовольствием осталась в постели и проспала до утра, вот только бессонница все еще была ее постоянным спутником. В последнее время Лаванда не выматывалась так сильно, чтобы засыпать, едва голова коснется подушки, а с началом полноценных тренировок все сделалось еще хуже. Уставшее тело молило об отдыхе, вот только в мыслях пульсировало и сверкало молниями и разноцветными искрами, не позволяя Лаванде заснуть. Лекарства, которое будто бы невзначай посоветовала ей Элисон, хватало на несколько часов беспокойного сна, а затем Лаванда все равно просыпалась и бездумно пялилась в фанерное дно верхней половины кровати. Доктор Добсон пока не делала выводов, однако заметила, что если все так и останется, ей придется прописать Лаванде соответствующие препараты.       Ночью Лисья Нора выглядела завораживающе и в то же время пугающе. Белые с рыжими пятнами стены будто светились, ярко выделяясь в черноте ночи, тусклые желтые фонари высвечивали круги обманчивой безопасности, а все остальное казалось сплошной непроглядной тьмой. Звезд почти не было, небо затянули плотные тучи, и оно тоже оттого виделось черным, будто вымазанном печной сажей. В коридорах стояло плотное гулкое эхо, рассыпающее топот шагов по углам, а из раздевалки хотелось поскорее выскочить, будто в каждом шкафчике могло прятаться какое-нибудь чудовище. Лаванда хмыкнула, представляя, что с ней в чудовищности все равно никто не сравнится, и повела плечами, стараясь не вставать спиной к душевым. Темноты она особенно никогда не боялась, однако именно сегодня измученный бесполезными мыслями разум решил подкинуть ей картинки из последнего просмотренного с Рене фильма ужасов. И хоть Лаванда прекрасно осознавала, что на стадионе не могло быть никого, кроме нее, Кевина, Эндрю и Нила, по спине все равно бегали щекочущие мурашки.       Из-за тишины на поле каждый звук разносился эхом, будто расходился кругами по спокойной воде. Лаванда слышала скрип кроссовок, глухие удары клюшки по полу и ровное, не сбитое еще дыхание парней. Они во главе с Кевином нарезали круги по полю, и Лаванда присоединилась с ним, пристроившись в самом конце короткой шеренги. Даже Эндрю отчего-то изменил своим принципам и бежал, лениво переступая ногами и выдавая какие-нибудь обидные комментарии, вместо того, чтобы как обычно торчать на трибунах. Нил бежал сразу за Кевином, Лаванда не видела его лица, однако даже в спине его ей отчего-то виделась упрямая, почти самоубийственная решимость. Нил тоже хранил много секретов, однако их, в отличие от тайн Эндрю, Лаванда не хотела разворошить так отчаянно. Нил все еще был чем-то неуловимо похож на Винсента, и стоило Лаванде хотя бы на миг представить его с голубыми глазами, как сердце ее заходилось в отчаянном стуке. Нил, кажется, тоже был мертв где-то внутри, и оттого его дурацкое желание жить выплескивалось в привычку бегать быстрее всех. Они кружили по полю вчетвером, точно привидения, ищущие выход из бесконечного лабиринта, и у каждого из них были свои звенящие цепи, сковывающие запястья и шею.

***

      Каким образом Нил уговорил чудовищ отпраздновать Хэллоуин вместе с остальной частью команды, Лаванду нисколько не интересовало. Ее саму просто поставили перед фактом, заявив, что праздник будет проходить в клубе в Колумбии, а еще что Лаванда должна купить костюм. Ники едва не ляпнул «самый сексуальный», вовремя захлопнув рот, зато это сказал оскалившийся Эндрю, принявшись перечислять медсестричек, вампирш и зомби, в которых Лаванда могла бы вырядиться. Все время собственной речи он зачем-то смотрел на Кевина, будто ждал от него какой-то реакции, однако тот так и не отвлекся от каких-то своих собственных дел. Кевин вообще мало разговаривал после проигрыша Воронам, так что Лаванду нисколько не удивило его очевидное, сквозящее в напряженной позе неодобрение. Она готова была поспорить, что Кевин предпочел бы все, что угодно, кроме дурацкого праздника, вот только тот должен был состояться сразу после очередной игры, так что привлечь на тренировку он все равно никого бы не смог.       В школьных вечеринках Лаванда почти никогда не участвовала, так что слабо представляла, что может представлять из себя толпа пьяных подростков. Осенний банкет все-таки был официальным мероприятием, да и поездка в Колумбию в прошлый раз носила характер скорее образовательный, так что Лаванде было искренне интересно. Воспоминания о походе по клубам с Сетом и Элисон удивительно стерлись, смешавшись в марево ярких вспышек и жара. Она купила костюм этим же вечером, и всю следующую игру мысли ее были заняты мячом и предстоящим праздником вперемешку, так что Лаванда, честно признаться, едва вытянула несколько голов. Она даже заслужила неодобрительный взгляд от Кевина, однако он, продолжив играть в странную молчанку, так и не сказал Лаванде ни слова.       В клуб они поехали отдельно. Лаванда, которая и так уже твердо решила получать водительское удостоверение и покупать машину, поехала с Элисон, от болтовни которой к концу поездки сворачивались в трубочку уши. Не то чтобы Лаванда всерьез жаловалась, просто к концу поездки ей хотелось не развлекаться, а закрыться в туалете и побыть пару минут в тишине. Однако, вопреки желаниям Лаванды, клуб встретил их мелькающим светом и громкой музыкой, от которой мгновенно заложило уши. В глазах зарябило, тошнота на мгновение подкатила к горлу, а потом Даниэль толкнула Лаванду плечом и крикнула на ухо, указывая в сторону занятого чудовищами стола.       В костюме медсестры, в который вырядила ее Элисон, Лаванда чувствовала себя неуютно. Мало того, что халат был слишком коротким и едва прикрывал попу, так он еще был Лаванде велик и постоянно норовил сползти с плеча. Широкий вырез был достаточно целомудренным, а черные колготки скрывали ноги, но Лаванда все равно чувствовала себя практически голой. Платье с банкета, на которое она жаловалась, теперь казалось почти монашеским, и Лаванда искренне надеялась, что следующего раза, когда она сочтет свой нынешний наряд приличным, не будет.       – Сегодня пьешь? – уточнил Эндрю, который, очевидно, собирался сходить за напитками.       Он, наверное, уже успел закинуться пылью, потому что глаза его блестели, а улыбка сделалась странно кривой. Благодушное настроение, впрочем, буквально сквозило в его расслабленной позе и плавных движениях, и Лаванда решила, что Эндрю в самом деле предлагает ей выбирать.       – Да, – получилось недостаточно громко, Эндрю вопросительно вскинул бровь, и Лаванда кивнула, обозначая принятое решение, – только без пыли.       Музыка била по ушам, а от ярких вспышек слезились глаза, и Лаванда поспешила сесть, чтобы не позволить себе позорно сбежать. Едва ли, думала она, все кончится так же, как в прошлый раз, тем более что теперь Лисы собирались веселиться полным составом. На Элисон особой надежды не было, однако Даниэль обещала не дать Лаванду в обиду, и она верила ей, потому что ничего другого не оставалось. Бессмысленно было проводить вечер одной или строить кислую мину, так что Лаванда постаралась расслабиться и отстраниться от ощущения жара и запахов чужих тел.       Поднос шлепнулся на стол с ударом барабанов, и Лаванда вздрогнула, двигаясь и позволяя Нилу втиснуться рядом. Лисы заняли два сдвинутых столика, однако мест на всех все равно не хватило. С другой стороны от Лаванды сидел Ники, старательно доказывающий, что ее костюм медсестры – просто супер, но она все равно ощущала на себе странный, почти осуждающий взгляд Кевина. Он все еще не разговаривал с ней, будто играл в молчанку, и Лаванде ужасно хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы Кевин перестал ее игнорировать. Желание было по-детски глупым, таким же, как и молчание Кевина, и Лаванда поспешила заглушить его первой порцией выпивки. За ней последовали вторая и третья, и вскоре Лаванда совсем смирилась и с бьющей по ушам музыкой, и с мелькающим светом. Не получалось смириться только с толпящимися вокруг людьми, так что она так и осталась сидеть за столиком, даже когда почти все разошлись танцевать.       И все-таки атмосфера праздника, подогреваемая алкоголем, постепенно захлестывала. Вокруг сновали люди в странных, иногда уродливых, а иногда и великолепных костюмах, и Лаванда совершенно бесстыдно пялилась на них, подперев кулаком щеку. Кто-нибудь из команды время от времени возвращался, и тогда между ними завязывался короткий ничего не значащий диалог. От вспышек света еще сильнее хотелось пить, громкая музыка била по ушам, и Лаванда сама уже несколько раз ходила к бару за новой порцией выпивки. Она даже перекинулась парой слов с барменом, имя которого никак не могла запомнить, а в последний заход выпила шот, привалившись к стойке. Тело было готово пуститься в пляс, Лаванда уже почти не обращала внимания на толкающихся людей и их липкие взгляды. Где-то на танцполе веселились Элисон и Рене, а все остальное, будь то будущим или прошлым, виделось Лаванде сейчас совершенно неважным.       Лаванда уже вовсю протискивалась сквозь танцующих, когда едва не нос к носу столкнулась с Кевином. Он тоже был пьян, это было заметно по озарившей Лаванду широкой улыбке, румянцу на обыкновенно бледных щеках и расстегнутым пуговицам на рубашке. Ники обрядил Кевина вампиром, и тот, даже стерев с лица пятна искусственной крови, собирал на себе взгляды не только девчонок, но и некоторых парней. Лаванда, впрочем, и раньше считала Кевина ужасным красавчиком, так что ее скорее впечатлила его улыбка, а не дурацкий нарисованный образ.       – Кевин, – протянула Лаванда, решив, что неправильно будет упускать такую добычу, тем более что она сама попалась ей в руки, – потанцуешь со мной?       Улыбка стремительно исчезла с лица Кевина, он шарахнулся в сторону, но сбежать все равно не смог – толпа была слишком плотной. Лаванда же улыбнулась шире, выругалась, потому что кто-то толкнул ее в спину, и ухватила Кевина за рукав. Совершенно очевидным стало то, что он ее избегает, однако пьяный мозг Лаванды никак не мог взять в толк, с чего бы Кевину это делать. Она лениво отметила про себя, что совсем не против стоять с ним так близко, а потом Кевин рвано вздохнул, и лицо его сделалось еще более красным.       – Кевин, – повторила Лаванда, старательно перекрикивая бьющую по ушам музыку, – чего это ты меня избегаешь?       Она говорила так громко, что танцующие рядом наверняка слышали каждое слово, однако Лаванде было плевать. Она смотрела в красивое лицо Кевина, такое красное, что наверняка можно было жарить яичницу, и не могла думать ни о чем другом. Остатки искусственной крови были размазаны у него по подбородку, и Лаванде вдруг ужасно захотелось стереть их пальцем. Она даже потянулась, но только мазнула Кевина по щеке, потому что он вскинул голову и вдруг уставился Лаванде прямо в глаза, и оттого у нее желудок свернулся узлом. Кевин был такой красивый, что хотелось кричать, а Лаванда широко улыбалась и думала, что и в самом деле, оказывается, по уши в него влюблена. Их молчаливые переглядывания могли бы продлиться еще целую вечность, если бы кто-то не влетел в Лаванду с размаху, заставив ее грудью прижаться к Кевину. Тот покачнулся, инстинктивно перехватывая Лаванду за талию, и выругался куда-то ей за спину.       – Блядь, – ударилось Лаванде в висок, и она вздрогнула, отстраняясь, – осторожнее надо быть!       Все было по-прежнему, ее дурацкое тело все еще реагировало на чужие прикосновения ступором или оцепенением, а сердце разом зашлось в быстрой пляске. Кевин не прижимал Лаванду к себе, только придерживал аккуратно, но и этого было достаточно, чтобы липкие мурашки рассыпались по спине. И все-таки, что было еще более глупым, Лаванде чуточку нравилось то, что это был именно Кевин. Отчего-то казалось, будто он ничего ей не сделает, будто прикосновение его руки так и останется клеймом на ее тонкой коже. Фыркнув, Лаванда поежилась, повела плечами и решила, что, стоит ей протрезветь, все снова станет ужасающе плохо. Однако пока что Лаванда была пьяна и потому собиралась воспользоваться этой своей маленькой слабостью.       – Ну так что? – переспросила Лаванда, поднимая голову и встречаясь с Кевином взглядом.       Музыка била по ушам, от яркого мелькающего света слезились глаза, а они стояли посреди танцующей, беснующейся пьяной толпы и просто пялились друг на друга. Лаванда даже назвала бы это по-своему романтичным, если бы сердце ее не стучало глухо у самого горла, а мозги напрочь не перестали соображать. Мысли в голове теперь совсем не ворочались, будто кто-то перевел ее в режим ожидания, а окружающий мир сузился до стоящего прямо напротив Кевина Дэя, все еще придерживающего ее за талию.       – Я пытался решить, что делать с этими чувствами, – наконец ответил, будто рубанул Кевин, и Лаванда ощутила, как улыбается еще шире.       Он не признался прямо и откровенно, и Лаванда обиженно поджала губы. Странное витающее между ними напряжение ни капельки не развеялось, только теперь она, кажется, чувствовала, как грохочет у Кевина сердце. Впрочем, это мог быть грохот музыки, отдающийся вибрацией под ногами, однако Лаванде нравилось думать, что не только она ощущает себя как полная идиотка.       – Так я тебе нравлюсь? – она склонила голову набок, выдохнула и перехватила руку Кевина, отрывая его пальцы от собственной талии.       Вместо ответа Кевин просто кивнул, сверху вниз глядя на их руки. Лицо его все еще было красным, точно у стеснительной школьницы, и Лаванде отчего-то казалось, что стоит отпустить его руку, и Кевин снова сбежит.       – Сильно? – зачем-то уточнила она, и Кевин снова кивнул, приводя Лаванду в полнейший восторг. – Хорошо.       Не будь Лаванда пьяна, она бы никогда такого не сделала. Не будь они оба пьяны, ходили бы вокруг да около еще тысячу лет, смотрели бы друг на друга и чувствовали себя идиотами. Лаванда, впрочем, и сейчас ощущала себя идиоткой именно потому, что была совершенно, в стельку пьяна, а еще потому, что Кевин тоже был пьян. Вместо очередного тупого вопроса она закинула руку Кевину на плечо, привстала на цыпочки и прижалась губами к губам, заставив себя проглотить едкий комок тошноты. Целоваться должно было быть приятно, потому что иначе люди бы так не зацикливались по поцелуях, не возводили бы их в абсолют. Лаванда никогда прежде не целовалась по собственной воле и оттого в первое мгновение совершенно не поняла, что именно сделала. Губы Кевина были сухими и теплыми, и это все, что успела понять Лаванда, отстранившись от него слишком быстро. Она склонила голову набок, пытаясь распробовать ощущения, а потом вдруг Кевин поцеловал ее сам. Он не прижимал Лаванду к себе, не пытался забраться к ней под одежду, даже целовал как-то робко и аккуратно, и оттого, наверное, это ни капли не походило на ее прежние поцелуи. Кевин словно позволял Лаванде решать, что дальше делать с этими чувствами, и она в восторге зажмурилась, переплетая с ним пальцы.

***

      Кевин ждал Лаванду на крыше. В общежитие они вернулись по отдельности: Лаванду привезла Элисон, а Кевин как обычно приехал с чудовищами, и весь день они оба старательно делали вид, будто ничего не случилось. Не то чтобы они специально друг друга избегали, скорее повода встретиться не было вовсе: на выходных Лаванда предпочитала торчать в комнате. Она, впрочем, была совершенно уверена, что остальные Лисы все видели хотя бы потому, что Элисон так и давила из себя ехидную улыбочку, а Даниэль бросала на Лаванду долгие задумчивые взгляды. Одной Рене, кажется, было решительно все равно, и именно она же предложила устроить марафон фильмов до самого вечера. За просмотром особенно не поболтаешь, однако сюжет Лаванда все равно практически не запомнила. Все ее мысли вертелись вокруг Кевина, а когда она не выдержала и ринулась к телефону, на экране горело одно непрочитанное сообщение. Кевин ждал Лаванду на крыше уже как минимум час, а она все равно не спешила.       Собственные ноги казались решительно неподъемными, Лаванда медленно переступала ступеньки, а выход на крышу все равно стремительно приближался. Не то чтобы она в самом деле жалела о случившемся или сомневалась, стоит ли пробовать. Лаванда взвешивала все за и против и раз за разом приходила к очевидному выводу – если она все оставит как есть, лучше точно не станет. Собственные страхи и опасения, тщательно взращенные отцовской рукой, пугали Лаванду куда сильнее, чем Кевин, и оттого было немного смешно. На самом деле Лаванда сомневалась в себе куда сильнее, чем в нем, и отчего-то казалось, будто в конце концов она снова окажется виноватой. Кевин ей нравился, это было решительно очевидно, а еще Лаванда нравилась Кевину, так что топтаться на месте совершенно не было смысла. В конце концов, Лаванда снова сбежит, найдет какой-нибудь третий замысловатый способ, да попросту бросится с крыши, и тогда не повезет только тому, кто будет отскребать от асфальта ее бездыханное тело.       Дверь на крышу была приоткрыта, но Лаванда все равно дернула ее, будто собиралась сорвать с петель и выбросить прочь. Небо постепенно начинало темнеть, вспыхивали первые тусклые звездочки, и казалось – протяни к ним руки, и сможешь взлететь. Ветер растрепал волосы, забрался под воротник свитера, и Лаванда поежилась, переступая с ноги на ногу. Осень в Южной Каролине наступала поздно, но и она медленно вступала в свои права, крася листья в оранжевый и высушивая траву. Кевин стоял около выхода, привалившись к стене и сложив на груди руки, и Лаванда скосила на него глаза, захлопывая за собой дверь. Фигура его в сумерках казалась черной, и Лаванда сощурилась, пытаясь разглядеть остатки вчерашней искусственной крови. Взгляд сам по себе зацепился за его губы, и сердце испуганно ухнуло в пятки, заставляя Лаванду поежиться. Без алкоголя она была совсем не такой решительно храброй, однако желание взять все в свои руки все еще теплилось внизу живота.       – Привет, – бросила Лаванда, не давая себе передумать и трусливо сбежать.       Дверь захлопнулась с тихим скрежетом, отрезала пути к отступлению и полоску тусклого света из коридора. Кевин не двинулся, не мотнул головой, но Лаванда все равно заметила, как дрогнули его пальцы. Теперь Лаванда эгоистично хотела узнать о нем все, а не довольствоваться собственными догадками, и оттого подумалось, что она все равно теперь не отступит.       – Привет, – кивнул Кевин, и на этом их маленький диалог завершился.       Захотелось вдруг сказать слишком много всего, вывернуть саму себя наизнанку, сделать так, чтобы это именно Кевин испугался и убежал. Переложить на него ответственность в собственной трусости, вручить ему всю себя по частям, чтобы видно было, насколько Лаванда уродливая. И в то же время Лаванда отчаянно хотела, чтобы Кевин принял ее. Он ведь знал все то, что писали, видел Лаванду избитой и сломанной, так что должен был, просто обязан взять на себя ответственность за то, что случилось. Это ведь Кевин был виноват в том, что начал ее избегать, Кевин был виноват в дурацких чувствах Лаванды, которые хотелось вырвать из себя и растоптать, пока не сделалось поздно. Она ведь была ненормальной, неправильной, все всегда портила и ломала, а Кевин сам сказал, что Лаванда нравится ему очень сильно. Лаванда ведь в самом деле никогда никого не любила, никого, кроме мертвого Винсента, и тот тоже навсегда останется выжженным клеймом у нее на груди.       – Судя по твоему взгляду, мне стоит бежать, – хохотнул Кевин, вот только слова его обстановку ни капли не разрядили.       – Наверное.       Кивнув, Лаванда вжала голову в плечи. Отчего-то она решила, что Кевин сейчас последует озвученному совету, оттолкнет ее в сторону и в самом деле сбежит, однако тот только съехал по стене и уселся прямо на пол. Это был дурацкий жест и дурацкий поступок, от которого вместо умиления и благодарности всколыхнулась лишь злость, и Лаванда фыркнула, сложив на груди руки. Лаванда уже признала тот факт, что Кевин ей нравился, однако хуже всего было то, что это, кажется, было взаимно. Она бы, пожалуй, пережила собственные безответные чувства, растоптала их и забыла со временем, потому что худшие ее части плавали у самой поверхности. Из-за того, что она и впрямь могла нравиться кому-то как девушка, по телу разбегались мурашки, а к горлу подступал горький комок тошноты.       – Впервые я увидел тебя на записи, когда мы просматривали анкеты кандидатов в команду, – начал Кевин, мазнув по Лаванде взглядом и уставившись куда-то вперед, – я сразу сказал Ваймаку, что мы возьмем тебя, чего бы это ни стоило. Он тогда обозвал меня идиотом и заявил, что все проблемы я буду разгребать сам, тем более что защитников у нас и так было достаточно. Я не знаю, увидел ли он что-то в моем желании взять тебя, в его глазах ты выглядела самой обычной, не слишком вписывающейся в его команду трудных подростков девчонкой.       Кевин ненадолго замолчал, снова посмотрел на Лаванду и махнул ей рукой, призывая сесть рядом. В полумраке наступающей ночи его фигура казалась совсем темной, будто черная клякса, оставленная на белом листе. Лаванда наверняка и сама была черной, точно испачканной сажей, так что ни один из них не смог бы сильно испачкаться о другого. Она устроилась рядом, вытянула вперед ноги и выдохнула, на мгновение пожалев, что села недостаточно близко.       – Я никогда раньше ни с кем не встречалась, – призналась Лаванда, отчего-то не желая слушать продолжение откровения Кевина.       Он будто мог сказать что-то такое, отчего Лаванда почувствует себя загнанной в угол, пойманной в паучьи сети мушкой, обреченной на неизбежное поедание. Лаванде, честно признаться, не очень-то нравились эти странные чувства, но она все равно смотрела на Кевина, уложив голову на сложенные на коленях ладони, и пыталась понять, чего ей хочется больше: прогнать его прочь или еще раз поцеловать. Поцелуй на вечеринке она помнила вполне отчетливо, несмотря на сильное опьянение, и оттого у нее в голове будто цвели фейерверки. Больше всего на свете она сейчас хотела сбежать и спросить совета у Винсента, однако Винсент был мертв, и теперь Лаванда сама была в ответе за собственные желания и поступки.       – У меня были отношения с девушкой из Воронов, хотя я не уверен, что мы встречались в прямом смысле этого слова, – Кевин пожал плечами и улыбнулся так, будто вспоминал о чем-то очень хорошем, – мы перестали общаться, когда она выпустилась.       В животе у Лаванды кольнуло, и она нахмурилась, пошевелив пальцами. На губах сама по себе растянулась ехидная улыбочка, так что пришлось скрыть ее в сгибе локтя. Она что, в самом деле ревновала Кевина к какой-то девчонке из Воронов, хотя они еще даже не стали встречаться? Звучало глупо даже в мыслях, и Лаванда снова нахмурилась, окончательно пряча лицо у себя на коленях. Нет-нет, она точно должна была что-нибудь сделать с этими дурацкими чувствами, спрятать их, переломить им хребет и сожрать с потрохами, и тогда она снова станет прежней Лавандой Л. Лайли, известной до каждого проклятого синяка на собственной коже.       – Я не считаю, что между нами случилось недоразумение, – тем временем продолжал Кевин, будто для него все это было не больше, чем ответом на какой-нибудь лекции, – и я правда хотел бы, чтобы ты была моей девушкой, но…       – Твою мать, – выдохнула Лаванда, ощутив, как сдавило горло и защекотало внизу живота.       Теперь, когда не было Винсента и отца, никто ей был не указ, Лаванда была сама по себе и сама же отвечала за собственные решения. Теперь она была трезвой, только все равно пьяной от чувств, от которых ее, казалось, могло разорвать на мелкие части. Голова закружилась, и Лаванда едва не рухнула на пол, привставая и хватая Кевина за напряженные плечи. Она буквально навалилась на него, уселась сверху, окончательно потеряв равновесие, мазнула губами по уголку губ и прижалась щекой к горячей щеке. Сердце у Кевина колотилось точно так же, как и ее собственное, он смотрел на Лаванду пронзительно, позволяя ей делать все, что захочется, и она наконец поцеловала его, путаясь пальцами в волосах.