День 12

Пробуждение выходило тягучим, словно мы всплывали со дна глубокого, тёплого океана. Сквозь закрытые веки пробивался настойчивый оранжевый свет, намекая, что солнце уже давно не просто встало, а вовсю хозяйничает в комнате. Я пошевелился, чувствуя, как затекло плечо, но менять позу не спешил. На мне, раскинувшись, спала Алиса. Её голова покоилась у меня на груди, рыжие волосы щекотали нос, а рука по-хозяйски обнимала поперёк туловища. Её дыхание было размеренным и глубоким, согревая кожу через тонкую ткань майки. В домике стояла удивительная, почти звенящая тишина. Ни привычного утреннего гама, ни топота ног, ни далеких криков вожатых. Только гудение какой-то шальной мухи, бьющейся о стекло, да шорох сосновых веток за окном. «Наверное, дали поспать перед отъездом», — лениво подумал я, зарываясь носом в макушку любимой девушки. Алиса завозилась, недовольно сморщив нос, когда луч солнца добрался до её лица. Она что-то пробурчала, не открывая глаз, и сильнее прижалась ко мне, словно пытаясь спрятаться от неизбежности нового дня в моей тени. — М-м-м… выключи солнце, — прохрипела она сонным голосом, который показался мне самой лучшей музыкой на свете. — У меня нет пульта от небесной канцелярии, Рыжая, — шёпотом ответил я, проводя ладонью по её спине. — Придётся терпеть. — Не хочу терпеть. Хочу спать. С тобой. Вечно. Она приподняла голову, щурясь от света, и посмотрела на меня мутным, расфокусированным взглядом. — Доброе утро, — улыбнулся я. — Доброе… — она зевнула, прикрыв рот ладошкой, а затем потянулась, выгибаясь, как кошка. Косточки хрустнули. — Слушай, а горн был? Или я его проспала? — Я тоже не слышал. Может, Ольга решила помиловать нас напоследок? Всё-таки прощальное утро. — Ага, Ольга и «помиловать» в одном предложении — это фантастика, — хмыкнула Алиса, но вставать не спешила. Наоборот, она снова уронила голову на подушку, и наши носы почти соприкоснулись. — Но тишина классная. Прямо как в том бункере. Только не сыро и не страшно. Я протянул руку и убрал прядь волос с её лица. — Как нога? — Не знаю. Я её ещё не тестировала. Пока лежу — отлично, — она хитро улыбнулась. — Особенно когда рядом такая грелка. Мы лежали, глядя друг другу в глаза. В воздухе витали пылинки, пахло нагретым деревом и чем-то неуловимо грустным — запахом конца смены. Но сейчас, в эту секунду, грусть отступала. Было только ленивое, сладкое ощущение близости. — Артём… — М? — Поцелуй меня. Пока мы ещё здесь. Пока не начались чемоданы, линейки, автобусы… Я хочу запомнить это утро. Я не заставил себя ждать. Я притянул её к себе, и наши губы встретились в мягком, неспешном поцелуе. Мы целовались долго, прерываясь только на то, чтобы перевести дыхание и улыбнуться друг другу. — Ты колючий, — прошептала Алиса, проводя пальцем по моей щеке. — Щетина. — Побреюсь. Перед автобусом. — Не надо. Мне нравится. Она снова устроилась у меня на плече, глядя в потолок. — Странно, — задумчиво произнесла она. — Обычно в это время уже такой гвалт стоит… Славя бегает, Мику распевается, малышня веселится… Ольга орёт в мегафон. А тут — ни звука. Как будто вымерли все. — Может, они уже на завтраке? — предположил я, чувствуя, как дрёма снова начинает накатывать. — А нас решили не будить. Типа, пусть голубки поспят. — Ага, конечно. Скорее Семён станет королём дискотеки, чем Ольга даст кому-то пропустить завтрак. Алиса лениво потянулась к тумбочке, где лежали мои часы. — Который час вообще? Надо хоть встать, умыться… А то припрёмся к автобусам заспанные и помятые. Она взяла часы, поднесла их к глазам, всё ещё щурясь от солнца. — Твою мать… — её голос вдруг изменился. Из сонного и расслабленного он стал резким, звенящим. — Что там? Десять? Одиннадцать? Алиса медленно повернула циферблат ко мне. Я сфокусировал взгляд. Стрелки показывали половину третьего. Я моргнул. Ещё раз. Секундная стрелка ритмично дёргалась, подтверждая, что механизм исправен. — Полтретьего? — тупо переспросил я. — Твою мать! — Алиса рывком села на кровати, сбрасывая с себя остатки сна. — Отъезд был назначен на час дня! Мы переглянулись. В глазах Алисы я увидел отражение своего собственного ужаса. Идиллический пузырь утренней неги лопнул с оглушительным треском. Тишина за окном перестала казаться уютной. Она стала зловещей. Мёртвой. — Они не могли… — начал я, чувствуя, как холодеют руки. — Одевайся! — крикнула Алиса, вскакивая на ноги и даже не поморщившись от боли в лодыжке. — Быстрее! Мы начали метаться по комнате, путаясь в одежде, натыкаясь друг на друга. Романтика испарилась, уступив место липкой панике. Солнце, которое минуту назад казалось ласковым, теперь светило равнодушно и жёстко, освещая пустую комнату двух людей, которые проспали конец света. Мы вылетели из домика, едва не сорвав дверь с петель. Жаркий, плотный воздух ударил в лицо, мгновенно высушивая пересохшие губы. Солнце стояло высоко, заливая лагерь ослепительным светом, от которого резало глаза, привыкшие к полумраку комнаты. Но страшнее всего была тишина. Она была не естественной, лесной, а мёртвой. Такой, какая бывает в покинутых городах. Ни смеха, ни музыки, ни стука мяча. Даже ветер, казалось, затих, боясь нарушить это безмолвие. — К воротам! — крикнула Алиса, хромая, но двигаясь с удивительной скоростью. — Они должны быть там! Может, грузятся ещё… Может, заминка… Мы побежали. Я слышал её тяжелое, свистящее дыхание и видел, как она морщится при каждом шаге на больную ногу, но сейчас её гнал вперёд страх, который был сильнее любой боли. Асфальтовая дорожка казалась бесконечной. Мимо проносились пустые скамейки, закрытые кружки, пустые безжизненные домики. Всё выглядело так, словно люди исчезли отсюда не пару часов, а много лет назад. Мы вылетели на пятачок перед воротами. Пусто. Огромные железные створки ворот, украшенные пионерскими звёздами, были распахнуты настежь. Ни автобусов. Ни чемоданов. Ни людей. Только широкий, едва заметный след протекторов на асфальте. Алиса затормозила, едва не упав. Она схватилась за створку ворот, глядя на пустую дорогу невидящим взглядом. — Нет… — прошептала она, и её голос сорвался. — Нет, нет, нет! Этого не может быть! Она выбежала на середину дороги, оглядываясь по сторонам, словно надеялась, что автобусы просто спрятались за ближайшими кустами. — Эй! — заорала она в лес, срывая голос. — Вы охренели?! Мы здесь! Вернитесь! Слышите?! Эхо подхватило её крик, прокатило по верхушкам деревьев и затихло. Лес ответил равнодушным молчанием. Я подошёл к ней и положил руку на плечо. Алису трясло. — Они уехали, — констатировал я очевидное, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. — Как они могли уехать?! — Алиса резко развернулась ко мне, её глаза были полны слёз ярости. — Нас двое! Не один, не полчеловека, а двое! У Ольги списки! У Слави списки! Семён… Мику… Они же наши друзья, чёрт возьми! Они что, не заметили, что нас нет в салоне? — Я не знаю, — честно ответил я. — Это бред. Это невозможно. Даже если бы они забыли нас, кто-то должен был проверить домики. — Может, это розыгрыш? — она схватилась за эту мысль как за соломинку. — Точно, в прошлом году старшие спрятались в лесу, чтобы напугать новичков! — И угнали автобусы для достоверности? Алиса, посмотри на дорогу. Следы от шин видишь? Она посмотрела. И сдулась, словно из неё выпустили воздух. — И что теперь? — тихо спросила она. — Мы одни? Совсем? — Надо проверить лагерь, — я взял себя в руки, понимая, что паника сейчас — наш худший враг. — Надо убедиться. Проверим домик вожатой. Если это какая-то ошибка или экстренная эвакуация, Ольга должна была оставить записку. Или хоть что-то. Мы развернулись и побрели обратно в «Совёнок». Теперь, когда надежда догнать автобусы рухнула, лагерь казался зловещим декорациями.

***

Домик Ольги Дмитриевны был не заперт. Мы вошли без стука. Внутри царил идеальный порядок. Кровать заправлена, на столе ни пылинки. Шкаф открыт — пустые вешалки. Никаких личных вещей. Никаких документов. Только графин с водой и стакан. Я выдвинул ящики стола. Пусто. Ни списков отрядов, ни расписания, ни личных дел пионеров. Всё вычищено под ноль. — Ничего, — глухо сказал я. — Как будто она здесь и не жила никогда. Алиса опустилась на стул вожатой, обхватив голову руками. — А остальные? Библиотека? Медпункт? — Думаю, там то же самое. Они собрались не в спешке. Они собрались основательно. — Но почему?! — Алиса ударила кулаком по столу. — Что мы сделали? Мы просто проспали! Это не повод бросать нас в лесу за сотни километров от города! Я подошёл к окну. Площадь с памятником Генде была пуста. Ветер гонял по асфальту одинокий фантик от конфеты — единственное напоминание о вчерашнем празднике. — Странно это… Такое ощущение, словно нас не просто забыли, Алиса, — медленно произнёс я, чувствуя, как в голове начинают шевелиться воспоминания о папке в бункере. — Это выглядит так, словно нас тут специально бросили. Вычеркнули из списков. — Бросили? — она подняла на меня испуганный взгляд. — О чём ты? Я посмотрел на Алису, и понял, что сейчас эти мысли делали только хуже. — Не бери в голову, просто поганые мысли в голову лезут. Я подошёл к Алисе и обнял её. — Спокойно, Алиса. Слёзы лить будем потом. Сейчас нам нужно понять, что у нас есть. Еда, вода, связь. Надо проверить столовую. Алиса шмыгнула носом, вытерла глаза тыльной стороной ладони и отстранилась. В её взгляде снова появилась та жёсткость, которая помогала ей держаться все эти дни. — Ты прав. Хрен им, а не наши слёзы. Пошли вскрывать столовую. Если они увезли всю жратву, я лично дойду до города и устрою Ольге вторую Хиросиму.

***

Столовая встретила нас закрытыми дверями. Массивный амбарный замок висел на петлях, всем своим видом говоря: «Обед отменяется. Навсегда». — Оптимистично, — буркнула Алиса. — И что будем делать? Выбивать? — Зачем вандализм? — я обошёл здание, заглядывая в окна. — Помнишь, как ты говорила про «кражу булок»? Наверняка у тебя есть отработанный маршрут. Алиса криво усмехнулась. — Есть. Форточка в посудомоечной. Она всегда заедает и не закрывается до конца. Мы обошли здание с тыла. Действительно, узкое окно под самым козырьком было приоткрыто. — Подсади, — скомандовала Алиса. — С твоей ногой? Я полезу. Я подтянулся, с кряхтением протиснулся в узкий проём и спрыгнул на кафельный пол, чуть не угодив ногой в ведро с тряпкой. Внутри пахло хлоркой и остывшим жиром. Я открыл заднюю дверь изнутри, впуская Алису. Кухня выглядела так, словно повара ушли пять минут назад, предварительно вылизав всё до блеска. Котлы пустые и чистые. Плиты холодные. На столах ни крошки. — Они забрали всё, — прошептала Алиса, заглядывая в пустые кастрюли. — Вообще всё. Даже соль. — Не паникуй, — я направился к кладовой. Дверь туда была приоткрыта. Внутри, на стеллажах, царил полумрак и… изобилие. — Живём! — выдохнул я. Здесь, в отличие от кухни, продукты остались. Штабелями стояли банки с тушёнкой, сгущёнкой, маринованными огурцами. Мешки с крупой, макаронами. Ящики с печеньем. — Видимо, они забрали только скоропортящееся, — предположил я, беря в руки банку сгущёнки. — А сухпай оставили. Или просто не стали возиться. Алиса прислонилась к косяку, и я увидел, как с её плеч свалилась огромная гора напряжения. — Значит, с голоду не помрём, — она взяла пачку печенья «Юбилейное» и разорвала упаковку. — Будем жрать тушёнку и запивать сгущёнкой. Диета чемпионов. — Осталось понять, зачем нам столько еды, если мы тут одни, — мрачно заметил я. — И что нам теперь делать? Я подошёл к окну и посмотрел на пустую площадь. — Не знаю, Алиса. Но у меня такое чувство, что ответы нужно искать не здесь. — А где? Я вспомнил бункер. Папку. Странные графики. — Пока не знаю, — соврал я, решив не пугать её раньше времени своими догадками, — Слушай… А давай попробуем выбраться сами? — Пешком? До города километров сорок минимум. У меня нога… — Не пешком. Я видел велосипеды за хозблоком. Старые, ржавые, но на ходу. Если автобусы уехали, значит, дорога открыта. Мы просто сядем и поедем по их следам. До ближайшей деревни, до трассы, куда угодно. Глаза Алисы загорелись надеждой. — Точно! Велики! Артём, ты гений! — Тогда собираемся. Берём воду, тушёнку, спички и валим отсюда.

***

Велосипеды нашлись там, где я и предполагал — за хозблоком, прислонённые к стене под навесом. Два старых, видавших виды «Урала» с облупившейся зелёной краской и ржавыми цепями. Но шины, к счастью, оказались целыми, хоть и слегка спущенными. Нам потребовалось минут двадцать, чтобы привести транспорт в чувство. Я нашёл ручной насос, подкачал колёса, смазал цепи остатками машинного масла, найденного на месте. Алиса в это время мародёрствовала в кладовой, набивая мой рюкзак банками с тушёнкой и бутылками с водой. — Ну что, кони запряжены? — она вышла на солнце, щурясь и поправляя лямку рюкзака. — Почти «Харлеи», — я похлопал по кожаному седлу. — Только педальные. Как нога? Сможешь крутить? — Попробую. Мы выкатили велосипеды за ворота. Пересекая невидимую черту, отделяющую территорию лагеря от внешнего мира, я почувствовал физическое облегчение. Словно мы вырвались из душной комнаты на свежий воздух. Дорога — старый, потрескавшийся асфальт, местами переходящий в грунтовку — убегала вдаль, петляя среди высокой стены соснового леса. Следы автобусов чётко отпечатались в пыли, указывая нам путь. — Погнали! — крикнула Алиса и первой нажала на педали. Мы ехали не спеша. Солнце, клонившееся к западу, светило нам в спину, отбрасывая перед нами две длинные, причудливо переплетающиеся тени. Ветер свистел в ушах, выдувая из головы остатки страха и тревоги. Вскоре лес расступился, уступая место бескрайним полям. Слева колосилась высокая рожь, справа — целое море подсолнухов, повернувших свои жёлтые головы вслед за солнцем. Воздух здесь был другим — густым, пряным, пахнущим мёдом, пылью и нагретыми травами. — Артём, смотри! — Алиса, отпустив руль одной рукой, указала на горизонт. — Как же красиво… Я посмотрел на неё. Ветер растрепал её волосы, рыжие пряди метались вокруг лица, как живое пламя. Она улыбалась — широко, открыто, подставляя лицо ветру. В этот момент она казалась мне воплощением самой свободы. — Красиво, — согласился я, не сводя с неё глаз. — Очень. Мы ехали бок о бок. Шины шуршали по асфальту, создавая гипнотический ритм. — Знаешь, — перекрикивая ветер, сказала Алиса. — А ведь это даже лучше, чем автобус. В автобусе душно, воняет бензином, и все галдят. А тут — только мы и дорога. — И сорок километров педалирования, — усмехнулся я. — Ой, да ладно тебе! Зато романтика! Ты же любишь романтику? — С тобой — люблю. Она засмеялась, и этот смех, смешанный с шелестом ржи и пением полевых птиц, был лучшим саундтреком к нашему побегу. Дорога пошла под уклон. Мы перестали крутить педали, позволив велосипедам самим нести нас вперёд. Скорость нарастала. Мимо проносились придорожные столбы, кусты шиповника, одинокие берёзы. — Ю-ху-у-у! — заорала Алиса, раскинув руки в стороны, словно крылья. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается пьянящее чувство счастья. Когда спуск закончился, мы снова въехали в лесополосу. Здесь было прохладнее. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев косыми столбами, в которых танцевала мошкара. — Устала? — спросил я, заметив, что Алиса начала сбавлять темп. — Немного. Нога даёт о себе знать. Мы сбавили скорость, почти поравнявшись. Я протянул руку и на ходу коснулся её ладони, лежащей на руле. — Скоро доедем до райцентра. Найдём телефон, позвоним твоим родителям. Или моим… если вспомню номер. Купим мороженого. — Пломбир, — мечтательно произнесла Алиса. — В вафельном стаканчике. И чтобы он подтаял. — Два пломбира. — И газировки. Только не тёплой, как в бункере, а ледяной, из автомата. — Договорились. Мы ехали, строя планы на вечер, обсуждая, какой фильм посмотрим в кинотеатре, когда вернёмся в город, и споря, кто лучше водит — я или она. Мир вокруг казался огромным, ярким и дружелюбным. Дорога вела нас вперёд, прочь от загадок «Совёнка», в нормальную, понятную жизнь. Мы свернули за очередной поворот, где дорога делала крутую петлю вокруг холма. Солнце мягко грело спину, цепи велосипедов мерно поскрипывали, а Алиса тихонько напевала нашу песню. Поворот был плавным, огибающим густой ельник. Я немного налёг на руль, предвкушая, как сейчас лес расступится, и мы увидим трассу, опоры ЛЭП, может быть, заправку или хотя бы указатель с километражем до города. В голове уже крутились мысли о ледяном пломбире, который я обещал Алисе. Деревья расступились. Дорога действительно выпрямилась, устремляясь вперёд серой лентой. Но впереди не было трассы. Мой мозг на долю секунды отказался воспринимать визуальную информацию. Этого просто не могло быть. Это противоречило географии, физике и здравому смыслу. Мы ехали прочь от лагеря больше двух часов. Мы нигде не сворачивали. Мы всё время двигались по солнцу. Но прямо перед нами, метрах в двухстах, возвышалась знакомая до тошноты бетонная арка с гипсовыми пионерами, трубящими в горны. Те самые ворота, через которые мы выехали днём. — Артём? — голос Алисы за спиной прозвучал растерянно, даже испуганно. — Артём, почему… почему мы вернулись? Мы что, сделали круг? Я нажал на тормоза. Старенький «Урал» заскрежетал, оставляя чёрную полосу на асфальте. Алиса остановилась рядом, едва не врезавшись в моё заднее колесо. Мы стояли и молчали, глядя на лагерь «Совёнок», который, словно насмехаясь, грелся в лучах предзакатного солнца. Всё те же ворота. Тот же пустой пятачок. Даже наши следы, уходящие из лагеря, были видны на пыльной обочине, но теперь мы подъехали к ним с той же стороны, в которую уезжали. — Этого не может быть, — прошептала Алиса. — Дорога была прямой. Мы нигде не сворачивали. Мы… мы просто ехали прямо! — Я знаю. — Тогда как?! — её голос сорвался на визг. Алиса швырнула велосипед на землю. Железо с грохотом ударилось об асфальт, переднее колесо жалобно крутнулось и замерло. — Какого хрена тут происходит?! — заорала она в пустоту, хватаясь руками за голову. — Это что, какая-то клетка? Полигон? Мы проехали сорок чёртовых километров, чтобы упереться носом в те же самые ворота?! Она рванулась вперёд, к арке, не обращая внимания на больную ногу, про которую в пылу ярости явно забыла. — Выпустите нас! — закричала она, ударив кулаком по металлической воротине. — Выпустите! Я не хочу здесь быть! Я хочу домой! У неё началась истерика. Настоящая, страшная. Она била руками по воротам, пинала их ногами, срывая голос в крике, переходящем в рыдания. Её плечи тряслись, лицо покраснело, из глаз брызнули слёзы, оставляя дорожки на пыльных щеках. — Я ненавижу это место! Ненавижу! Почему оно нас не отпускает?! Что мы сделали?! — Алиса! — я бросил свой велосипед и подбежал к ней. — Не трогай меня! — она попыталась оттолкнуть меня, размахивая руками вслепую. — Это всё сон! Это кошмар! Я хочу проснуться! Она начала оседать на землю, силы покинули её. Нога подкосилась, и она бы упала на асфальт, если бы я не подхватил её. Я прижал её к себе, крепко обхватив руками, блокируя её беспорядочные удары. — Тише… Тише, Алиса… Я здесь. — Мы застряли… Мы навсегда здесь застряли… — рыдала она мне в грудь, вцепившись пальцами в мою футболку так, что, казалось, порвёт ткань. Я чувствовал, как её колотит крупной дрожью. Её страх передавался мне, пробирая до костей. Я сам был в ужасе. Петля времени? Искривление пространства? Галлюцинация? Я не знал. Но я знал, что сейчас не имею права поддаваться панике. Если мы оба сломаемся здесь, у этих проклятых ворот, то действительно пропадём. Я опустился вместе с ней на пыльную траву у обочины, не разжимая объятий. Я гладил её по растрёпанным волосам, покачивая, как ребёнка. — Мы не застряли навсегда. Слышишь? Мы разберёмся. — Как мы разберёмся?! — всхлипнула она, поднимая на меня мокрое, искажённое отчаянием лицо. — Ты видишь? Дороги нет! Она закольцована! Мы как хомяки в колесе! Бежим, бежим, а всё на месте! — Значит, выход не через дорогу, — твёрдо сказал я, вытирая слёзы с её щек большими пальцами. — Если нас не выпускают, значит, мы что-то не доделали внутри. Алиса затихла, судорожно втягивая воздух носом. Её взгляд, ещё минуту назад безумный, сфокусировался на мне. — Что не доделали? Макароны не доели? Кровати не заправили? — Не знаю. Это место странное. Я вспомнил бункер. То, что я нашёл в ящике стола. Ту проклятую папку, которую я оставил там, выбрав Алису. — Алис, — я взял её лицо в ладони, заставляя смотреть мне в глаза. — Ты же мне доверяешь? Она шмыгнула носом и кивнула. — Доверяю. Только тебе и верю. — Тогда вытирай слёзы. Истерика нам не поможет. Мы возвращаемся. — Обратно? В этот мертвый лагерь? — Да. Мы снова пойдём туда... Алиса нахмурилась, пытаясь понять. — Куда? — В бункер, Алиса. Я тебе кое-чего не рассказал, когда мы там были. Она посмотрела на меня с недоверием, смешанным с надеждой. — Ты что-то нашёл? — Да. И теперь, похоже, пришло время это прочитать.

***

Мы бросили велосипеды прямо там, у ворот. Они лежали в пыли, переплетённые рулями, как два павших в бою железных коня, которые не смогли вывезти своих всадников из заколдованного круга. Солнце, окрасившееся в тревожный багрянец, медленно опускалось за верхушки сосен, удлиняя тени и превращая знакомый лагерь в царство мрачных силуэтов. Мы шли через пустую площадь к памятнику Генде. Алиса снова начала прихрамывать — видимо, пешая прогулка и нервный срыв дали о себе знать, но она молчала, упрямо сжимая губы. — Значит, ты что-то нашёл тогда? — нарушила она тишину, когда мы подошли к каменному постаменту. Её голос звучал глухо, без привычных звонких ноток. — Да, — я остановился у сдвинутой плиты, открывающей чёрный зев колодца. Оттуда тянуло сыростью и холодом, резко контрастирующим с душным вечером. — В той комнате с кроватями, в столе была папка. Толстая, с какими-то штампами. — И что там было? — Я успел увидеть только первую страницу. Там была моя фотография. Старая, черно-белая. И какая-то анкета. Было написано «Проект Совёнок». И ещё… там был список фамилий. Твоя там тоже была. Алиса зябко поёжилась, обхватив себя руками за плечи. — Моя фамилия? В папке в подземелье? Артём, это звучит как бред сумасшедшего. Или как сюжет дешёвого шпионского романа. — Весь этот день звучит как бред, — парировал я. — Особенно то, как прямая дорога привела нас обратно. — Почему ты не сказал мне сразу? — она подняла на меня взгляд. В нём не было упрёка, только усталость и непонимание. — Почему не забрал эту чёртову папку? — Потому что я решил, что мне это не нужно. Я выбрал тебя. Алиса замерла. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражался закат. — Ты… променял ответы на всё это… на меня? — прошептала она. — Ты знал, что там может быть что-то о твоём прошлом и просто забил на это? — У меня было кое-что, а точнее, кое-кто важнее моего прошлого, Рыжая. Она судорожно вздохнула и вдруг шагнула ко мне, уткнувшись лбом мне в грудь. — Дурак, — сказала она сдавленно. — Какой же ты дурак… Но спасибо. Я погладил её по волосам, чувствуя, как мелко она дрожит. — Ладно. Хватит сантиментов. Нам нужно вниз, пока совсем не стемнело. У тебя зажигалка осталась? Или спички? — Спичек и зажигалок я не нашла, — она отстранилась, похлопав по карманам. — Но зато я нашла фонарик. Алиса достала фонарик — старый, жестяной, с советским штампом на торце. — Ну, с богом, — выдохнула она, глядя в темноту колодца. — Надеюсь, в этот раз без падений. Спускаться было проще, чем подниматься, но всё равно страшно. Ржавые скобы лестницы холодили руки. Я шёл первым, подсвечивая путь жужжащим фонариком, Алиса спускалась следом, стараясь не нагружать больную ногу. Когда мы ступили на бетонный пол коридора, нас окутала знакомая тишина бункера. Гудение трансформатора, которое в прошлый раз казалось пугающим, теперь звучало почти приветливо — как звук жизни в мёртвом мире. Мы быстро прошли по коридору к той самой комнате. Дверь была приоткрыта, как мы её и оставили. Внутри ничего не изменилось: та же двухъярусная кровать, на котором мы сидели, та же мигающая лампочка под потолком. — Жутко тут, — Алиса поёжилась, оглядывая комнату, которая теперь казалась не убежищем, а склепом. Я подошёл к столу. Сердце колотилось где-то в горле. Ящик был всё так же слегка выдвинут. Я медленно выдвинул ящик до конца и достал папку. Она была тяжёлой, шершавой на ощупь. «Проект: СОВЁНОК». Фиолетовый штамп казался зловещим глазом, смотрящим прямо на нас. Мы сели на кровать. Я положил папку на колени. Она была тяжёлой, с матерчатым серым переплётом, какие бывают в архивах или больницах. Алиса придвинулась вплотную, её плечо касалось моего, и я чувствовал, как мелко она дрожит — то ли от холода подземелья, то ли от нервного истощения. — Ну, открывай уже, — прошептала она. — Чего тянешь? Я дёрнул за выцветшие тесёмки. Узел поддался. Я откинул картонную обложку. Первым лежал титульный лист. На плотной желтоватой бумаге, по центру, была отпечатана на машинке надпись: «ОТЧЁТ О ХОДЕ ЭКСПЕРИМЕНТА "СОВЁНОК". ПЕРИОД НАБЛЮДЕНИЯ: ЦИКЛ 134-135». Ниже, красной ручкой, чьим-то размашистым почерком было добавлено: «Показатели стабильности падают. Требуется калибровка мнемонического поля». — Цикл сто тридцать пять? — переспросила Алиса, щурясь в тусклом свете. — Это что, количество смен? — Похоже на то. Я перелистнул страницу. Там была карта местности. Знакомые очертания лагеря, река, лес… Но карта была испещрена странными линиями и зонами. Вокруг лагеря был очерчен красный круг, подписанный: «Периметр сдерживания. Психо-коррекционный барьер. Уровень угрозы выхода: Низкий». Я ткнул пальцем в ту точку на карте, где должна была быть дорога в райцентр, по которой мы ехали на велосипедах. — Смотри, Алис. В этом месте дорога на карте обрывалась и заворачивала петлей обратно в лагерь. Рядом стояла пометка: «Эффект ленты Мёбиуса. Субъекты, достигающие границы Периметра, подвергаются пространственной дезориентации и принудительному возврату к исходной точке. Примечание: память о поездке, как правило, блокируется. Сбоев зафиксировано: 0». — Сбоев ноль… — прочитала Алиса вслух. Её голос дрогнул. — Значит, то, что мы сегодня крутили педали и приехали обратно к воротам — это… это так и задумано? «Дезориентация»? — Выходит, что так. Нас просто водят за нос. Алиса судорожно сглотнула. Она перевернула следующий лист сама. Это был список персонала. «Ольга Дмитриевна. Должность: Куратор группы. Уровень доступа: 2. Задача: Поддержание дисциплины и сценарной канвы. Статус: Симулякр/Утверждена.» «Виолетта Цереновна. Должность: Наблюдатель (биопараметры). Статус: Утверждена.» — Ольга… Симулякр? — Алиса подняла на меня глаза. В них стоял неподдельный страх. — Артём, что это значит? Она что, робот? — Не знаю. Может, это значит, что она — часть программы. Часть декораций. Как и все они. — Не говори так! — она дёрнулась. — Я у неё сигареты стреляла! Она на меня орала, когда я стекло разбила! Роботы так не орут! Я молча перелистнул дальше. Чем глубже мы погружались в чтение, тем страшнее становились термины. Сухие, бездушные фразы описывали живых людей, с которыми мы ели за одним столом. «Отчёт по Субъекту "Электроник". Зацикленность на инженерных задачах повышена. Социальные навыки: без изменений. Рекомендация: сохранить текущие настройки личности.» Мы читали лист за листом. Славя, Женя, Шурик… Все они были расписаны по пунктам: характер, привычки, «сценарные задачи». Всё, что мы считали их особенностями, их жизнью, здесь выглядело как строчки кода. Алиса дышала всё чаще и тяжелее, словно ей не хватало воздуха. — Где я? — прохрипела она. — Найди меня. Я наткнулся на её досье ближе к концу папки. Страница была потрёпана больше других, на полях было много пометок. Сверху была скрепкой приколота её фотография. Фото на документы, анфас, без улыбки. Взгляд — пустой, отчуждённый. «СУБЪЕКТ: ДВАЧЕВСКАЯ А. (КОДОВОЕ ИМЯ: АЛИСА)» Алиса подалась вперёд, впиваясь глазами в текст. Она читала вслух, быстро, глотая слова: — «Архетип: Неконформный. Функция в группе: Создание конфликтов, проверка стрессоустойчивости Вновь Прибывшего. Эмоциональный фон: Нестабильный. Склонность к девиациям…» Она замолчала. Её палец дрожал, указывая на строчку ниже. «Хронология инцидентов: Цикл 12: Попытка побега. Возврат успешен, память стёрта. Цикл 45: Нервный срыв. Медикаментозное купирование. Цикл 89: Конфликт с суицидальным исходом. Перезагрузка цикла проведена успешно. Личность восстановлена из резервной копии.» — Что?.. — выдохнула она. Она перечитала строчку про «суицидальный исход» ещё раз. Потом ещё. — Этого не было, — прошептала она, и губы её побелели. — Я этого не помню. Артём, я не помню, чтобы я… — Память стёрта, — машинально процитировал я предыдущий пункт, чувствуя, как мороз пробегает по коже. — Резервная копия. Алиса… Господи… — Я не копия! — крикнула она, отталкивая папку. Бумаги посыпались на пол. — Я помню своё детство! Помню, как в музыкалку ходила, как гитару эту чёртову купила! Помню бабушку в деревне! У меня внутри всё сжалось от страшной догадки. — А где это было? В каком городе, Алиса? На какой улице ты жила? Как звали твою первую учительницу? Она открыла рот, чтобы ответить, но замерла. Её взгляд заметался. — Я жила в… ну, в городе… большом… там трамваи ходили… И улица Ленина была… везде есть улица Ленина… В её глазах появился панический ужас человека, который пытается нащупать дно и проваливается в бездну. — Учительницу звали… Марья… Ивановна? Нет… Нина Петровна? Она схватила меня за плечи, тряханула. — Почему я не помню?! Артём, почему я не могу вспомнить лица мамы?! Я помню, что она есть, но не помню её лица! Я взял её руки в свои, пытаясь удержать. — Потому что здесь написано, — я поднял с пола лист, на котором был штамп «Имплантированные воспоминания: Базовый пакет, тип "СССР-80"». — Имплантированные?.. — она отшатнулась. И тут мой взгляд упал на последний, выпавший из папки документ. Он лежал чуть в стороне, наполовину прикрытый картонной обложкой. Там была моя фотография. Не та, что я видел раньше, где я взрослый, а другая. На ней я лежал на чём-то, похожем на больничную койку с кучей трубок и проводов, напоминающих аппараты жизнеобеспечения. Глаза закрыты. «СУБЪЕКТ: АРТЁМ СОКОЛОВ / [ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ] Статус: Гость. Интерфейс ввода активен. Текущий аватар: Артём Соколов. Цель погружения: Терапия / Наблюдение (уточнить). Примечание: Сознание Субъекта сопротивляется сценарию. Наблюдается эффект "попадания". Блокировка памяти о реальности действует на 85%. Возможно несанкционированное пробуждение.» И снизу была ужасающая прописка: «Рекомендуется полная перезагрузка цикла.» Картинка складывалась в чудовищный пазл. — «Текущая аватар». Аватар, Алиса. Я что… не настоящий? Я чей-то аватар? — Нет… — Но тут написано «блокировка памяти о реальности». Это объясняет мою амнезию. Я почувствовал, как постепенно начинаю сходить с ума. — Всё это… этот лагерь, лето, пионеры… Это просто сон? Компьютерная игра? Алиса попятилась. Она ударилась спиной о стену и сползла по ней, глядя на меня так, словно я превратился в монстра. — Игра?.. — её голос сорвался на шёпот. — То есть я… я просто персонаж? Картинка? Набор характеристик? «Девиантный архетип»? Она подняла руки, рассматривая свои ладони, поворачивая их тыльной стороной. — А я ведь чувствую… Я чувствую, как нога болит. Я чувствую, как мне холодно. Я помню, как мы целовались. Это не может быть кодом! Программы не целуются! Она посмотрела на разбросанные бумаги. На каждой строчке было доказательство её искусственности. Её повторяемости. Цикл за циклом. Смерть, слёзы, стирание, перезагрузка. Наступила тишина. Секундная, оглушительная тишина перед взрывом. Алиса закрыла лицо руками и закричала. Это был крик раненого зверя, загнанного в угол. Крик, от которого мигающая лампочка под потолком, казалось, едва не разлетелась в клочья. Алиса вскочила на ноги, игнорируя боль в лодыжке. Она выхватила папку у меня из рук, и с яростью, нечеловеческой силой разодрала её пополам. Картон треснул. Бумаги разлетелись по комнате, кружась в воздухе, как снег в моём забытом прошлом. — Неправда! Неправда! — завыла она. Она начала царапать свои руки, оставляя на бледной коже красные полосы ногтями. — Я хочу, чтобы это прекратилось! Я не хочу быть программой! Я не хочу перезагружаться! — Алиса, стой! Я бросился к ней, перехватывая её запястья, не давая ей покалечить саму себя. Она билась в моих руках, выгибаясь дугой, пыталась укусить меня. В её глазах не было ничего человеческого — только чёрная бездна ужаса. — Отпусти! — она вновь попыталась укусить меня за руку. — Это ты! Это ты всё придумал! Ты — Аватар! Ты Игрок! Ты просто играешь мной! Тебе весело? Весело смотреть, как кукла сходит с ума?! Эти слова резали больнее ножа. Потому что часть меня предательски шептала: «А вдруг она права? Вдруг я сплю, а она — просто проекция моего подсознания?» — Я не игрок, Алиса! — я встряхнул её со всей силы. — Я здесь! Я в такой же жопе, как и ты! Посмотри на меня! — Нет! — она зажмурилась, мотая головой. Слёзы летели с её ресниц брызгами. — Я не настоящая… Я не помню лица мамы… У меня нет мамы! Меня нарисовали! — Плевать! — заорал я ей в лицо, перекрывая её истерику. — Плевать, кто тебя нарисовал! Ты есть! Ты здесь! Ты царапаешься, ты орёшь, ты любишь «Байкал» и ненавидишь манку! Какой к чёрту код?! Покажи мне хоть одну программу, которая умеет так ненавидеть?! Алиса вдруг обмякла. Её ноги подогнулись, и если бы я не держал её, она бы рухнула на пол. Я медленно опустился вместе с ней на грязный бетон, усеянный листами её «досье». Она затихла. Истерика кончилась так же внезапно, как и началась, выжженная дотла. Теперь её трясла мелкая, противная дрожь. — Артём… — прошептала она, глядя в пустоту остекленевшим взглядом. — А то, что я чувствую к тебе… Это тоже сценарий? «Поведенческий паттерн»? Мне прописали любить тебя в 134-м цикле? Этот вопрос был самым страшным. Я притянул её к себе, прижимая её голову к своей груди. Моё собственное сердце колотилось о рёбра, пытаясь пробить грудную клетку. Мне тоже было страшно. Чудовищно страшно. Мысль о том, что я лежу где-то на кушетке на грани смерти, а вся эта жизнь — фикция, сводила с ума. Но ужасный вид Алисы был, пожалуй, единственным, что могло меня отрезвить. — Нет, — твёрдо сказал я, гладя её по мокрым от пота волосам. — Там написано: «Склонность к девиациям». «Выход за пределы сценария». Ты слышишь? Они не писали тебе любовь ко мне. Ты сама это выбрала. И я сам это выбрал. Она всхлипнула, вцепляясь в мою футболку. — Ты правда так думаешь? — Я это точно знаю. Она замолчала, слушая стук моего сердца. Я укачивал её, сидя на холодном полу посреди обломков нашей разрушенной веры в реальность. Вокруг валялись графики смертей и воскрешений, отчёты о стёртой памяти, но здесь, в круге света от тусклой лампочки, существовала только одна правда: мы были друг у друга. — Мне холодно, — тихо пожаловалась она спустя, казалось, вечность. Я подтянул к нам пыльное одеяло, которое мы использовали в прошлый раз, и укрыл её голые плечи. Она свернулась у меня на коленях в маленький комочек. — Не уходи, — попросила она, закрывая опухшие глаза. — Если ты сейчас исчезнешь… я этого не выдержу. — Я никуда от тебя не денусь, Алиса. Мне без тебя тоже жить незачем. Постепенно её дыхание выровнялось. Организм, истощённый шоком, отключился. Алиса уснула тяжёлым, чёрным сном без сновидений. А я остался сидеть, гладя её по руке и глядя на мигающую лампочку. Во мне самом бушевал ураган. Мне хотелось встать и разнести эту аппаратуру. Хотелось найти того, кто придумал этот «Проект», и убивать его. Медленно, мучительно. За каждую её слезу. За каждое «перезагрузка цикла». «Мы выберемся, — поклялся я себе, глядя на её спящее лицо. — Чего бы это ни стоило.»