День 11

Утро одиннадцатого дня встретило нас пронзительной, почти звенящей тишиной. Лагерь словно затаил дыхание перед финальным рывком. Завтра — автобусы, чемоданы и долгая дорога в неизвестность. А сегодня — прощальная дискотека, которая должна поставить точку в этой странной, запутанной смене. Мы проснулись рано, но вставать не спешили. Алиса лежала у меня на плече, задумчиво перебирая пальцами край простыни. В её молчании не было сонной лени, скорее — сосредоточенность. — Знаешь, — нарушила она тишину, не поднимая головы. — У меня такое чувство, будто завтра нас выгонят из рая. — Сравнение так себе, — хмыкнул я, поглаживая её по волосам. — Учитывая манку и комаров, на рай это место тянет с натяжкой. — Ты понял, о чём я, — она легонько ущипнула меня за бок. — Там, за воротами, всё будет по-другому. А здесь… здесь мы в безопасности. — Мы увезём эту безопасность с собой, — пообещал я, хотя внутри самого скребли кошки. После завтрака мы первым делом направились в медпункт. Это был решающий момент: Виолетта должна была вынести вердикт ноге Алисы. От этого зависело всё расписание вечера. Виола встретила нас с привычным скепсисом, но, осмотрев лодыжку, сменила гнев на милость. — Ну что, пионэрка, — сказала она, разматывая тугую повязку. — У тебя регенерация как у собаки. Отёк спал, синяка почти нет. Алиса осторожно повращала ступней, поморщилась, но совсем чуть-чуть. — Болит? — спросил я. — Тянет немного. Но ходить можно. — Ходить можно, — подтвердила Виола, выбрасывая бинты в урну. — Но без фанатизма. Никаких прыжков с парашютом, никаких марафонов. И, ради бога, никаких акробатических танцев с рок-н-роллом. Если подвернёшь повторно — поедешь домой в гипсе. — Поняла я, поняла, — Алиса спрыгнула с кушетки, наслаждаясь свободой от давящей повязки. — Спасибо, Виола. — Идите уже, — усмехнулась медсестра.

***

К ужину воздух был наэлектризован предвкушением праздника. Мимо пробегали пионеры с гирляндами, с центра площади доносились звуки настройки аппаратуры. Мику распевалась, беря такие высокие ноты, что, казалось, стёкла в сближайших домах вот-вот треснут. — Ну что? — Алиса остановилась посреди аллеи, глядя на суету вокруг. — Свобода? — Относительная, — напомнил я. — Без фанатизма, помнишь? Она повернулась ко мне, и её лицо стало серьёзным. В глазах мелькнуло что-то робкое, несвойственное ей. — Артём… ты помнишь, что я тебе обещала? Тогда, в бункере? — Что скормишь меня дракону? — Дурак. Я обещала тебе танец. Медляк. Нормальный. — Помню. — Так вот… — она нервно заправила прядь волос за ухо. — Я не забыла. И… я хочу выполнить обещание. Сегодня. — Я надеялся на это. — Только… — она опустила взгляд. — У меня больше нет платья. То красное я запихнула в самый дальний угол и видеть не хочу. А другого у меня и нет… — Алиса, — я взял её за руки, заставляя посмотреть на меня. — Мне плевать на платье. Ты можешь быть в джинсах, в шортах, да хоть в мешке из под картошки. Я хочу сегодня потанцевать с тобой. — Но это же прощальный вечер… Все будут нарядные. Славя небось в сарафане придёт, Мику в своём кимоно… А я буду как пацанка. — Ты будешь самой красивой, — твёрдо сказал я. — Потому что ты будешь собой. Надень то, в чём тебе удобно. В чём ты чувствуешь себя Алисой Двачевской, а не кем-то другим. Она закусила губу, раздумывая. — Ладно, — наконец выдохнула она, и на её губах появилась слабая, благодарная улыбка. — Слушай, у меня есть ещё одно незаконченное дело… — Какое? — подозрительно прищурилась Алиса. — Опять собрался падать в яму? — Нет. Это сюрприз. Иди собирайся, Рыжая. У нас ещё есть время до ужина. Алиса, ещё раз внимательно посмотрев на меня, всё же кивнула и направилась в домик переодеваться. А я развернулся и быстрым шагом направился в сторону музклуба. "Если уж мы нарушаем правила и танцуем нормальный медляк, то и музыка должна быть соответствующей!"

***

Я постучал в дверь музклуба. К моему счастью, ребята, настраивающие аппаратуру, были тут. — Войдите! — пропищала Мику. Внутри царил творческий беспорядок, переплетённый с запахом канифоли. Шурик копался в груде винила, Мику подписывала коробки с бобинами, а Семён сидел с паяльником над тем самым злосчастным усилителем, из которого шёл легкий дымок. — О, Артём-кун! — Мику радостно помахала мне ручкой. — Ты пришёл проверить плейлист? У нас тут такая программа! Я нашла «Ласковый май» для девочек, и… — Мику, Семён, Шурик, привет, — я закрыл за собой дверь, отрезая уличный шум. — Мне нужна ваша помощь. Специфическая. Шурик поднял голову, поправив очки. — Опять рок-н-ролл ставить будешь? Ольге Дмитриевне прошлое выступление ещё в кошмарах снится. — Не совсем. Мне нужен медляк. Но не обычный. Я подошёл к столу, где стояла магнитола. — Ребят, мне нужна какая-нибудь красивая рок-баллада, желательно зарубежная. Есть у нас такое в закромах родины? Шурик и Семён переглянулись. — В пионерлагере? — хмыкнул Семён. — Ты ещё тяжёлый метал попроси! Тут репертуар утверждённый… Судя по тому, как он спокойно со мной разговаривал, он уже давно понял, что гопник из меня – как из Алисы балерина... Тут вдруг Мику громко хлопнула в ладоши. — Подождите! Семён-кун, ты не прав! У нас есть кое-что! Она нырнула под стол и с кряхтением вытащила пыльную картонную коробку из-под обуви. — Это от прошлых смен осталось, — пояснила она, роясь в кассетах без подписей. — Вожатые обычно такое изымают, но я… ну, я спрятала. Тут много разного. «Кино», «Наутилус», и западное тоже было… Она перебирала кассеты одну за другой, бормоча названия. Я с замиранием сердца следил за её руками. — Вот! — Мику выудила чёрную кассету, на которой белым корректором было коряво написано «Ballads & Rock». — Это сборник. Тут где-то была такая красивая песня… Я помню, там вступление на гитаре такое… Она вставила кассету в деку и нажала Play. Перемотала наугад. Сквозь шипение старой плёнки прорвались знакомые звуки. Чистый, меланхоличный перебор на открытых струнах. Меня накрыло волной мурашек. — «Nothing else matters», — выдохнул я. — Шикарная вещь, — одобрительно кивнул Семён, отложив паяльник. — Серьёзный выбор. Для Алисы? — Для меня и Алисы, — поправил я. — И что ты хочешь? — спросил Шурик, который всё ещё с сомнением поглядывал на дверь. — Поставьте её. Пожалуйста. Ближе к концу. Когда Ольга Дмитриевна уже устанет гонять пионеров и немного расслабится. Я сигнал дам, а вы поставьте, пожалуйста… — Я поставлю! — вызвалась Мику. — Я всё сделаю! Алисе это очень понравится, она любит такую музыку, хоть и скрывает! — Спасибо, ребята, — я с чувством пожал руку Семёну, кивнул Шурику и улыбнулся Мику. — Вы не представляете, как меня выручили!

***

Я вышел из клуба с чувством выполненного долга. Главный ингредиент идеального вечера был готов. Осталось только привести в порядок себя. Я быстро принял душ, смывая пыль жаркого дня, и надел своё «парадное»: свежую белую рубашку и тёмные джинсы, найденные в музклубе. "Trust I seek and I find in you…" — пропел я про себя строчку из песни. Я вышел в теплые сумерки, где уже зажигались первые огни прощального вечера.

***

Площадь гудела, как растревоженный улей. Разноцветные лампочки, развешанные между деревьями, окрашивали лица пионеров в причудливые цвета. Из колонок гремело что-то энергично-советское про лето и друзей, и в центре круга отплясывали почти все: и малышня, и вожатые, и даже угрюмая библиотекарь, которую, кажется, затащили сюда силой. Я стоял в тени высокой лиственницы, сканируя толпу глазами. Алису я увидел сразу. Она стояла чуть поодаль от общего веселья, прислонившись спиной к дереву. Как и обещала, она была в джинсах и простой клетчатой рубашке, завязанной узлом на талии. Волосы распущены, никаких лент и укладок — только рыжая волна, горящая в свете фонарей. Она скрестила руки на груди и наблюдала за танцующими с лёгкой полуулыбкой, в которой уже не было прежней желчи. Она выглядела расслабленной и… свободной. Я подошёл к ней. Алиса заметила меня и повернула голову. — Явился, не запылился, — хмыкнула она, но глаза потеплели. — А я уж думала, тебя Мику украла для настройки оборудования. — Почти, — я встал рядом, касаясь плечом её плеча. — Как нога? — Держится. Я готова к подвигам. Но без фанатизма. Мы постояли немного молча, наблюдая, как Шурик ставит какую-то быструю композицию, и толпа с радостным визгом начинает водить хороводы. — Ждёшь чего-то? — спросила Алиса, покосившись на меня. — Подходящего момента. Я бросил быстрый взгляд на диджейский пульт. Там, неподалёку, мелькнула синяя макушка Мику. Она заметила меня и кивнула. Семён, стоявший рядом с ней, показал большой палец. Я медленно поднял руку и показал обговоренный ранее сигнал, что не укрылось от внимания Алисы. Музыка резко оборвалась. На секунду повисла тишина, разбавленная лишь шорохом листвы и недовольным гулом толпы, ожидавшей продолжения банкета. Ольга Дмитриевна уже набрала воздуха в грудь, чтобы что-то скомандовать в микрофон, но… Из динамиков раздалось характерное шипение старой плёнки. А затем воздух прорезал чистый, прозрачный перебор гитарных струн. Ми — соль — си — ми… В открытом, почти акустическом звучании было столько силы и грусти, что разговоры на площади стихли сами собой. Эта музыка была чужой здесь, но именно поэтому она пробирала до костей. Алиса вздрогнула. Её глаза расширились, она медленно повернула голову к динамику, словно не веря ушам. — Это… — она перевела ошарашенный взгляд на меня. — Артём? Металлика? Здесь?! — Пойдём? Я невозмутимо протянул ей руку. Вокруг нас образовалась какая-то почтительная пустота. Пары на танцполе замерли, переглядываясь, не зная, как реагировать на эту странную, тягучую мелодию. Алиса посмотрела на мою ладонь, потом мне в глаза. Уголки её губ дрогнули. — Ты чокнутый, Соколов, — прошептала она с восхищением. — Ты совершенно, безнадёжно чокнутый. — Только для тебя, Алиса. Она вложила свою руку в мою. Мы вышли в центр круга. Джеймс Хетфилд начал петь своим хрипловатым, проникновенным голосом: "So close, no matter how far…" Мы начали двигаться. Медленно, едва заметно, просто покачиваясь в такт. Алиса прижалась ко мне всем телом. Я чувствовал, как колотится её сердце через ткань рубашки. Она закрыла глаза, полностью растворяясь в музыке. — Не знаю, как ты это сделал, — прошептала она мне в плечо, — где ты нашёл эту песню и как ты уговорил Ольгу… — Я не уговаривал. Ольга, кажется, сама в шоке, — усмехнулся я, скользнув взглядом по вожатой. Та действительно стояла, скрестив руки, и слушала с задумчивым видом, даже не пытаясь прервать "сюрприз". Видимо, магия момента подействовала и на неё. Вокруг нас начали танцевать другие. Робко, сначала только самые смелые парочки, потом подтянулись остальные. Алиса подняла голову. В свете разноцветных ламп её лицо сияло. — Спасибо, — сказала она одними губами. — За что? — За то, что это не «Миллион алых роз». Я крепче прижал её к себе. "Trust I seek and I find in you…" — тягуче пропели колонки. — Знаешь, — я наклонился к её уху. — Мне кажется, я любил тебя ещё до того, как потерял память. Просто забыл об этом. А теперь вспомнил заново. Алиса замерла. Она посмотрела на меня своим глубоким, янтарным взглядом, в котором больше не было ни капли страха. — Тогда постарайся больше не забывать, — ответила она серьёзно. — А то у меня нервов не хватит лечить твою амнезию. Вступившее гитарное соло взмыло к верхушкам сосен, пронзительное и искреннее, словно крик души, который наконец-то выпустили на волю. Мы стояли в центре площади, крепко прижавшись друг к другу и покачиваясь в такт затухающим вибрациям струн. Алиса подняла голову. Её глаза, в которых отражались разноцветные огни гирлянд, были влажными и невероятно глубокими. В них больше не было ни вызова, ни страха, ни той напускной бравады, за которой она пряталась всю смену. Там была только чистая, неприкрытая нежность. — So close, no matter how far… — тихо подпел я Джеймсу Хэтфилду последние строки. — Couldn't be much more from the heart… Forever trusting who we are… — No, nothing else matters, — прошептала Алиса в ответ. Музыка стихла. Последний аккорд повис в воздухе, растворяясь в ночной прохладе. Я медленно убрал руку с её талии и коснулся её щеки, заправляя непослушную рыжую прядь за ухо. Алиса подалась навстречу этому прикосновению, прикрывая глаза. Её дыхание сбилось, губы слегка приоткрылись. Всё вокруг — пионеры, вожатые, сам лагерь — перестало существовать. Я наклонился к ней. Алиса, забыв про больную ногу, привстала на цыпочки. Наши губы встретились. Алиса вцепилась пальцами в мою рубашку, притягивая меня к себе с такой силой, будто я был её единственным спасением. Она отвечала мне со всей страстью своей бунтарской натуры, без остатка растворяясь в этом моменте. Секунда… две… три… Тишина на площади взорвалась. Сначала по толпе прокатился единый, многоголосый вздох изумления — то самое коллективное «О-о-о!», которое бывает в кинозале на самом драматичном моменте фильма. А затем, словно прорвало плотину. Раздался оглушительный свист. Кто-то захлопал, кто-то восторженно закричал. Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша, но не размыкая объятий. Я огляделся, словно только что проснулся. Весь лагерь смотрел на нас. Сотни глаз. Семён и Мику, стоявшие у пульта, сияли как начищенные самовары и смотрели на нас с улыбкой. Славя прикрыла рот ладошкой, смущённо улыбаясь. Лена стояла в далеке и тоже еле заметно улыбалась. Даже Ольга Дмитриевна, которая должна была бы сейчас метать молнии, стояла, скрестив руки на груди, и качала головой с какой-то усталой, но доброй улыбкой. Алиса спрятала пылающее лицо у меня на груди. — Боже, какой позор, — простонала она, но я чувствовал, как её плечи трясутся от смеха. — На нас все пялятся. — Пусть пялятся, — я счастливо рассмеялся, обнимая её крепче и глядя на толпу. — Пусть завидуют. Они только что видели лучший финал смены в истории «Совёнка». — Ты неисправим, Соколов, — пробурчала она мне в рубашку, а потом подняла голову. Её лицо было красным, губы припухшими, а в глазах плясали счастливые искры. Она посмотрела на толпу, потом на меня, и, наплевав на всё, громко, на всю площадь, крикнула: — Чего уставились?! Танцуйте давайте! И толпа, словно получив разрешение, снова загомонила, засмеялась и задвигалась, возвращаясь к своему празднику. Шурик тут же врубил что-то бодрое и ненавязчивое. Пионеры, всё ещё возбуждённо перешёптываясь и косясь в нашу сторону, понемногу втянулись обратно в ритм дискотеки. «Шоу века» закончилось, началась обычная лагерная жизнь. Но для нас двоих место на этой площади стало слишком тесным. — Уходим, — шепнула Алиса, сжимая мою руку. — Пока нас не начали поздравлять, давать советы и спрашивать, когда свадьба. Я этого не вынесу. — Поддерживаю. Мы начали пробираться к выходу с танцпола. Ольга Дмитриевна проводила нас долгим взглядом, не сделав попытки нас остановить. Мы нырнули в спасительную темноту аллеи, ведущей к реке. Шум музыки стал глуше, уступая место ночным шорохам. Мы дошли до нашего любимого места — старой пристани. Сегодня здесь было на удивление тихо. Даже вода плескалась о сваи как-то бережно, стараясь не нарушать покоя последней ночи. Алиса села на край настила, свесив ноги. Я опустился рядом. Луна отражалась в чёрной воде дрожащей дорожкой, убегающей к другому берегу. — Ну вот и всё, — тихо сказала Алиса, глядя на воду. — Финита ля комедия. Свечи погасли, занавес опускается. — Ты про смену? — Про всё. Завтра утром придут автобусы. И этой сказке конец. Она достала из кармана рубашки пачку сигарет, покрутила её в руках, но так и не достала ни одной. Вместо этого с силой сжала картонную коробку и швырнула её в реку. Пачка, качаясь, поплыла по течению. — Бросила? — удивился я. — А смысл? — она пожала плечами. — Я курила, чтобы… не знаю, нервы успокоить. А сейчас мне спокойно. Хотя вру, на самом деле… Она положила голову мне на плечо. — Артём, мне страшно. — Чего ты боишься? — я обнял её, чувствуя, как ночная прохлада начинает пробираться под одежду. — Того, что будет завтра. — Я буду рядом, — твёрдо сказал я. — Ты не понимаешь, — она подняла голову, заглядывая мне в глаза. В лунном свете её лицо казалось бледным и встревоженным. — Это странное место. Я чувствую это. Иногда мне кажется, что я здесь уже была. Много раз. И каждый раз всё заканчивалось… по-разному. Но никогда не так. Её голос дрогнул. — Вдруг завтра я проснусь, а тебя нет? Вдруг ты — просто моя галлюцинация от солнечного удара? Или я — твой сон? Слова попали в самую точку. У меня самого эти мысли крутились в голове на протяжении всей смены, подкрепляемые амнезией и странными документами в бункере. Но сейчас, глядя на Алису — тёплую, живую, с припухшими от поцелуя губами, — я понял, что реальность определяется не памятью и не местом. Она определяется тем, кого ты любишь. — Послушай меня, — я взял её лицо в ладони. — Если это сон, то я не хочу просыпаться. Но если мы проснёмся… Я найду тебя. Слышишь? Даже если я снова забуду своё имя, я запомню твои рыжие волосы и вредный характер. — Обещаешь? — в её глазах стояли слёзы. — Клянусь. Она судорожно выдохнула и уткнулась мне в шею. — Только попробуй не найти, Соколов. Я тебе такой скандал устрою… На всю вселенную. Мы сидели на пристани ещё долго, пока луна не начала бледнеть, предвещая рассвет. Мы почти не говорили. Просто сидели, впитывая в себя тепло друг друга, запоминая запах реки, шум ветра в соснах и ощущение руки в руке. — Пошли, — наконец сказала Алиса, когда небо на востоке начало сереть. — Нужно поспать хоть пару часов перед дорогой. — Пошли. Мы возвращались в домик, держась за руки. Лагерь спал, утомлённый праздником. Гирлянды уже погасли, оставив после себя лишь серые провода между деревьями. Войдя в комнату, мы не стали раздеваться. Просто рухнули на кровать поверх одеяла, измученные эмоциями. Алиса мгновенно прижалась ко мне, закинув на меня руку, как будто проверяла, что я реален. — Артём… — пробормотала она уже сквозь сон. — Я здесь. — Я тебя люблю. — И я тебя люблю, Алиса. Я закрыл глаза, чувствуя, как проваливаюсь в темноту.