Глава 1. Часть 1 Карма

Противный дождь безудержно лился, смачивая волосы в единый плотный, грязный комок. Мокрая одежда неприятно прилипала к коже, вызывая смутное раздражение. В груди болело. От раны ли, или от того, кто эту рану нанёс — непонятно. Зато Мадара прекрасно понял, что деревня — ошибка. Неудачный эксперимент. И, к его сожалению, свою оплошность он исправить не смог. Ему не дали. Неважно. Он добыл клетки Хаширамы, а Изанаги должно сработать. Он не умрёт, так или иначе.

***

Всё было как в тумане: уши словно заложило, и он не различал звуки от слова совсем. В теле чувствовалась невероятная слабость, которую он и в худшие годы не испытывал. Мозг был похож на протухший кисель, он не мог даже мыслить толком. Вместо картинки перед глазами мелькали какие-то еле различимые пятна. Такое состояние и врагу не пожелаешь. И он был в нём, казалось, вечность. А потом он начал чуть лучше слышать. Чуть лучше видеть. Чуть лучше думать. И первое, что более менее чётко увидел Мадара — это лицо Хаширамы. Нет, не так — огромная рожа Хаширамы с глупой улыбкой во все тридцать два прямо перед его лицом. От шока и негодования Учиха закричал, но тут же осёкся, когда понял, что его голос был похож на взвизги младенца. — Цуна-чан, всё хорошо? Нет, у Мадары не всё хорошо. И не называй его так, глупый Сенджу!

***

Это было похоже на сюр. Полная нелепица. Абсурд чистой воды. Почему Изанаги не сработало? Он был уверен в этой технике, как в себе, но… неужели просчитался? И это его наказание? Хаширама трусил какой-то игрушкой, пытаясь привлечь внимание, что лишь раздражало Мадару. Забрав безделушку, он лупанул ей пару раз по лицу Сенджу. Ну, как мог. А Хаширама, чёрт окаянный, казалось, даже боли не почувствовал — это больно било по остаткам гордости бывшего Учихи, — и попытался взять его на руки. Такого садизма над своей психикой Мадара не выдержал, начал брыкаться, визжать и ныть, чувствуя громадное унижение от невозможности просто врезать и уйти. Ками, дайте ему сил.

***

Отношения между Хаширамой и его внучкой были… странными. По другому Тобирама сказать не мог. Родители Цунаде были шиноби, поэтому её дедушка решил передать пост Хокаге своему младшему брату, чтобы нянчить малютку в их отсутствие. Сказать, что он холит и лелеет её — значит промолчать. А сама внучка была… ну… — Нэ! — первое и единственное слово, которое умеет произносить маленькая химе. В Хашираму с удивительной точностью летит детская смесь, но тот уворачивается, чем, кажется, расстраивает малышку. — Цуна-чан, тебе надо поесть, — нежно, но твёрдо говорит он. — Нэ! — Цуна-чан… — Давай я её покормлю, — вмешивается Тобирама. — Нэ-э-э! — ещё сильнее завопила Цунаде. — Ну Цуна… — протягивает Хаширама ложечку с едой, уже ни на что не надеясь, — поешь… И, на удивление обоих братьев, она начала есть. Старший Сенджу тут же просиял, и принялся кормить её, пока странная покорность избалованной химе не исчезла. Младший же ощутил на себе злой, полный ненависти взгляд карих глаз, заставляя вспомнить одного неприятного Учиху. Тобирама явственно почувствовал, что его послали, но решил не заострять на этом внимание.

***

Отношение Цунаде к собственному дедушке было непостоянным. Казалось, её любовь проявлялась лишь тогда, когда идти на контакт пытался Тобирама. Цунаде Сенджу ненавидит абсолютно любую ласку, и позволяет проявлять её только своим родителям, которые, впрочем, редко бывают даже в деревне, не говоря уже о доме. Стоит Хашираме попытаться обнять её, или ещё как-то показать привязанность, как детские крики пронзают весь дом. Но вот если минимальную ласку попытается применить Тобирама, то малютка тут же просится к Хашираме. Даже порой строит тому щенячьи глазки, если старший Сенджу через силу отказывается, чтобы дать им шанс наладить коммуникацию. Конечно же, на Хашираме это срабатывает, и тот, окрылённый короткой взаимностью в своей огромной любви, ничего кроме небольшой жалости к отото не испытывает, и даже перестаёт пытаться тому помочь. В какой-то момент младшему Сенджу начало казаться, что Цунаде просто использует его брата, чтобы не дать ему приблизиться к ней. Ведь, в отличие от нерегулярного отношения к Хашираме, к Тобираме у неё всегда было размеренное недружелюбие. Чем это вызвано, тот так и не понял.

***

Работы было непочатый край. Пришлось просить Хашираму о помощи. Тобирама надеялся, что тот отдаст внучку какой-нибудь няньке Сенджу, или, на крайняк, Мито-химе, которая, тем не менее, тоже занята делами клана. Но чего он не ожидал, так это того, что брат приведёт её в резиденцию. Он уже было хотел начать спорить, но Хаширама тут же отрезал, что его любимая внученька — спокойная тихоня, которая не будет мешать. Пришлось взять с него слово, что при первом же крике ребёнка тот отдаст её нянькам. Но Цунаде… оказалась действительно спокойной. Особенно если её не трогать. Он даже забыл о её существовании на пару часов, пока Хаширама не начал теребить его. Вспомнив о маленькой химе, он ожидал худшего: испорченных документов, съеденных цветов… но не того, что та будет стоять, держась за рукоять диванчика. Шажок. Ещё шажочек. Он увидел её первые шаги, и очень остро пожалел, что племянника и невестки нет рядом. — Цуна-чан, иди к дедушке! — воскликнул Хаширама, раскинув руки для объятий. Малышка посмотрела на него. Потом на Тобираму. И снова на Хашираму. И первое, что она сделала — ушла от них. Потопала крошечными ножками к выходу. Разочарование, горечь, депрессия и печаль, что нахлынули на старшего Сенджу, нельзя было описать словами.

***

Маленькая химе росла, как на дрожжах. Из карапуза в сверке она превратилась в маленькую бестию. Ещё в три года она заинтересовалась искусством шиноби, и, хотя Хаширама не хотел, чтобы она становилась куноичи, та всё же уломала его начать тренировки. — Когда я стану сильной, я убью тебя! — первое, что провозгласила Цунаде, когда они вышли на полигон. Никто её, естественно, не воспринял всерьёз. Вряд ли малышка вообще в полной мере понимала, что значит «убить». Но она, несомненно, была талантлива. Даже гениальна. Казалось, ей объяснять ничего не нужно, просто покажи один раз, и она запомнит, идеально повторив движения. А уж её упорству мог позавидовать любой — то, с каким рвением она мчалась на тренировочную площадку, порой страшило. Правда, на другие уроки это не распространялось. Как бы ей не пытались объяснить важность чайной церемонии, икебаны и прочего, химе лишь смотрела в ответ с таким осуждением и презрением, что даже опытным учителям становилось стыдно и неловко. Мито Сенджу, самая — по мнению Тобирамы, — упёртая женщина на свете, тоже не смогла сломить её, что уже о многом говорит. Даже Иоко, её мать, несмотря на потерю любимого — дочь о смерти отца не знала, — попыталась вразумить своё непутёвое чадо, но быстро сдалась под гнётом беспокойств и претензий. — Нечего вам так напрягаться, каа-сан. Беременность — это вам не хухры-мухры! — с важным видом высказалась Цунаде. Порой окружающий напрягало, что малютка разговаривала, как старая бабка.

***

Сонно разлепив глаза, Мадара выполз с футона, пытаясь осознать себя в этом бренном мире. В зеркале на стене отображалась маленькая девочка: блондинистые волосы, пухлые щёчки, маленькое, хрупкое тело и заебанный взгляд карих очей. Сколько бы не жил в этом теле, так до конца и не смог к нему привыкнуть. Хотелось пойти на полигон и поджечь его катоном. Хотелось по привычке наорать на глупцов из своего и не только клана, придавив своей давно исчезнувшей Ки. Хотелось делать всё то, чего не могла пятилетняя соплячка. Но, увы, что имеем, то имеем. Хотя… а может ли ребёнок делать то, на что не способен взрослый мужчина? Мадара хищно улыбнулся. Чудесный день.

***

Ужасный день. Недавно произошёл небольшой конфликт с Кумо, который начал разрастаться и грозился стать причиной войны. Жена брата уехала на время в Узушио, отчего сам брат был завален бумажной работой по клану и не мог помочь. А у внучатой племянницы оказалось на диво хорошее настроение — редкое явление, — что сулило проблемы всем и каждому. Потому что в таком состоянии она начинала… дурить. Заплетала причёски, красила ногти, делала макияж и прочие девичьи штучки. Казалось бы, ну девочка девочкой! Только вот пострадавшие, не успевшие вовремя сбежать, спрятаться или нормально противостоять щенячьим глазкам, в итоге были похожи на гротескных страшных кукол переростков, которых перед этим хорошенько так потрепали. И, что самое страшное — своих жертв она выбирала независимо от пола и других стандартов. Сколько мужчин познали на себе все прелести женских занятий — не пересчитать. В основном доставалось Хашираме, как самому ближнему. Первое время его этот катаклизм обходил его стороной. Может, дело было в их вооружённом нейтралитете — он никогда в этом никому не признается. Ками-сама, она ребёнок, и по какой бы причине она его невзлюбила, он не должен тратить на это своё время и нервы, — а может в простой удаче, но он ни разу не почувствовал на себе весь ужас довольной маленькой химе. В этот раз Тобирама надеялся, что всё тоже обойдётся без его участия. В конце концов, он был в завалах бумажек, что можно считать за укрытие. Посреди рабочего дня дверь приоткрылась, и в кабинет бесшумно вошла Цунаде. — Тобирама-оджи-сан, — невинно начала малышка, заставляя напрячься. Она очень редко звала его так. Она вообще почти не переходит на формальности, и, несмотря ни на что, зовёт их с Хаширамой просто по имени, словно они сверстники, — А могу я тебе заплести причёску, пожа-а-алуйста? — услышать от неё просьбу, к тому же с вежливым «пожалуйста» — считай что солнечное затмение увидеть. Но ничего хорошего от этого не стоит ожидать. — Нет. — Я не буду мешать, правда! Я буду тихой как мышка! — начала настаивать химе, и Тобирама отчётливо понял, что лучше сдаться. Упрямство ей перешло от бабушки, в этом не было сомнений. — Ладно. Правила ты знаешь. Начнёшь отвлекать — пойдёшь к дедушке или маме. — Хорошо! — легко поддалась условиям она, и Сенджу осознал, что ничего хорошего. Податливость в её характер вообще не входила, а значит, та непременно собирается сделать гадость. Но отказываться было уже поздно, поэтому Тобирама решил сосредоточиться на работе. Цунаде еле слышно ворковала над его головой, и вправду не мешая, но тот, слишком нервничая из-за всей ситуации, всё равно отвлекался на неё. С какого перепуга малышка вообще к нему пришла? До этого её было не заставить даже просто посидеть рядом, не говоря уже об общении. Сенджу уже успел привыкнуть к такому отношению, честно. Даже Хаширама сдался в попытках их подружить. Спустя пару минут он понял, что не зря волновался. Ярко-розовые резиночки с бантиками, приплетённые к его коротким, топорщащимся патлам, изображающие два малых хвостика, смотрелись до смешного убого. И, смотря через небольшое зеркало на столе в карие глаза, полные садизма и издёвки, Тобирама смекнул, что дьяволёнок вполне в курсе всего этого безобразия, и свои действия осознает прекрасно. Сенджу закрыл лицо руками, едва ли измученно не простонав. Кажется, он действительно заработался. Принимать маленькую девочку за садиста — это уже даже не смешно.