[I. призраки прошлого] | тсуна

все вещи помещаются в четыре больших коробки и одну маленькую. свои тсуна отправляет еще в понедельник, заплатив грузчикам сверх нормы, лишь бы быстрее и подальше отсюда. мотаться из токио в намимори — удовольствие то еще, но университет, как оказалось, не волнуют ни личные трагедии, ни мир, шатающийся под ногами из-за сдвигов и столкновений тектонических плит, ни потерянная из-за этого точка опоры, без которой последние недели становятся похожи на падение в нору без дна. про работу и говорить нечего. бросить бы, как всегда бросал. неприподъемное — значит, не нужно, значит, и без него обойдемся. но вложено слишком много, чтобы вот так, без сожалений и раздумий, добровольно в эту нору шагнуть. никто за шкирку потом не вытащит. непосильное — осиливать, недостижимое — достигать. вопреки и все такое. и вот который день тсуна бегает вверх-вниз по лестнице с вещами этими проклятыми, что своими, что не своими (тут вообще парадокс — может, все же его? или ничьи?), даже не спотыкается почти, а за ним несется эхо, ритмичный звук, проламывающий мертвую тишину, первым осенним льдом ползущую по стенам. иногда, если становится совсем невмоготу, тсуна ложится в угол, прямо на голый пол, вытягивает вверх руки, хлопает, вслушиваясь в звон пустого помещения; кто-то зовет. не зовет, конечно же. или тсуна оглох в этой тишине, обезумел и галлюцинирует теперь звоном в ушах. ей-богу, ничего удивительного. мир качается, тсуна — лодка в море, попавшая в шторм, бутылка с письмом внутри, только вместо письма — счета, счета, счета, завещание, экзаменационные бланки, договор купли-продажи дома и купон в лапшичную дядюшки кавахиры. тсуна в душе, как говорится, «не», кто такой дядюшка кавахира. может, и хорошо. в дверь стучат. в дверь… первые секунд десять тсуна почти убеждает себя, что все-таки доехал, доковылял своей изрешеченной головой до той стадии горя, когда о прочих путях беспокоиться уже не стоит, потому что их раз, два и обчелся: либо в больницу за рецептом, либо на второй этаж, во вторую дверь, вторая полка шкафа над раковиной — сразу за таблетками, теми, что под руку попадутся. следующие десять секунд тсуна выслушивает ругательства из-за двери. стук повторяется. ну в самом-то деле. он никого не ждет: ни сердобольных соседей, приторными от сочувствия улыбками выражающих соболезнования, как много лет назад выражали идентичные соболезнования присутствию, а не отсутствию, «такую мать поискать надо», «бедный ребенок», а тсуна еще щерился, вы, мол, больно богатые, я смотрю; ни грузчиков, заказанных на завтрашнее утро, профессиональных в своем молчаливом равнодушии к вещам, покидающим единственный знакомый дом; ни друзей — хоть за эту стабильность вселенной спасибо. распахивает дверь. — тсуна!.. — гаркает емицу на весь двор. тсуна моргает. копается в голове мгновение: среди всех этих «тот человек», «этот человек», «знаешь же, о ком я» выуживает воспоминания — черты, голос, речь, запах, «рыба-тунец», скрипучий пластик открытки под пальцами, черно-белые пятна пингвинов, игра в классики, каждая клетка за год, раз-два-три, раз-два-десять, дедушка смеется, касается лба, холод расползается в костях и застывает там, этот человек рядом, горячий, как печка, трель телефонного звонка, взгляд через плечо, итальянская текучая речь, обручальное кольцо, лежащее сейчас в какой-то из коробок. если сегодня и восстают мертвые, то явно не те. — эй, рыба-тунец, — зовет емицу. — почти с меня ростом вымахал, подумать только… я приехал, как только сумел выбраться, узнал не сразу. знаю, не виделись десять лет, но чего ж ты не позвонил?.. вот уж действительно. тсуна оборачивается внутрь дома, сверлит взглядом алтарь посреди вылизанной пустоты: две таблички, дым к потолку, «твой отец пропал и стал звездой на небе, тсу-кун, что это за выражение лица, тсу-кун», соседское «осиротел» застревает в слуховом проходе назойливым жужжанием, «пропавшие без вести признаются мертвыми по истечении…», значит, не нужно, значит, и без него обойдемся. — пятнадцать, — поправляет тсуна. — пятнадцать лет. емицу откашливается. он старее, чем помнится, почти седой, щека прочерчена незнакомым шрамом, а глаза такие красные, будто и правда плакал. будто умеет. эка невидаль. — впустишь своего старика? — спрашивает. тсуна глядит на него — призрак из прошлого, мертвых на порог не пускай, плохая примета, тут им не место, гони их прочь… — сидел бы ты и дальше в своей антарктиде, пап, — говорит. захлопывает дверь.