[III. встреча с незнакомцем] | тсуна

— ну почему оно не кончается, — беспомощно шепчет тсуна, трогает грязными пальцами разбитую губу и содранный подбородок. — почему. почему. его забирают прямо из-под носа матери, выводящей молитву на тонкой дощечке, «здрасьте, савада-сан, мы друзья тсуны, савада-сан, пишите-пишите, а мы пока поиграем, савада-сан», ехидные улыбки, дальше — толчок, полет в овраг, собранные по пути ветки, корни, камни, опавшие листья, комья грязи и прочее-прочее, «хороших выходных, неудачник», выдранный с мясом рукав куртки, кровь на воротнике. мать, наверное, до сих пор строчит просьбы-молитвы. для отца у нее всегда припасены целые полотна слов. для тсуны — «будь аккуратнее». под ногами вязко от грязи. вся одежда промокла и перепачкалась, подгнившие уже листья, кажется, забились за шиворот, на штанине дырка. неподалеку журчит река, обманчиво весело, приветливо и спокойно. осеннее солнце, пробиваясь сквозь потемневшие кроны, холодно ложится оранжевой полосой на слезящиеся глаза. — почему все не может закончиться? — шепчет тсуна, пытается подняться на подгибающихся ногах. рядом смеются. незнакомец, отмечает про себя тсуна, обернувшись, совсем не боится холода, кажется. на нем тонкий костюм, светлый, почти молочно-белый, и остроносые туфли, чистые, будто только из коробки вытащили; покрытый прослойкой мха обломок каменного забора почему-то не пачкает брюки, и это лицо… это лицо. — отчего же не может? — говорит незнакомец. улыбается мягко, совсем не снисходительно. с затаенной нежностью, скорее, или любовью, или задором, или острострельным вызовом, так много в его взгляде намешано и запутано. — если прыгнуть в речку, к моменту, когда твою пропажу обнаружат, будешь километрах в десяти от города. не смотри на течение, мирным оно только кажется. барахтаться получится от силы минуты две, потом закончатся силы: куртка потянет на дно, ботинки — тоже. порожек опрокинет, и вероятность разбить голову об какой-нибудь донный камень, наверное, тут даже выше, чем захлебнуться. феноменально просто, если так подумать. с минуту тсуна рассматривает незнакомца, задумавшись. тот не мешает. смотрит в ответ, застывший в пространстве молчаливым призраком, только непослушная прядь, спадающая на лоб, едва качается от ветра. радужки у незнакомца — исцелованный октябрем клен. — нет, — медленно говорит тсуна, — нет. тогда закончусь я, а нужно, чтобы закончилось все. — о? — незнакомец фыркает удивленно, после — снова смеется, запрокинув голову так, что острый кадык, кажется, вот-вот надорвет кожу. — в таком масштабе, да? — в таком масштабе, — кивает тсуна. — «солдаты уходят, но война продолжается», все такое? вот уж плавали, знаем, — качает головой незнакомец. — действительно, будто в первый раз, в самом деле. хорошо… хорошо. можно, конечно, и так. незнакомец неспешно отталкивается от камня, остроносые туфли тревожат опавшую листву, вминают ее в грязь с тихим шорохом, но не оставляют следов. наклоняется ниже. — тогда слушай внимательно, — говорят у тсуниного уха, — и запоминай. …когда незнакомец разворачивается, чтобы уйти, тсуна — запомнивший, сосредоточенный, повторяющий как мантру «не знать границ, не менять формы, появиться и пропасть» тсуна, — осторожно придерживает его за край светлого рукава. нет нужды просить оборачиваться. нет нужды просить взглянуть в глаза еще раз, или снова засмеяться, или улыбнуться хотя бы, нет нужды просить задрать рубашку, чтобы посмотреть, совпадают ли родинки на ребрах, совпадают ли полосы шрамов на боку от неудачного падения с лестницы, нет нужды… нет. — кем мы станем, — спрашивает тсуна, — когда вырастем? в большом вопросе — десять других, поменьше. он все-таки оборачивается, этот незнакомец, задумчиво склоняет голову к плечу, мельком бросает взгляд на рукав костюма, запачканный теперь грязью от маленьких пальцев. солнечные пятна, пробравшись сквозь листву, взрезают лоб на мгновение рыжей вспышкой, прокаливают радужки до медового янтаря. тсуну осторожно придерживают за подбородок, стирают кровь с разбитой губы чистым рукавом. незнакомец вздыхает, улыбается. и молчит.