Глава I

      Одним холодным днем в его владениях появился ребенок.       Сукуна бродил по лесу, когда услышал донесшийся издалека шорох. Вначале он решил, что это олень забрел на его территорию, но раздавшийся писк заставил его пересмотреть свое мнение. Звучало так, словно кого-то душили. Скорее раздражало, чем пугало.       За долгое время, что Сукуна жил на горе, проклятья ни разу не попадались ему на глаза. Если так подумать, то в последний раз он их видел, когда восходил на гору, а они перед ним расступались. Еще тогда он понял, что люди и сами прекрасно создают вокруг себя хаос. Человечество со своими идеологиями всегда пыталось привнести в мир порядок, но неизбежно вновь оказывалось под гнетом той же системы, правда, под другим именем. Сукуну не интересовала политика, но, проведя тысячелетие с людьми, он понял одно: люди однообразны и скучны.       Однако минул целый век с тех пор, как Сукуна взошел на гору — а потому услышать столь непривычный звук было, мягко говоря, неожиданно.       Звук становился все громче, и он наконец решил проверить обстановку сам, ведь может это какое храброе низшее проклятье проникло в его владения. Возможно, оно его даже повеселит — но опять же, Сукуна ничего не почувствовал, когда впервые услышал писк.       Спускаясь по тропе, он приметил, что все непривычно затихло для такого густого леса. Словно вся живность разом замолкла, чтобы прислушаться к этим все больше раздражавшим звукам. Стоило ему убрать ветви, мешавшие обзору, как его нога наткнулась на что-то мягкое.       — Интересно.       Он надавил на это нечто сильнее, и писк прекратился. Казалось, что это послужило своего рода сигналом, потому как лес вернулся в свое привычное состояние, стоило гудению затихнуть; зачирикали птицы и сверчки, ветер набрал силу и зашелестел листвой, возвращая все на круги своя.       Он перевел взгляд с лесного пейзажа вниз, к дрожащему округлому существу у своих ног. Он вновь надавил на это нечто, и негромкий писк возобновился.       — О, так это ты издавал эти ужасные звуки.       Когда он наконец убрал ногу, то обнаружил на земле… крысу. Неприкрытая нижняя часть этого существа признавала в нем мальчика. Открытая кожа этого нечто была сморщена, и все тело, от лица до ног, покрывал румянец. Сукуна приметил, что его кулачки были крепко сжаты, и, по всей видимости, родилось оно совсем недавно.       — Отвратительно, — презрительно выплюнул он.       Взглянув на лицо этого существа внимательнее, Сукуна обнаружил на его щеках бледные полосы, тусклые настолько, что их можно было принять за веснушки. Не отдавая себе в этом отчета, он провел пальцами по собственным отметинам, под которыми скрывалась вторая пара глаз. Может, это существо все же не крыса, подумал он, вскинув бровь.       Он взял младенца на руки и ощутил, каким тот был маленьким и легким. Едва ли больше его предплечья, но все же крупнее крысы. Затерявшись в мыслях, он не замечал хода времени, пока не услышал хруст ветки вдалеке. Сукуна вскинул голову, но источник звука уже исчез.       Существо в его руках тихо захныкало, но больше ничем своего дискомфорта не выражало. Не будь погода столь холодной, подумалось Сукуне, младенец бы вообще не издал ни звука. Казалось, он был не против просто лежать на земле в окружении муравьев, спешащих по своим делам.       — А ты необычный, — хмыкнул он.       И вот так, с младенцем на руках, Сукуна вернулся к своему алтарю.

***

      Прошло пару месяцев с тех пор, как Сукуна впервые взял младенца на руки; как оказалось, найденное им в чаще леса существо и впрямь не грызун, а человеческое дитя. Хоть в последнем он не так уж уверен, учитывая бледные полосы под его глазами. Мальчонка мог оказаться ему подобным, человеком, обратившимся в проклятье, но он слишком юн, чтобы это могло быть правдой. Сукуна не помнил, сколько лет ему было, когда он стал проклятьем, но у него остались смутные воспоминания о том, что сделал это он с собой сам.       Другая теория заключалась в том, что ребенок родился из проклятого чрева, подобно Картинам Смерти, но мальчик не показывал ни единого признака проклятой энергии; даже будь это не так, из всех десяти Картин Смерти лишь трое старших были человекоподобны. Сукуна подозревает, что ответ на этот вопрос известен созданию, разломившем ветку, но не то чтобы природа происхождения мальчика имела значение.       Ребенок не создавал лишних хлопот, был не избирателен в еде, и еще мог переваривать только молоко. Проживший на горе столько времени Сукуна знал, где искать пропитание, и пусть он и не мог умереть от истощения, ему было приятно проводить время в поисках еды, когда лежать на татами становилось слишком скучно.       Однажды, уйдя на поиски пропитания для мальчика, он вернулся к пустому алтарю. Он оставил младенца лежать на деревянном полу, как делал всегда, когда отправлялся за его едой, вот только в этот раз ребенок пропал.       В тот день он потратил возмутительное количество времени на поиски мальчика. Сукуна обыскал храм, но там его встретил лишь перезвон колокольчиков. У мальчика не было проклятой энергии, и оттого Сукуна не мог сказать точно, где тот находился.       Лишь спустившись пару километров вниз по горе он услышал знакомый писк. Он двинулся на звук и обнаружил себя на берегу реки, где пару бобров грызли кору; мальчонка сидел напротив одной из плотин.       Подойдя ближе, Сукуна поднял ребенка за шкирку и поднес к лицу. При виде Сукуны мальчик медленно раскрыл рот.       — Не смей, — сказал Сукуна, уже готовый пригрозить, но ребенок лишь открыл рот шире и стал безостановочно хихикать, протягивая к нему маленькие ручки.       — Паршивец, — заворчал Сукуна.       Паршивец хихикал впервые на его памяти, и Сукуна решил для себя, что в отличии от обычных раздражавших звуков, что тот издавал, этот он был не прочь послушать снова.       Исчезновение ребенка послужило Сукуне уроком.       Когда Сукуна с паршивцем на руках вернулся с берега, он тут же сдернул два свисавших с потолка колокольчика и повязал их на левую ногу ребенка.       — Вот так, — сказал он беспрекословно.

***

      Спустя месяцы после пропажи ребенка, Сукуне пришлось отправится на более длительную экспедицию, чем обычно. Проклятья стали сновать возле его владений. Он не мог взять в толк, почему: не то чтобы он сменил гнев на милость. Прежде, чем здесь появился мальчишка, проклятья знали, что к горам лучше не приближаться — так было с тех пор, как Сукуна впервые сюда пришел. Всякий раз, как он оказывался рядом с кем-либо, они застывали и начинали дрожать от одного его присутствия, ему даже ничего не приходилось делать.       Теперь в горах с ним жил ребенок, но он был уверен, что сам он не поменялся. Значило ли это, что виной всему дитя? Дети, что, их приманивали? Что бы там ни было, Сукуна решил проверить обстановку сам.       Он покинул храм на восходе солнца, перед самым началом нового дня. Ребенок спал внутри, спрятанный от мира в теплых одеялах, с колокольчиками на ноге.       На своем пути к подножью Сукуна заметил знакомых бобров. Но они странно на него посмотрели, так, словно хотели ему за что-то отомстить.       Сукуна хмыкнул, проходя мимо.       Оказавшись у подножья, Сукуна узнал источник проклятой энергии. Теперь, когда он жил один, он редко встречал носителей проклятой энергии; но проклятья уже давно ему наскучили. Самые обычные из них едва ли могли ходить, не то что поддержать разговор или достойную битву. От них не было толку, прямо как от паршивца в его храме. Хотя, это существо излучало больше проклятой энергии в сравнении с простыми проклятьями.       Это проклятье было особенным. Таких он не видел с тех пор, как перебрался в лес.       — Излагай, зачем явился, Картина Смерти, — потребовал Сукуна.       Высокий мужчина напротив был одет в черное и белое, а волосы на голове были собраны в пучки. Его внешний вид интриговал, но широкая темная отметина, проходившая через все лицо, мгновенно выдавала, кем он являлся.       — В вашем распоряжении один из членов моей семьи, господин, — немного нервно, но решительно заявил Чосо, старший из Картин Смерти.       — И что это должно значить? Мне нет никакого толку ни от одного из вас. — С ним на горе жил лишь сопляк, сейчас крепко спавший под ворохом одеял. Очевидно, что Картина Смерти имел ввиду ребенка, но Сукуна уже давно отмел вероятность того, что тот мог быть проклятьем.       — Дитя… — нахмурившись, сказал Чосо, — Я знаю, что оно с вами. Я это чувствую.       — «Дитя»? Почему же ты так старательно избегаешь называть его мальчиком?       Для Сукуны пока все выглядело так, словно проклятье перед ним вовсе не знало ребенка. Однако последняя ремарка его заинтриговала. Пока он немного над ним поглумится, посмотрим, что из этого выйдет.       — Неважно. «Чувствуешь», говоришь?       — Так значит, это мальчик… — пробормотал Чосо, прежде чем послал Сукуне решительный взгляд. — Да, я его чувствую. Я и должен, это в порядке вещей. Я его старший брат, и забота о нем — моя обязанность. Я не могу позволить вам держать его у себя, господин. Мне нужно, чтобы вы отдали его мне.       Так значит, Картина Смерти якобы чувствует связь с ребенком через семейные узы. Едва ли он поверил в эту сентиментальщину.       — Как его зовут? — спросил Сукуна с раздражением.       Уже почти полдень, и он начинал уставать от этого разговора.       — Что? Я-       — Его имя. Как зовут мальчика? Ты же его брат, верно? Значит, оно должно быть тебе известно.       Имя. Чосо выглядел застигнутым врасплох. Этот вопрос был нечестным, поскольку у него даже не было правильного ответа, но этому проклятью нужно было взглянуть правде в глаза. Сукуна давно ни с кем не разговаривал, но быстро обнаружил, что явно не скучал по проблемным проклятьям, подобным этому.       — Ты ведь не знаешь, да?       — Знаю! Его зовут… Юджи. — Чосо объявил о своем родстве с ребенком с полной уверенностью, но сейчас его тон выдал, что это имя он выдумал на ходу.       — Неверно. У паршивца нет имени. Ты ведь не думаешь, что я поверю в то, что ты его брат, когда ты даже его пола не знал?       К слову о паршивце, он скоро должен был проснуться. В последние дни он спал все меньше. Сукуна не знал, в порядке ли это вещей или нет.       Когда Сукуна указал на его ошибку, Чосо слегка покраснел. Да, очевиднее некуда.       — Иди, если у тебя здесь больше нет дел.       — Я не могу…       — Иди.       У Чосо не оставалось выбора, кроме как отступить. Его фигура скрылась за стволами деревьев.       Сукуне хватило разговоров. Он думал, что дела примут интересный оборот с Картиной Смерти, но тот не выказал признаков враждебности. И все же Сукуне следовало оставаться настороже: если он чего и вынес из разговора, так это то, что Картина Смерти был одержим своей семьей, и он был готов бить об заклад, что тот еще вернется.       На пути назад он остановился, чтобы собрать ягод с кустов для сопляка. Было немногим за полдень, когда он достиг ворот. Сукуна проскользнул в храм и пошел прямиком в комнату ребенка, где тот должен был спать, но внутри оказались лишь небрежно разбросанные одеяла.       И почему это всегда происходит с ним?       С задней части послышался приглушенный звук и перезвон колокольчиков. Значит, паршивец был недалеко. Вот и прекрасно, проблем ему на сегодня хватило.       Раздвинув дверь, ведущую во двор, Сукуна увидел ребенка, ползущего к большой статуе самого Сукуны.       Статуя представляла собой его оригинальную форму: огромную фигуру с четырьмя руками и двумя лицами. Теперь он так не выглядел.       Малыш пыхтел, изо всех сил пытаясь доползти до статуи.       И какого черта он пытается добиться? подумал про себя Сукуна.       Не желая прерывать сцену, Сукуна не издавал ни звука. Он увидел, как с небольшим усилием ребенок поднялся на ноги. С учетом того, каким энергичным тот был, у него это не заняло много времени.       Сукуна наклонил голову, чтобы лучше разглядеть открывшуюся картину. Мальчик стоял к нему спиной, и он мог видеть только руки, которые тот поднял над головой. Ему захотелось узнать, какое у ребенка было выражение лица. Может, подумал Сукуна с усмешкой, он надулся, как делал всегда, когда концентрировался. Однако раздавшийся всхлип прервал его мысли.       Он нахмурился. Ребенок, что, плакал?        Еще один всхлип донесся из уст малыша, тянувшегося к четырехметровой статуе.       — Дитя?       Крошечные ножки повернулись к нему, и их глаза встретились. Сукуна приметил засохшие дорожки слез на щеках ребенка, и то, как из его глаз стали катиться новые, стоило ему его увидеть.       — Па… Папа, — захныкал малыш.       Неужели Сукуны не было так долго? Он знал, что дела заняли у него несколько дольше обычного, но он думал, что ребенок уже привык к его временным отсутствиям.       У Сукуны не было больше времени об этом думать, потому как ребенок, вытянув ручки, теперь шел к нему быстрыми шагами.       — Папа-а-а-а! — завыл ребенок, и без того опухшие щеки раскраснелись сильнее от крупных слез.       И кто мог подумать, что первые шаги ребенка будут такими. Дитя шло быстро, и это удивило Сукуну, ведь пошел он впервые.       Стоило только Сукуне об этом подумать, как мальчик повалился вперед, споткнувшись о свои же ноги. Но Сукуна тут же оказался перед ним, уперев средний и указательный пальцы ему в лоб.       — Перестань плакать, — сказал Сукуна ребенку.       Но это не остановило рев мальчишки, он только схватился за руку Сукуны обеими своими.       — Па… папа, — звал его мальчик между всхлипами.       Ребенок называл его «папой» — разве не так человеческие детеныши звали своих отцов? Но Сукуна никогда учил ребенка называть его отцом. Откуда он этого нахватался?       Сукуна опустился на колени перед мальчиком и показал на себя пальцем:       — Папа?       Ребенок перестал плакать, и уже не всхлипывал так часто, но все еще крепко держался за руку Сукуны. Сукуна попробовал снова, на этот раз спросив ребенка, назвали ли тот его отцом, но малыш лишь хлопал глазами, не показывая узнавания.       — Эй, паршивец, и что… — и тут ребенок стал икать, прямо как тогда, когда был похищен бобрами.       Сукуна тут же понял, что засранец не задумал ничего хорошего.        — Паршивец? Вот как? Ты меня паршивцем называешь?       Маленький грызун имел наглость подойти к нему, сохраняя равновесие с помощью руки Сукуны, и обнять его за пояс, хихикая и повторяя «папа».       — Так уж и быть, па, — сказал Сукуна, поднимая ребенка.       Он пошел с ним в энгаву и посадил «па» на колени. Он и вправду оставил ребенка одного на много дольше, так что тот, должно быть, проголодался.       И все же, как ребенок догадался, что это была его статуя? Сукуна размышлял об этом, пока кормил ребенка ягодами. Он все еще был покрыт черными отметинами и имел две пары глаз, но его теперешняя форма больше походила на человеческую: он не был так высок и у него больше не было четырех рук.       Хотя, если подумать, это не так уж и странно; паршивец никого кроме него и не знает, а Сукуна тут единственный с татуировками и четырьмя глазами. К слову о глазах, подумал он, глядя на ребенка: его метки стали темнеть со временем. Когда Сукуна только его нашел, они были едва заметны, а теперь приобрели легкий коричневый оттенок.       Ему стало интересно, что же это. Возможно, просто родимые пятна.       

***

      Последняя зима была особенно жесткой — не из-за нехватки еды, а холода; Сукуна жил на вершине горы, а потому ребенок заболел очень быстро, стоило ночам стать холоднее. Но наконец наступила весна.       Теперь ребенок мог поддерживать разговор, и с ним, в отличие от той Картины Смерти, Сукуне говорить нравилось.       Малыш оказался очень любознательным, но в то же время глупым.       Однажды, пока они бродили в поисках еды, мальчишка спросил у Сукуны, как его зовут. Услышав вопрос, Сукуна перестал собирать травы для чая — утреннее чаепитие вошло в их рутину вот уже как пару недель — и повернулся к ребенку.       На горе жили лишь они вдвоем, и кроме паршивца больше некому было называть Сукуну по имени; но Сукуна никогда раньше не упоминал его, а потому вопрос имел место быть.       Ему просто не подворачивалось возможности, а кичиться своим титулом он находил ребячеством.       Но ребенок мог ведь и всю жизнь прожить, не зная его имени — было бы это тогда виной Сукуны?       Несмотря на свое первоначальное удивление, он подумал, а почему бы и не посмотреть, куда это все заведет, и спросил у ребенка, как тот думает его зовут.       — О! Эм… Папа. Я всегда думал, что ты просто папа, папа, — с энтузиазмом сказал малыш.       Сукуна хмыкнул. Хоть это и было правдой в какой-то степени, его звали не так. Но ведь ребенок и сказал, что «думал», а значит, сейчас в этом сомневался.       Но что хотелось понять Сукуне, это почему тот засомневался в первую очередь.       — С чего ты поднял эту тему?       Он не поправлял ребенка, когда тот называл его «папой» — будучи совсем малышом, он мог выговаривать только это, а потом Сукуна просто привык.       Ребенок ответил, что это из-за истории, что он рассказал ему зимой. Снаружи было холодно, малыш простудился и не мог заснуть. Из отчаяния, Сукуна рассказал ему «историю» о трех братьях: Эсу, Кечизу и Чосо.       Ребенок поведал ему, что долгое время не мог понять, почему их не называют одинаково, ведь все колокольчики просто колокольчики, все бобры просто бобры — так почему братья не просто Эсо или Кечизу? И ребенок стал сомневаться, а правильно ли обращается к Сукуне. Это породило целый разговор о том, как называются вещи, и что отдельные личности могут даже иметь свои собственные имена.       — Так как же тебя зовут, папа? — спросил ребенок, прислонившись к животу Сукуны.       — Мое имя Ремен Сукуна.       Он не стал упоминать остального, это уже был разговор на другой день.       — Лемен, — повторил ребенок.       — Ремен.       — Л-л-л-л…       — Ремен, а не Лемен, тебе нужно произнести «Р».       — Не-а.       — Довольно, — сказал он, вытащив руку ребенка из его рта. — Называй меня просто Сукуной.       Ребенок спешно поднял на него взгляд и задал вопрос, которого Сукуна ожидал с самого начала разговора:       — А как зовут меня, Сукуна?       — Хм-м-м… — Сукуна закрыл глаза, прислонив голову к дереву. — Тебя зовут Юджи.       Ребенок перестал повторять свое имя днями напролет лишь тогда, когда Сукуна пригрозил забрать его обратно.

***

      — И что на этот раз?       Сукуна пил чай в энгаве, когда услышал приближающийся громкий звон колокольчиков.       — А что мы будем есть сегодня?       Юджи в последнее время часто это спрашивал, по всей видимости устав от фруктов и овощей.       — Почему спрашиваешь?       Сукуне было плевать, чем питаться, ему это и не было нужно — он ел только чтобы составить Юджи компанию. Но ребенок действительно казался худым. Может, ему стоит пересмотреть диету малыша.       — Может… нам попробовать что-то новое?       — Подойди. — Сукуна кивнул на место рядом с собой, и ребенок поспешил взобраться на энгаву и сесть рядом. — Есть предложения?       Ребенок поведал ему, что видел, как ласка поедала грызуна перед воротами. Он подумал, не стоит ли ему тоже попробовать, ведь этого он еще никогда не ел.       Это напомнило Сукуне о дне, когда он впервые встретил новорожденного Юджи, такого сморщенного и маленького, что он принял его за крысу.       Так значит, ребенок хочет мяса? Это можно устроить, подумал он, ухмыльнувшись.       Сукуна закатал рукав кимоно на пару дюймов и подчистую вырвал свою левую руку. Будучи проклятьем, он имел больший контроль над своим телом, что позволило ему предотвратить кровотечение. Убирать беспорядок было бы просто утомительно.       — Вот, попробуй это, — сказал он ребенку.       Юджи взял предложенную руку и осмотрел ее.       — А мне правда можно? Она тебе потом не понадобится?       — Я могу отрастить новую, дитя. Давай, или испортится.       Получив одобрение, Юджи без колебаний вгрызся в татуированную кожу. Сукуна опустил голову в оставшуюся руку в ожидании вердикта.       — Ну и как?       — Немного солено и кисло, и заляпало меня еще, — пожаловался ребенок.       Из места, которое он укусил, потекла кровь и закапала на пол.       Вот тебе и нежелание устраивать беспорядок.       Юджи, теперь с окровавленными губами, посмотрел на свою маленькую руку. Сукуна слегка нахмурился. Он не ожидал, что ребенок…       — Папа, а можно я… — Юджи перевел взгляд со своей руки на него, но Сукуна отобрал оторванную конечность и отвел руку малыша от его рта.        Вот так, с темными метками под глазами, волосами цвета персика и зубами, впившимися в плоть, ребенок выглядел совсем как он — как во времена, когда он еще пребывал в своей настоящей форме.       — Я тебе что-нибудь приготовлю. Давай больше так не будем, хорошо?       Сукуна поднялся, взлохматив мальчику волосы, и отрастил новую руку. Старую он сжег.       — Хорошо! — сказал Юджи, вытерев рот рукавом, и встал рядом с Сукуной.       Весь следующий полдень Сукуна и Юджи провели, счищая пол и кимоно ребенка от крови.

***

      Сукуна рубил дрова.       Листья деревьев шелестели на ветру, птицы чирикали, день в лесу шел своим чередом.       Мальчишка пошел к реке, потому что хотел поиграть с тамошними животными. Сукуна сказал ему, что тот пойдет один, потому что он не в ладах с кое-какими плоскохвостыми зверями. Поэтому он проводил Юджи только до середины пути, показав дорогу обратно.       С тех пор прошло пару часов, и солнце клонилось к закату, когда он услышал знакомый перезвон колокольчиков.       Ребенок подбежал к нему с криками «Сукуна! Сукуна!» и теперь энергично подпрыгивал на носочках.       — Так значит, ты завел много друзей.       — Ага! Маленькие медвежата были очень милыми.       — Ты хотел сказать бобры, сопляк.       Сукуна понятия не имел, почему ребенок знал названия всех животных в этих горах кроме своих некогда похитителей.       — А завтра пойти можно?       — Провожать надо?       — Нет! Сам справлюсь.       И вот так, Юджи стал спускаться к подножью горы каждый день, пока однажды не вернулся со странным выражением лица.       Сукуна спросил, в чем дело, и ребенок поведал ему, что видел другие проклятья неподалеку от места, где обычно играл. У них шел дым изо рта, и они поджигали ягодные кусты, сказал он.       Сукуна не чувствовал проклятой энергии в своих владениях, разве что время от времени объявлялся Картина Смерти, все еще пытавшийся забрать своего брата обратно, но Сукуна никогда не позволял ему подниматься на гору.       Он был уверен, что «проклятья», которых видел Юджи, на самом деле были людьми, забредшими в горы. Но он за ними присмотрит, если они надумают вернутся.       На следующее утро, когда Сукуна готовил воду для купания, он не нашел ребенка. Как и не слышал его колокольчиков.       Кого-то вроде Сукуны, прожившего на этой земле долгое-предолгое время, было не удивить таким клише.       По пути к подножью, возле берега реки, он обнаружил валявшиеся на земле колокольчики. Бобры были не слишком рады тому, что он тут ошивался, но Сукуна готов был поспорить, что они знали, что послужило причиной его прихода.       — Да, да, знаю, — проворчал он, отмахнувшись от них рукой, и продолжил спуск.       Ему не пришлось идти долго, прежде чем он услышал голос ребенка, говорившего с, как он предполагал, человеком.       — Господин Проклятье, не могли бы вы пожалуйста меня отпустить?       — Господин? Ребенок, я тебе что, отец, чтобы меня так называть?       — Не знаю.       С его места было видно, как трое подростков держали ребенка в воздухе за воротник.       Сукуна подошел ближе.       — И как только ты умудряешься всегда оказываться похищенным, а, дитя?       Все трое подростков обернулись на его голос.       — А ты кто черт возьми такой?       — Чувак, ты его отец?       Ребенок повернулся к нему.       — Сукуна! Смотри! Это проклятья, о которых я тебе рассказывал!       Юджи поднял обе руки над головой, и Сукуна заметил царапину на его левой щеке.       Он сузил глаза, переведя взгляд на державшего Юджи подростка.       — Это ты тронул паршивца?       — Чего?       — А что, если и да? — спросил подросток, держа на весу растерянного Юджи.       Судя по выражению лица ребенка, это он сам с собой сделал, а не подростки. Так что ничего не случилось. Сукуна вздохнул. Ему не хотелось заниматься этим дерьмом с утра пораньше. Раскрыв свою территорию, он нашинковал подростков на куски.       — У него вши, — сказал он, подхватив Юджи.       — У меня нет вшей, папа.       — Именно поэтому мы принимаем ванны, дитя.       Сукуна посадил малыша на плечи и привязал колокольчики на его левую ногу. Они отправились домой.

***

      Пока Сукуна мочил волосы Юджи в воде, тот попросил проверить его на вшей. Сукуна схватил локон персиковых волос и сделал вид, что ищет насекомых. Потом сказал ребенку, что купание помогло, потому что он ничего не нашел.       Обсохнувшие и переодевшиеся, Юджи с Сукуной развалились на одеяле, которое постелили на энгаву. Юджи попросил у Сукуны еще один кусочек шоколада — перед тем, как вернуться в храм, Сукуна обыскал трупы, почуяв запах сладкого. Сукуна сказал ему, что если Юджи будет есть много шоколада, то у него отвалится голова, но Юджи стал ныть, и Сукуна отступил.       Остаток дня они провели, бездельничая, поедая шоколад и наблюдая за жуками на потолке.       Пока Юджи не позвал:       — Сукуна?       Сукуна хмыкнул, показывая, что слушает.       Ребенок отвернулся, глядя на что-то вдалеке.       — Что такое «отец»?       …       — Отец… — начал Сукуна, поразмыслив, — это тот, кто участвует в твоем создании.       — И все?       — В определенном контексте, это тот, кто заботится о тебе.       …       — Что?       — Ты мой отец?       Уголком глаза Сукуна видел, что Юджи смотрел на статую, где сделал свои первые шаги, захлебываясь рыданиями оттого, что Сукуна оставил его слишком надолго.       — Возможно.