ch.12 — blanc-manger

Когда даешь обет Богу, то не медли исполнить его, потому что Он не благоволит к глупым: что обещал, исполни.

Ветхий Завет: книга Екклесиаста, стих 5:3

      Тело продолжала окутывать дрожь. Девушка не помнила, как долго они добирались до дома Малека, воспоминания тусклой пеленой наслаивались друг на друга, заставляя усомниться в собственной реальности. Кожа на ступнях была стёрта, оттого каждый последующий шаг Одри давался с особым мучением. Её взгляд цеплялся за ночную сорочку, в которой она была, такую безупречную и без всякого изъяна, не считая дорожной пыли, отметок листвы и следов запёкшейся крови.       «Разве я спала? Когда я успела вернуться в «Астрею» или меня там вовсе не было этой ночью?» —  вопросы терзали виски, заставляя сильнее зажмуриться.       Холодные подушечки пальцев блуждали по фарфоровой кромке чашки. Тепло, что источал разожженный камин, обволакивало обмерзший ноги, какие едва укрывал плед. Одри старалась прийти в себя, зафиксировать своё местоположение в данный момент, но мысли так или иначе уносили её в смутный багровый омут, где все воспоминания смешивались в беспроглядное облако. Девушка цеплялась за каждую нить, но та предательски обрывалась, стоило ей оказаться в руках оценщицы. Закрывая глаза, она чувствовала, как внутри всё сжималось сильнее и опаляющим жаром проносилось по всему телу. Одри никак не могла найти источник боли, но тот раздирал её нутро, не давая расслабиться в кресле.        — Вы не согреетесь, если продолжите смотреть на чашку, — произнёс профессор, сидящий напротив неё у камина.       Девушка опомнилась, посмотрела вскользь на мужчину и наконец сделала глоток бархатного напитка. Лепестки цветов под руку с сушенными ягодами раскрывались на кончике языка, одаривая дрожащую теплом и некой долей спокойствия. Одри готова была отнести лиственные сборники Малека к произведениям алхимического искусства. Его она не спрашивала, где он её нашел и как сам оказался там. Девушке куда важнее было скорее исчезнуть из того места.        — Малек, — тихо позвала хозяина дома, — вы же тоже видели их тела?        В глазах девушки был страх, но не от возможной озвученной информации, а страх самой себя. Она уже убедила себя в том, что роль палача была дарована ей и только ей. Одри боялась взглянуть в зеркало, как и на собственные руки, чтобы вновь не увидеть орудие своего возмездия. Оценщицу пугал не факт убийства, казалось бы, невинных людей, она принимала это со стойкостью. Внутреннее спокойствие содрогалась мысль, что она не сдержалась, потеряла контроль и перешагнула черту, где уже не было место прежней, выстроенной с нуля, версии себя.        — Безусловно, — профессор сделал глоток и совершенно будничным тоном ответил девушке, — видел. Хотите узнать, что я думаю?       Одри вновь посмотрела на мужчину, но теперь остановилась на глазах, полных отрешенности и невозмутимости. Словно в их диалоге и не проскальзывала тема смерти реальных людей. Во взгляде профессора Синнера девушка не встречала и осуждения, порицания, какое порой часто воображала себе из детства под ликом отца. От данного расположения духа Малека становилось невольно спокойнее, будто её действительно выслушают и ни одно слово из уст девушки не встретит обвинение. Одри кивнула.        — Хорошая работа, — честно и вкрадчиво ответил тот. — Но первое произведение требует наставнической руки, потому без коррективов не обошлось, — он равнодушно отставил свою чашку в сторону. — Уже светает, но я не позволю себе отпустить вас в таком виде и состоянии. Наберитесь сил, а следом мы решим, куда вам держать путь.        Одри впервые не задавалась лишними вопросами, не цеплялась с мысленными комментариями к брошенным репликам. Девушка смиренно приняла, что обретение покоя, пусть и недолгого, для неё было первостепенной задачей. Следуя за профессором в отведенную ей комнату, она невольно задумалась о своей спальне в «Астрее», где у изголовья хотелось увидеть уже родное, с шаловливым колечком в носу лицо. Воспоминания путались в пугающий клубок, что заслонял собой произошедшее за последние несколько часов, потому Одри испытывала некий стыд перед юристом, как и всеми коллегами. Она не могла передать словами, что произошло с ней, даже проиллюстрировать в самых детских картинках ей было не под силу.        На её благо профессор не уговаривал девушку переодеться и не оттягивал как-либо её отход ко сну. Малек с непривычной для самой оценщицы отеческой заботой поправил одеяло и совсем невесомо коснулся на прощание костяшками пальцев её лба. Это прикосновение напомнила Одри, как в фильмах заботливые родители проверяли, не заболел ли их ребёнок. Каждый раз, когда в детском дома в особые вечера им демонстрировали популярную классику киноискусства, ещё девочкой она с тоской отмечала, что подобного чувства никогда не испытывала. И сейчас, ловя на себе спокойный, но полный участия и сопереживания взор мужчины, Одри впервые смогла приблизиться к такому далёкому понятию как «родительская ласка».        — Добрых снов, Одри, — тихо произнёс профессор.       Она сидела на берегу озера, что своим алым светом заливала луна. Всё вновь было окрашено в кровавые оттенки, даже лёгкое поглаживание ветра ощущалось как прикосновение костлявой с косой. Одри пересилила себя и встала на ноги. Всё будто бы повторялось и вода подступала к её ступням, но уже не с целью поглотить и похоронить в своей пучине, напротив, она верным спутником следовала за каждым шагом девушки.        Вспоминая, как каждой мысли ей вторил некий голос, Одри ожидала, что он вот-вот должен появиться вновь. Влезть в её голову, пропитать собой каждую нервную клеточку, дабы она не смогла скрыться даже в самых тёмных и непроглядных уголках своего подсознания. Но всезнающий голос так и не объявился, потому девушка продолжила свой променад по кровавому берегу. Окружающий её лес, что едва касался озера, не успокаивал, как ранее Одри находила в зелени листвы покой. Он служил напоминанием её беспросветного одиночества в этом мире, где за каждым стволом пряталось неизведанное, с чей ей предстояло столкнуться лично.        В одном месте берег совсем утопал в воде, отчего держать дальнейший путь вдоль озера не представлялось возможным. Лес так и манил девушку свернуть, заглянуть в его глубь и раствориться в нём. На поверхности его листвы завораживающе плясали блики окровавленной луны. Та словно столетиями поглощала пролитые жизненные соки людей, дабы обрести свой теперешний облик. Одри ступила на порог леса.        И стоило ей оказаться под сводами ветвей и хвои, как поблизости стали раздаваться звуки сражения. Она отчётливо слышала лязг метала и проклятья, что сыпали в сторону друг друга противники. Одри не покидало ощущение, будто она слышала ранее эти голоса. Всё нутро её влекло в ту сторону, где сражающиеся готовы были друг друга отправить в самое пекло, существуй оно на самом деле. Выглянув из-за кустарников, за которыми скрывалась небольшая поляна, девушка узрела удивительную картину: Микаэль, её начальник, в белоснежных латах в позолоте сражался против Фелонии, той, кого оценщица готова была записать в подруги. Та облачилась в чёрные доспехи, что сливались с окутавшей её тьмой. Скрежет металла о металл раздавался эхом по всему лесу. Микаэль с явной ненавистью рассекал мечом воздух, намереваясь всадить его прямо в глотку, если не сердце соперницы. Фелония же двигалась плавно, но не с меньшим остервенением. В её глазах читалась жажда крови, в особенности той, что смогла бы окропить оперение за её спиной.       Одри глядела во все глаза и едва ли могла выдавить из себя слово. Она понимала, что коллеги вовсе не видят её и не услышат, но увиденное пробивало в ней дрожь. Они сражались вовсе не как люди, что хватались за собственную жизнь. Микаэль каждый своим движением источал ненависть к такому существу, как Фелония, словно она была самым последним человеком на земле, если не во всём мире, кого следовало бы пощадить.         От лицезрения схватки двух коллег её отвлёк другой знакомый, очень тёплый и почти что родной голос. Внутри сердце трепетно сжалось, потому как девушка представить не могла, какой образ сейчас окажется перед её глазами. Подступающая тревога переплеталась с болью за, уже ставшего своим, дорогого человека. До оценщицы доносился недовольный и протестующий голос Давида, что яростно с кем-то спорил.        — Отец, но почему я? — с нажимом на последнее слово спрашивал ещё совсем юноша.        — Ты должен забрать их, это наше с тобой общее бремя, — произносил другой, более старший мужчина, чьего лица девушка так и не могла разглядеть. — Сильнейшим даровано всё, но это так трудно удержать в одних руках. Я не справился, сын, — голос отца Давида звучал надтреснуто, словно это было первое в его жизни искреннее раскаяние.        — Почему я должен расплачиваться за твои грехи? — девушка впервые слышала голос юриста таким отчаянным.        Давид не выглядел обозлённым на отца, он прикипел ко всему, что навязывали ему свыше. Высокий статус родителя, почти недосягаемый для всех прочих, обязывал его соответствовать и продолжать дело. Но молодому оно было чуждо, он не выбирал рождаться, быть созданным, ровно как и эту судьбу он вовсе не выбирал.       — Послушай, Давид, — тут старший подошел чуть ближе, и лишь лёгкий ветер мог донести до ушей Одри сказанное: — тебя попытаются посадить на цепь, играть тобою и твоим происхождением, но ты не смей. Ты – мой сын, всегда им будешь. В твоих руках будет огромная сила, никому другому я её доверить не смогу…       — Ты и сам совладать с ней не смог, как ты представляешь, чтобы с ней справился я?        Кучерявому, совсем юному, чем запомнился он Одри, мужчине тяжело давался личный разговор. Девушка понимала, что это не та сцена, свидетельницей которого она должна была стать, но от того, что в ней был именно он, ей хотелось прикасаться к каждому мгновению и слову, что были заточены в этом лесном пространстве между собеседниками. Одри хотелось приблизиться к тому, кто частенько закрадывался в её мысли без всякого спроса, обвить его шею руками и прижать сильнее к себе, чтобы ни один сторонний голос больше не смог указывать ему направление.        — Никто не справится с такой силой, Давид, брат мой давно утерял контроль, — мужчина косо посмотрел куда-то вверх. — Но в безумцы записали лишь меня. Рано или поздно то, что мы создали, рухнет. Чистый свет и непроглядная тьма высвободятся и начнут вершить уже новую историю. У всего есть конец, но я вверяю тебе наш дар, чтобы ты оттянул этот момент и, быть может, смог найти решение.        Давид смотрел на отца с печальным осознанием того, что тот уже спятил. Его слова не вязались в юной голове, он испытывал раздражение к тому, что отец в очередной раз пишет за него историю. Он хотел было приобнять старика, на чьём лице безумие и несгораемые пороки не смогли не оставить следа, но тот слишком быстро отпрянул от сына. Мужчина расхаживал в раздумьях, словно вёл диалог с ещё множеством других собеседников.        — Не всё то благо, что небесами писано, — туманно произнёс мужчина и растворился за стволами деревьев.        Одри хотела было поспешить за ещё юным Давидом, но её отвлёк протяженный, вырывающийся из глубин грудной клетки вопль. То не были рыдания, осыпанные слезами, это был именно вопль. Полный боли, отчаяния и неотвратимости положения. Девушка понеслась на этот звук, в голове не мелькало и мысли, чтобы остановиться и задуматься над происходящим. Она перестала слышать собственный голос, тело вело её и она повиновалась.        У поваленного дерева, прижимая к себе обмякшее тело юной девушки, разрывался на части от горя Рафаил. Слёзы омывали его лицо, он то и дело склонялся над девушкой, что уже давно обратила свой взор в небытие. В груди её зияла огромная дыра, что обрамляли окровавленные лоскутки белого платья. Одри не решалась приблизиться, но даже на том расстоянии она смогла заметить, что у умершей не было сердца. Вырванное безжалостно из груди, оно напоминало жалкие ошмётки в руках погибшей. Юноша продолжал прижимать её тело, лепетать тонкими губами и умолять вернуться.        Полный покоя лик юницы напоминал оценщице одну статую, что прочным образом впечатлилась в её память. Эти складки на безупречном тонком девичьем теле, эти волнистые пряди волос — всё возвращало Одри к одной каменной девушке, что была хранительницей покоя и порядка в одном саду.         «Неужели это…» — промелькнуло в голове девушки.       Она не успела произнести мысленно имя, как оно тут же сорвалось жалостливым шепотом с губ коллеги. Он укрывал покойницу крыльями, пряча её от всего мира, от всех невзгод и печалей. Одри вспомнила настырный голос, что некоторое время назад пытался ей поведать историю её товарищей. Но сейчас она видела всё своими глазами, и сердце сильнее сжималось от того, что она узрела, как в один миг ещё один любящий теряет своё собственное.        — Отец, почему… почему ты так жесток к ней? — сквозь слёзы мученика вопрошал он, хоть ответа так и не последовало.        Рядом послышался хруст листвы и из-за кустов выглянул Кассиэль. Полный скорби, он рухнул подле тела девушки, что отдалённо чертами напоминала его самого. Парень бранил еле шевелящимися губами невидимого свидетеля всего произошедшего, руки сжимали подол багрового платья, что уже никогда не отмоется от красок смерти и скорби. Он цеплялся за ткань так, словно то была рука девы, чьё тепло Кассиэль так желал запомнить и унести с собой.        «Видишь?» — знакомый, почти что змеиный голос вновь проник в голову.       Девушка огляделась по сторонам, но так и не увидела бывалого собеседника. Она не могла двинуться с места, ноги будто вросли в мох, что покрывал лесную поляну. Одри старалась всячески вырвать свои ступни из мёртвой хватки природы, но та лишь сильнее затягивала в себя изящные голени.        «Не сопротивляйся, вас всех ждёт один исход,» — продолжал глумиться над ней незнакомец. — «Всякое начало порождает конец, и у этих ребят он будет соответствующий.»       Звук мельчайшего шороха в один миг перебили коллеги, одновременно пронзённые мучительными криками. Все как один звали о помощи, когда Одри не могла их разглядеть. Глаза плавной пеленой застилала темнота, что уносила за собой образы астрейцев, чьи мольбы о помощи всё ярче и отчётливее впитывались в ушную раковину девушки.        — Одри… — послышался шепот Давида, — прошу…       Такая несвойственная ему интонация, но такая обескураживающая. Одри слышала всю боль, вложенную в каждую букву, сошедшую с уст мужчины. Он словно тянулся к ней, когда она вовсе его не видела. Тьма застилала ей глаза сильнее, девушка перестала ориентироваться в пространстве, но голос милого сердцу продолжал надрываться:       — Прошу, не забывай меня… — шептал в смертельной мольбе Давид.        На глазах её наворачивались слёзы, она не могла разглядеть, с какой стороны звал её мужчина, куда ей следовало бежать. А тот продолжал звать, умолять не покидать его. Одри готова была поклясться, что слышала, как тот упал и стонал от тяжелой раны.       «Он не может умереть, я не позволю!» — девушка боролась с тем, чего не смогла разглядеть и чего не могла настигнуть.        Звуки неизведанного превращали её нахождение во тьме в сущий кошмар. Она слышала всё, что вырывалось из его груди, смешанное с тяжелым дыханием и звуками адской боли. По всеми телу проходил холодок, стоило ей только посчитать, сколько он претерпел сильных травм, ровно как и их весомость для его организма. Вся его боль с тела переходила на её душу, что готова была излиться, вывернуться, лишь бы мучения возлюбленного закончились. Девушка порывалась расцеловать израненное его лицо, руки, грудь, каждое место, которое мог настигнуть сильнейший удар. Одри хотела забрать всю боль, что испытывал мужчина, но тело оставалось непреклонным, каменным и безвольным к её просьбам.       На краткий миг тьма развеялась и перед ней в огромной луже крови на каменном полу распластался знакомый силуэт. Та же чёрная рубашка, поверх которой покоился такой же пиджак. Растрёпанные кудри не развивались более от мимолётного дуновения ветра. Одри подбежала к телу Давида, не обращая внимания на водяной пол, смешанный с кровью страдальца. Опустивший на колени, она развернула его к себе и с ужасом обнаружила сомкнутые веки, без единого признака жизни. А в груди, в качестве напоминания, распласталась во все стороны огромная дыра, сквозь которую виднелась вся пустота его тела. Тому вырвали сердце, забыв вручить его настоящей владелице.        Одри выскользнула из очередного кошмара с рвущимся уже из неё криком. Она ощутила на себе весь липкий след страшного сна, что отпечатался и на постели. На щеках слёзы смешались с потом, девушку продолжала держать в плену дрожь. Оглядевшись, она выдохнула, но не с большим энтузиазмом, как ей хотелось бы. То была комната в доме Малека, что подобрал её на дороге, когда она в неведении бродила по проезжей части шоссе. Девушка уже направлялась в душ, как на поверхности настольного зеркала мелькнуло искаженное её отражение. В тёмно-русых волосах стали мелкой россыпью пробиваться тонкие нити серебра, что переплетались с остальными, привычными для оценщицы прядями. Она вглядывалась в своё измождённое кошмаром лицо, в свои уже седые волоски, что могли бы сформировать несколько полноправных прядей, и с поистине усталым видом прикрыла глаза. Девушке хотелось сбежать от действительности, вновь огородить себя в стенах обозримого и понятного, где ничто не могло её тронуть и видоизменить. Подобное чувство она готова была списать на капитуляцию в борьбе за свою жизнь, но на краткий миг ей вновь хотелось ощутить себя маленькой девчушкой, которой авторитетный взрослый разъясняет все законы мироздания и оберегает от неправильных деяний.       Горячий душ едва смог смыть с неё ночное наваждение. Крылатые образы во сне возвращали девушку к вечеру, когда она должна была отправиться на службу со своей подругой. Мысли о ней заставили Одри ещё больше усомниться в собственных воспоминаниях, где не было ни единого намёка на то, как они расстались. Под рукой не было телефона, как и компьютера, чтобы можно было связаться с Рут и узнать, как она. Оценщицу не покидало скребущее естество сомнение, словно картине, что она всеми своими усилиями пытается сложить, не хватало важных деталей, от того её результат продолжал оставаться до плачевного ложным.        Приведя себя в порядок и, стараясь не думать о проступившей седине, девушка вышла из комнаты. Долго искать хозяина не пришлось, звуки бурлящей кулинарной деятельности на кухне призвали её саму. Малек был в фартуке поверх строгой деловой рубашки и тёмно-серого жилета, свои умения он направил на приготовления завтрака. Одри неволей вспомнила, как в одном из своих кошмаров видела маму за готовкой рождественского стола. В детских же воспоминаниях ей крайне редко доводилось лицезреть размеренную сцену на кухне, где могла бы господствовать миссис Дюваль.        — Доброго утра, Одри, — буднично, но не без ободряющей нотки произнёс профессор. — Я полагал, что вы очнётесь чуточку позже, но завтрак уже должен скоро подоспеть.        — Сколько я спала? — вполне логично решила уточнить она, вспоминая, как не так давно пролежала в постели около суток, если не больше.       — Этой ночью были третьи сутки, — совершенно спокойно ответил мужчина. — Если бы вашему состоянию что-то угрожало, я бы обязательно предпринял необходимые меры. Но на сегодняшний момент вам нужно хорошо позавтракать и восстановить свои силы, — Малек перекладывал французский омлета на тарелку, где уже были разложены овощи с обжаренным беконом. — Когда дело касается еды, в этом доме отказы не принимаются. Надеюсь, вы понимаешь это, — он улыбнулся краем губ и пододвинул девушке её тарелку.        — Трое суток… — в голове Одри не укладывалось, как она могла так долго пролежать в постели, и не вызвать тревоги у своих коллег.        «Что со мной должно было произойти, чтобы моему организму и сознанию пришлось выпасть из реальности на такое количество времени?…» — девушка рассматривала свой завтрак и невольно возвращалась к тому, что ей готовил другой шеф-повар на уже породнившейся ей кухне.       — Если вы переживаете насчёт своей работы, — начал Малек, — то не берите в голову. Вашего начальника я предупредил, всё же у вас было явно сильное потрясение, которое вам не нужно спешить переживать вновь.        — Вновь?.. — она ухватилась за тонкую соломинку. — Вы думаете, мои провалы в памяти как-то связаны с «Астреей»?        — А сами вы как думаете, — мужчина облокотился о столешницу и поднёс к губам чашку чая, — Одри?        Девушка не решалась достать на поверхность свои сновидения, где пугающие и странные образы встретили её в лесу. Но даже этому можно было попытаться найти объяснение. Одри всё ещё не знала, что произошло в деревне, в которую она прибыла, как прошла служба и была ли она в принципе. Ей нельзя было убегать от реальности так спешно, даже если в стенах этого дома девушке позволяли укрыться от любого прошлого и заверить в её безопасности. Рядом с профессором девушка чувствовала иррациональное тепло, которое разливалось, когда человека наконец выслушивают со всей искренностью и без толики осуждения, но не в качестве всепонимающего друга, а наставника, взрослого, что своей уверенной и твёрдой рукой способен отогнать любые сомнения и страхи. Она выдохнула и посмотрела прямо в глаза Малека.       — Я плохо помню, что произошло в деревне, куда меня позвала Рут на службу, — начала девушка. — Всё обрывается и восстанавливается в неком омуте, где я не вижу ничего знакомого, лишь нескончаемые потоки кровавых волн. И среди этого всего я слышу странный голос, который пытается мне поведать то, что едва ли походит на правду…       — Но вы ему верите? — уточняет профессор.       — Боюсь верить… — неуверенно проговорила она.        — Бояться нормально, — в противовес её шепоту голос мужчины звучал куда громче, — как правило, мы боимся того, чего сами не можем принять. Когда же мы принимаем что-то, страх растворяется, потому что явление или предмет становится для нас понятным и обретает очертания.       — В человеке заложено стремление ограничить что-либо и дать ясность восприятия, — продолжила его мысль уже Одри. — Это я понимаю, но даже осознание данного не уменьшает, пусть и беспочвенного, но страха.        Малек не стал добавлять что-либо, он подошел к девушке и положил свою руку ей на плечо. Она более не воспринималась чужой или даже тяжелой, ощущение её тепла вселяло защиту не только в тело девушки, но и в сознание. Одри была благодарна профессору, что тот не спешил заверить её в том, что страхи бессмысленны. Впервые за прожитые годы, говоря, пусть и не прямо, о своих кошмарах, девушка не испытывала стыда. Она улавливала в присутствии стоящего рядом принятие, а ей это было куда важнее любых бравых слов, как и всякому ребёнку, что остро нуждался в крепких объятьях после тревожного сна.        — Перед вашим возвращением на работу, я настаиваю, чтобы вы хорошо позавтракали, Одри, — мужчина придвинул к ней тарелку, к которой девушка ещё не успела притронуться. — Я вас не гоню, но боюсь, что ваши коллеги не простят мне вашего длительного отсутствия. К слову, — он выдержал паузу, — вы не будете против, если мы наконец с вами перейдём на «ты»?       — Конечно, — после её кивка профессор оставил Одри один на один с трапезой.       Девушка вновь вернула свой взор к утреннему блюду и без лишних слов, как и раздумий, принялась за завтрак. Она заглушала беспокойные мысли чашкой крепкого травяного чая, надеясь хоть так уйти от неизвестности, что ждала её впереди. Провал в памяти щекотал нарастающую тревогу, стоило ей задуматься и предположить, что могло произойти в тот день. Одри опустила отяжелевшие веки, часть её хотела пустить корни на ровном месте и застрять в этом уютном моменте, где витал аромат парфюма профессора и смешанного с ним запаха еды, где всё было осязаемо и объяснимо, не вызывало лишних вопросов. Другая же часть, не терпящая смирения и рвущаяся к свободе, желала найти как раз все ответы, похоронить неведение и прикоснуться к настоящей, пусть и горькой, но её правде. Эта же крупица её лелеяла мысль о скорой встрече с маняще улыбающимся мужчиной, в чьих глазах так завораживающе плясало неугомонное пламя.        «Давид точно переживал… А я все три дня провалялась здесь…» — уже в отведённой ей спальне Одри переодевалась и размышляла о своём скором возвращении.        Мысли её не покидал сон, в котором каждый из астрейцев представал в божественном виде, от чего девушке с трудом верилось в весомое значение данного сновидения. Каждый момент из ночной картины ощущался настолько реальным, настолько явным, что оценщица сомневалась, вернулась ли она в мир бодрствования полностью. В ушах так и стоял пугающий шепот израненного мужчины, а эхом ему вторили скрещенные клинки Фелонии и Микаэля, за лязгом которых доносились слёзы черноволосого юноши.        Профессор же дожидался её у входной двери, он настоял лично довезти девушку к порогу агентства. Его присутствие и размеренный голос позволяли ей ускользнуть от остатков необъяснимого сновидения и пугающих фантазий, что транслировало её подсознание, потому Одри не возражала компании мужчины. У зеркала перед самым выходом она задержала свой тоскливый взгляд на волосах, что утратили за несколько ночей, полных кошмаров, свой былой блеск, дав жизнь серебристым нитям в её темно-русом поле.        — Жизнь порой оставляет на нас не самые приятные отпечатки, — Малек проследовал за её взором своим, — но за каждой раной всегда скрывается перерождение. Мёртвые этим похвастаться не могут.       — Любая рана может оказаться смертельной, — девушка понуро опустила глаза. — Какой толк в такой жизни, если с каждым годом на тебе всё меньше остаётся живого места…       — В этом и смысл перерождения, — он по-отечески приобнял её и помог выйти на улицу, — наши шрамы перестают быть изъянами, они становятся частью нас.        За всё время дороги до агентства Одри старалась не ворошить свои воспоминания, которые в расшатанном состоянии причиняли лишь боль. Телефона у неё под рукой не было, как и личных вещей, чтобы зацепиться за последние, свеже запечатленные события. Она окинула бегло наряд, который надела на себя в прострации, не задав лишнего вопроса, откуда у профессора он может быть.        — Я пришлю доктору Дю Морье её платье, как постираю, — отчего-то ей хотелось вновь заговорить о былой наставнице и даже узнать, какие отношения связывают её и профессора.       «Если учесть, что об их знакомстве я знаю лишь со слов Малека, а у Беделии не было мужа и семьи, вполне возможно, что они поддерживали какие-то отношения за пределами профессиональных рамок, но не столь официально,» — взгляд девушки устремился в окно у пассажирского сидения, дабы не цепляться за колкие искры, какие тут же выпускал профессор, считывая каждую её мысль наперёд.        — Состояние Беделии оставляет желать лучшего, — серьёзным тоном произнёс он. — Я бы порекомендовал тебе запомнить её такой, какой ты её знала до своего ухода из «Гудлама».        Перед глазами вновь всплыла та сцена из коридора во время банкета. Женщину с трудом было узнать, настолько душевные тяжбы отражались на её лице. Одри было совестно перед ней, особенно за то, что втайне винила доктора в том, что та отреклась от неё, словно женщина давала какие-либо обязательства перед ней. Дю Морье своим мудрым словом и поддержкой на врачебном поприще напоминала оценщице образ матери, которой так не хватало ей в юности. Расставаться с этим образом второй раз было не менее болезненно, чем в самый первый. Тут девушка зацепилась мыслью за тех, кому в действительности могла помочь.       — Малек, я могу попросить тебя об услуге? — осторожно подала свой голос она.       — В разговоре со мной тебе следует подбирать тщательнее термины, ведь за услугу я потребую что-то взамен, а вот за помощь — ничего, — он не скрывал своего довольства от смущения собеседницы. — Я слушаю тебя, Одри.       — Мне и моему коллеге удалось избавить от наказания двух ребят, — девушка мысленно стукнула себя за то, что имела привычку начинать издалека, — Эбигейл Хоббс и Мейсон Гриффит. Обоих ранее подозревали в нападении на членов семьи. Мой коллега заверил меня, что сейчас им ничего не угрожает, но они проходят курс обязательного лечения и восстановления. Не мог бы ты узнать, где конкретно они сейчас находятся? — со всем искренним жалостливым взором посмотрела на него Одри.       — А твой коллега во второй раз отказался тебе помочь? — не отрываясь от дороги, Малек вздёрнул многозначительно бровь.       — Он и так мне слишком часто помогает, — она отвела вновь взгляд, не планируя пускаться в романтические откровения, которых обязательно коснулся бы профессор.        — Я тебя услышал, — более мужчина не задавал вопросов и уточнений на этот счёт.

🕷️🕷️🕷️

      Давид уже который час выслушивал грозные возмущения старших начальников. Им мало было отправить его на профилактическую беседу, в которой сами слова были сведены к минимуму, этим двоим нужно было влезть к нему в голову, заставить поёжиться от очередной кривой интонации всем телом. Как будто в голове мужчины оставалось свободное место для ещё одной пары голосов.        — И где её носит? — злобно прорычал чернобородый коренастый мужчина.        — Уверяю, далеко не черти носят, Фурий, — сострил ему на вопрос Давид.       Сам он за всё время, что его изрядно пытались поставить на путь истинный, не мог выбросить из головы образ израненной девушки. Холод её руки с едва ощутимым слабым пульсом всё ещё был на кончиках его пальцев. Давид не переставал себя корить за то, что вышел на считанные минуты в ту ночь из спальни оценщицы, а по возвращению застал распахнутое окно и пустую постель. Рядом с ней его сердце ощутимее билось, словно тому давали шанс прожить иную, полноценную жизнь. И мужчина не страшился отказаться от новой жизни, если в ней не будет её.       Микаэль был крайне недоволен выходкой, как он выразился, своего подчинённого, потому доклад наверх не заставил себя ждать. Другого от блондина юрист и не ожидал, он никогда не совершал того, о чем мог бы жалеть. За каждую пролитую каплю Одри он готов был сжечь дотла не одну деревню. Назойливые собеседники лишь подливали масла к неугасающему пламени.        — Интересно, — подал свой змеиный голос стоящий напротив бледнолицый, — как долго ты будешь цепляться за эту смертную?        — Напомните, вы прибыли сюда вновь поговорить обо мне или раздать ценные указания по спасению мира? — Давиду крайне наскучил разговор с начальством, но долг обязывал его растянуть время.       Микаэль был на очередном задании, остальные коллеги подтягивались в своём неспешном темпе, а ему, как главному агнцу, суждено было скрашивать общество Фурия и Сомнуса. Эти двое давно грезили упрятать за решётку не только Фелонию, но и его весомую часть. Мужчина же был безразличен к интригам в их политических кругах наверху, потому никогда не выражал особых амбиций в этой стезе. Он знал, что управы на него в полной мере они найти не смогут, потому что кровь его куда сильнее их вместе взятой. Давид не пользовался своим происхождением, но оно не давало покоя остальным, потому выгоду из этого бельма он не мог не выносить при каждом удобном случае.        Раны, что наносили на его тело с целью поглумиться, уже затянулись, но давали о себе знать с каждым движением и соприкосновением о кожу. Мужчину даже забавило то, как блюстители всемирного порядка не чураются использовать насилие против нарушителей. Давид видел в их глазах, как рушатся принципы и прежние постулаты, когда те сталкиваются с противоречащим им. Он не отрицал, что подобный азарт перешел к нему от отца, но и его брюнет не проклинал на каждом шагу. За бесчисленными летами существования многие из них утратили само ощущение жизни, скрывая все прелести этого слова за решеткой обременительных правил. Они предпочитали наказывать за то, что было против природы, вместо того, чтобы принять это, как её часть. И именно поэтому Давид навсегда отказался причислять себя к их напомаженному сброду.       В дверях появилась Фелония и, не бросая даже и взгляда на начальство, сразу обратилась к мужчине:       — Микаэль обмолвился, что она должна сегодня вернуться, — слова звучали прямо, но в глазах её проскользнул вопрос. — Ты как?        — Ещё десять минут в их обществе один на один и всё здесь залилось бы кровью, — с ухмылкой шепнул ей. — Микаэль даже не дал мне шанса встретиться с ней…       Девушка положила осторожно руку на его плечо и совсем невесомо похлопала. Давид не мог ещё для себя определить, когда именно капитан местной полиции прониклась подобным сочувствием к нему, но понимание в её тоскливом взгляде позволяло предположить, что за оценщицу она переживала ничуть не меньше. Среди всех прочих в этом доме, даже при всей заложенной неприязни, Фел была единственной, кому было дело до того, что он чувствует. Возможно, дав слабину эмоциям в ту ночь, когда девушке было дано указание привести в порядок раненную, мужчина открыл перед коллегой ту часть себя, какую она сама прятала изо всех сил. Потому как для их породы человечность была непозволительной роскошью.       Начальство продолжало причитать, но стоило у входа в гостиную раздаться знакомому стуку каблуков, Давид тут же приободрился. Он ещё не видел её в дверях, но уже предвкушал встречу.        «Глядите, он вот-вот из штанов выпрыгнет!» — посмеивался один из голосов. — «Жаль только, что в Камере Забвенья ему не убавили пыл…» — вторил ему кто-то из первого десятка.       Одри вошла посреди громкой фразы Фурия в её адрес, походка была ровной, но в глаза первым делом бросился уставший взгляд. Словно все те три дня, что они не виделись с ней, в той же мере обернулись для девушки кошмаром. Давид, как это бывает, перестал концентрироваться на окружающем его, ноги сами рванули к ведьмочке. Руки же притянули её к себе, прижали к груди, как бы укрывая от всего внешнего и опасного. На сей раз он чувствовал тепло оценщицы, куда более сильное, чем в злополучную ночь. Прохладные руки обожгли его спину, и это прикосновение он готов был запечатлеть на теле до конца дней своих. Взгляды посторонних не трогали их, Одри сама рвалась к родным объятьям, что сулили ей, пусть и временный, но долгожданный покой.        — Соскучился? — спросила его девушка шепотом.       — Ещё как, — в ответ он поцеловал её волосы прямо у края уха.        Стоило им отстраниться на мгновение друг от друга, как в свои руки оценщицу заключила Фелония. То были трепетные сестринские объятья, когда одна из подруг признаёт всю ценность другой и готова бороться за её благополучие, как за члена семьи. Девушка крепче сжала бывалую мученицу и тихо-тихо произнесла ей:       — Давид, конечно же, больше всех тосковал, но мне тебя тоже очень не хватало, — она посмотрела ей прямо в лицо, что улыбалось в ответ так искренне, что следы истязаний прослеживались лишь в блёклых искрах глаз, — постарайся больше так не пугать нас, хорошо?        — Обещаю, — ещё шире улыбнулась оценщица и повторно притянула к себе капитана, давая понять, что та значила для неё в той же мере.        Дабы разбавить сложившуюся сентиментальную атмосферу, Давид раскинутыми широко руками объял сразу обеих девушек. Они не сразу поняли, что произошло, но как только он стал подшучивать над реакцией начальства, те не смогли сдержать девичего смеха. С минуту они стояли в таком положении, пока крепкая хватка не расцепилась и каждый не отошел друг от друга. Одри продолжила стоять подле юриста на расстоянии шага, хоть их руки так и порывались сцепиться пальцами.        — Микаэль, как я посмотрю, совсем распустил вас, — хмыкнул бледнолицый с длинными пепельными волосами.        Оценщица бросила на коллег вопросительный взгляд, Фелония не утруждала себя подробностями, когда как юрист лаконично пояснил:       — Наше главное, почти что, начальство, — пожимая плечами, шепнул он. — В общении с ними приятного мало, но, если не вслушиваться, то время пролетает быстро.       — В следующий раз посадите её на цепь, чтобы не сбегала, — грозно прорычал темнокожий Фурий.        По лицу девушки сразу прошла волна негодования, она явно силилась не высказать всё скопившееся возмущение, что не могли не вызвать эти двое своим присутствием. Но Одри лишь приподняла подбородок и с вызовом посмотрела начальству прямо в глаза.       — Если намереваетесь говорить обо мне в моём же присутствии, потрудитесь обращаться ко мне лично, — без ненависти и подчеркнутого отвращения звучали её слова.        Давид уже хотел вновь притянуть девушку к себе и воспеть каждое слово, что произносила она с такой невозмутимостью. Внутри было чуть спокойнее от того, что Одри была рядом, он видел её и мог даже коснуться. Метания оценщицы проступали через опущенный всякий раз взгляд, и даже в этот момент он чувствовал, сколько всего она хочет поведать ему, и сколько сама готова выслушать в ответ. Это чувство единения, даже когда они не были одни в комнате, обволакивало изнутри и укрывало снаружи самым тёплым пледом.        — Всё любопытнее и любопытнее, — с нескрываемой усмешкой на тонких губах произнёс Сомнус.       На пороге гостиной появились остальные члены агентства и собрание можно было считать открытым. Микаэль на правах директора «Астреи» стоял подле прибывшего начальства. Всё обсуждение вновь свелось к Зверю и тому, как они в очередной раз не сумели его «поймать».       «Вроде бы такие важные ребята, а наивно полагают, что Зверь бегает где-то по лесам и на него выйти можно с ружьём и луком,» — Давид откинулся на спинку дивана, когда все расселись и принялись слушать яростную тираду начальников.        — У вас была одна задача – не допустить Зверя к этому миру! — кричал Фурий.       — Мы и не допустили, попрошу заметить, — вставил своё слово мужчина.       — Это пока! — прорычал в ответ ему тот.       Он не стал далее пререкаться с разъярённым собеседником, поскольку на повестке дня стоял действительно важный вопрос. Давид имел свои предположения на счёт природы Зверя и его мотивов, но для этого необходимо было подкрасться к остальным его сотоварищам, что притаились крысами в его голове. Этого он, конечно, делать не спешил, поскольку последний тесный контакт с легионом привёл его отца в беспросветное безумство.        Их славный директор стоял и выслушивал каждое отчитывающее его слово, будто сейчас он был в роли провинившегося мальчишки. Подобное никак не сказалось на его лице, но юрист тонко подмечал каждую перемену во взгляде своего старшего руководителя. Работали далеко не первый век, потому уставшие и полуопущенные веки Микаэля выдавали его как никогда раньше.        — Я уже озвучил вам свои предположения ранее насчёт роли мисс Дюваль, — вставил своё слово блондин. — Она была обещана Зверю и в этом нет никаких сомнений, но пока Одри находится с нами и пока ей ничего не угрожает, ему не ступить своей ногой на землю.       Давид с прищуром наблюдал за тем, как начальник произносил каждое слово. Все в агентстве знали, что оценщице стёрли память, но подобные прямые речи всё равно вызвали бы в ней множество вопросов. Он едва заметно потянулся к её руке, что покоилась на диване, и осторожно накрыл пальцы девушки своей ладонью.        — Когда всё закончится, загляни к Микаэлю и задай ему вопросы лично, — мужчина знал, что Одри уже начинала терзать себя догадками, потому решил утешить её хотя бы на краткий миг этого собрания.        Девушка кивнула и одарила его благодарной улыбкой, сочащейся из её нежного и тёплого взгляда. Ему до безумного не хватало этих глаз напротив него, в тёмной комнате, в полной темноте он вспоминал их блеск и лишь это не давало забыть Давиду о том, как на самом деле выглядит свет, переливающийся в листве садовых деревьев.       — Пока ей ничего не угрожает, — криво сымитировал голос директора «Астреи» Фурий. — Тогда где же она пропадала все эти три дня?        — Мисс Дюваль пережила сильное потрясение после нападения культа Зверя… — стал объяснять Микаэль.       — Вашей задачей было не утешать девчонку, а не дать Зверю ею воспользоваться! — вновь повысил голос мужчина.        Давид сильнее сжал руку девушки, притягивая ближе к себе, дабы хоть так дать понять ей, что он рядом с ней и не позволит кому-либо встать против неё. Цепляться словами с ним были бессмысленно, но будь необходимость, он опалил бы лица каждого адским пламенем, лишь бы те более не глядели презрительно на его дорогую.        — Никто меня не утешает здесь, — Одри поддалась вперёд. — Меня наняли для оценивая психического состояния подозреваемых и потерпевших. И я исправно выполняю свою работу, достаточно заглянуть в дела тех, кого нам удалось спасти от судебной скамьи, — она ещё не осознавала, как мелочны в глазах начальства были её аргументы. — Как любому другому живому человеку мне потребовалось восстановиться, но я не отказываюсь от своих обязательств перед агентством. Я пришла сюда работать, а не прятаться.        В этот момент Давид ощущал неимоверную гордость за свою ведьмочку, что каждый раз находила в себе внутренний стержень и становилась прямее в своей осанке. Он окинул беглым взглядом присутствующим и с не меньшим довольством подметил, что его коллеги гордились и поддерживали, пусть и молчанием, оценщицу.       — Раз так, — улыбка Фурию вовсе не шла, но по неизвестной для юриста причине ему об этом никто не говорил на протяжении всего его существования, — тогда завтра вас ждёт следующее задание. Начните уже работать, вы все! — будто выплюнул из себя, произнёс он в завершение.        — Добро пожаловать назад, — с тонким уколом язвительности добавил Сомнус, обращаясь к девушке.       Это означало, что все могут расходиться, но начальство не  торопилось покидать их агентство. Микаэль уже скрылся на лестнице, остальные товарищи по службе разбрелись по своим делам, и лишь оценщица неуверенно поглядывала на него. Её глаза шептали ему сотню признательных реплик, каждая не сыпала вопросом, а именно восполняла пропущенные порознь дни. Сей взгляд не возможно было утаить от стоящих выше по служебной иерархии.        — Ведьмочка, беги к нашему Микаэлю и домучай его вопросами, а я вернусь через минуту, — он позволил себе коснуться её запястья и совсем нежно провести пальцами по нему.        Одри кивнула и скрылась в заданном направлении. Стоило же Давиду развернуться к недовольному начальству, как те без лишних церемоний вновь стали метать в него молнии взглядами.       «Кого-то сейчас будут отчитывать!» — разразился с самой глубины младший из всех прочих легионеров. — «Если он позволил себя пытать, то и бранные речи тоже дозволит. Не тому своё наследие передал Соломон, ох, не тому!» — не унимали своё шипение остальные.       — Ты знаешь, что последует за твоим поведением, — с нескрываемой усмешкой констатировал Сомнус. — Хочешь, чтобы истязали не только тебя, но и её?        Мужчина знал, что рано или поздно кто-либо из их возвышенной канцелярии попробует надавить на него, поддеть самое ценное, что окутало его сердце. Его лишь позабавило, как быстро бледная рука потянулась к сему рычагу воздействия. Туманную поволоку его глаз затянул багрянец, что своим блеском отражал солнечные лучи, забежавшие гостями в гостиную.        — Не мне вам напоминать, чей я сын. Я не слушаюсь вас, а лишь позволяю вам так думать, — без единой ухмылки произнёс он. — Оставьте эти игры для моих коллег, им льстит, что даже на меня найдётся управа. Но я не Рафаил, мне победа над Зверем не так нужна, как всем вам, — его голос звучал властно, почти что отдавал величием своего родителя. — Я оберегаю свой мир, а вы — свой, не будем друг другу мешать.       Радужка вновь приняла свой прежний цвет, и, стукнув звучно каблуком чёрных туфель, он удалился из их скромного зала заседаний. 

🕷️🕷️🕷️

      В кабинете Микаэля девушка ощутила прохладу, какую, как ей казалось, она ранее не замечала. Разговор с вышестоящим руководством выдался занятным во всех смыслах, и лишить себя возможности задать вопросы Одри никак не могла.        — Это Сомнус и Фурий, — опередил её мужчина, — наше начальство.        — Ранее их не было видно, — оценщица заняла место в кресле и устремила свой прямой взор на собеседника. — Что послужило поводом их появления?       — Инцидент в церкви с вашим участием, Одри, — вкрадчиво ответил тот. — Ваша подруга Рут, как мы уже выяснили, состояла в культе Зверя и умышленно заманила вас на службу, где вас должны были принести в жертву…       Он осёкся, осознав на мгновение, с кем всё же ведёт диалог. Слова лились методично, как на любом другом докладе, но перед ним был живой человек. Как только прозвучало имя подруги, Одри отвела взгляд и не спешила прерывать его. Глаза бегали от одного угла ковра к другому. Девушка отчаянно пыталась отыскать хоть толику воспоминаний, какие могли бы спровоцировать данные речи.        — Но меня спасли, так ведь? — тихо уточнила она. — Кто это был?       — Рафаил, — также коротко произнёс директор.        — Если меня пытались принести в жертву Зверю, почему на мне и следа нет от ранений? — девушка вернула свой взгляд на начальника, пытаясь уловить хоть проблеск замешательства.        — Я вас излечил.        Одри тяжело выдохнула и прикрыла веки. Она ещё не восстановилась, чувствовала себя измотанной изнутри и снаружи. Нутро выворачивало от того, как ей приходилось по крупицам вытаскивать информацию в этом доме каждый раз. Пальцы впились в кожаные подлокотники кресла.        — Микаэль, вы мне вовсе не поможете, если будете отвечать односложно, — выдохнула та. — Мне нужно работать, но поскольку дело Зверя связано со мной, я не окажу помощи, если не буду знать, что именно со мной произошло в ту ночь, — в глазах едва стала проступать влага. — Где сейчас Рут?        — О месте нахождения вашей подруги нам не известно, — тут сам Микаэль тяжело выдохнул. — Зверю была обещана не только ваша душа, но и тело – вся вы, Одри. Последовали Зверя питали его кровью неверных и отступников, но главной целью были именно вы.        — И чего они хотят добиться моей смертью?        — Прихода Зверя, — мужчина отвёл взгляд, по его виду было очевидно, что он не нашел ещё подходящего способа объяснить всё подчинённой. — Вы сейчас крайне уязвимы и только пришли в себя, ваши провалы в памяти обоснованны. Позвольте мы вам поможем вернуть воспоминания, но лишь постепенно. Не всё, что вам придётся вспомнить, обрадует вас.        Здесь девушке бить было нечем, информации было не настолько много, чтобы вновь составить цельную картину. Сколько бы она не собирала этот пазл, стоило ей отвернуться, как все части были вновь перемешаны и прежняя композиция оказывалась разобранной.        «Возможно, сейчас действительно не лучший момент, чтобы выпытывать всё до мельчайших подробностей.»       Оказавшись у двери кабинета, Одри обернулась и спросила напоследок:       — Скажите, Микаэль, — она выдержала паузу, — как я оказалась у Малека?       По выражению лица блондина, что тот местами переставал держать ровной осанкой, можно было подметить: он задавался аналогичным вопросом. Молчание и утомившийся взгляд начальника дали Одри понять, что после прошедших нескольких дней и пламенного разбора полётов в гостиной им всем стоило отдохнуть. Хотя бы до конца дня забыть о том, что стережёт их за каждым углом и заманивает в свои сети.        Выйдя в коридор и направившись в свою комнату, она не сразу ощутила, как к её руке потянулись горячие пальцы. Это касание обдавало исцеляющим теплом, способным отогнать всю тревогу, что держала девушку в плену. Одри обернулась, когда её уже поймали в кольцо цепких рук. В полумраке коридора его черты лица играли совсем другими красками, но смена палитры на данном холсте не помешала насладиться оценщице родным ликом. Отголоски страшного сна ещё пытались цепляться за неё в настоящем, но руки Давида были куда более реальными.        Она прижалась к его груди, положив голову на плечо. Слова не были нужны — Одри не просто скучала по нему, она боялась более не увидеть его. Ощущая его тепло сквозь чёрную рубашку, девушка успокаивала себя и возвращала себя вновь на землю. Пока терпкий аромат корицы обнимал её со всех сторон, она чувствовала себя на своём месте и со своим человеком. Это осознание пришло мгновенно, когда все душевные терзания сводились к одному, и когда их же этот самый исцелял.        — Я боялась, что больше не увижу тебя, — она всё ещё плохо помнила службу и предательство подруги, о котором оценщица предпочитала не задумываться в данный момент, но страх за него, не за себя, поселился в девушке прочнее остального.        — У нас столько общего, ведьмочка, — шептал ей на ухо Давид, поглаживая спину, — ведь мы оба боимся одного и того же.        Одри ценила то, что он не распалялся в жалостливых речах о ней, не перечислял то, как не находил себе места. Она всё знала и чувствовала, потому-то слова ей здесь были не нужны. Девушка приподняла свою голову с плеча мужчины и посмотрела прямо на него, как бывает, когда человек любуется самым ценным и дорогим.        «Я так долго сомневалась в себе, когда как стоило просто довериться,» — она не корила себя, то была мысленная благодарность юристу за его терпение и уважение.       Они не отстранялись друг от друга, в их объятьях замирало время. Одри осторожно повела за собой мужчину в комнату, дабы избавить обоих от незваных свидетелей их единения. С Давидом хотелось просто застыть, подобно искусной скульптуре навеки остаться с ним в запечатлённой позе и забыть о существующем мире за пределами спальни. Мужчина заправил несколько выбившихся седых волосков за ухо девушки, и тут она впервые вспомнила, насколько прошедшие дни отразились на ней. Она менялась стремительно и едва поспевала за этим.       — Серебряные, — тихо прошептал он, дабы не рушить их идиллию, — прямо как звёзды.       — В детстве я думала, что звёзды сделаны из золота, — краткая улыбка дрогнула на её губах.       — Это ты – золото, — без тени сомнений ответил ей тот.       Одри поддалась первой, преподнесла ему то, что задолжала давненько. Губы коснулись его трепетно, без всяких посягательств и требований. Он отвечал ей со всей искренностью, как бывает солнце отзывается свежей росе на земле. Её горечь скрашивали его понимающие улыбки и жесты, Давид не рвался вобрать всю девушку в себя. Мужчина хотел сделать из неё целый мир, в котором правила бы только она, а он на правах единственного жителя ратовал за любую её волю. Они стремились к покою, собственной жизни, не обремененной судьбой и прописанными наказами. На водной глади их чувств проступали далеко не алые краски, какими все поголовно описывали это явление. То были золотистые пятна, акварелью расплывающиеся по внутренностям каждого из них. Губы их не просто сплетались в поцелуе, они наконец вверяли друг другу все свои прочие тайны и страхи, терзания и обиды.        Руки девушки цеплялись за кудри на голове мужчины, когда он всё сильнее прижимал к себе любимую, непостижимую ни в одном своём проявлении ведьмочку. Они не переступали черту, то был необходимый глоток дыхания, которого так не хватает порой спортсмену во время заплыва. Вот только оба из них не грезили о финишной прямой, им доставляло удовольствие погружаться друг в друга, находить там прибежище и наконец чувствовать себя живыми.