ch.13 — clos de vougeot
20 июля 2025, 21:42Приблизьтесь к Богу, и приблизится к вам; очистите руки, грешники, исправьте сердца, двоедушные.
Послание апостола Иакова, стих 4:8
Он поглаживал её голову, пока та мирно покоилась на его плече. Давиду было известно, что начальник ещё многое не успел раскрыть перед девушкой, потому отправлять её на подобное задание было крайне необдуманно. Мужчина жалел, что не мог вобрать в себя всю человеческую боль и смятения, которые явно окутывали эту чудную головку. Одри всю ночь сжимала его ладонь и не отпускала ни на миг, словно то было единственным, что может её защитить от кошмаров. И Давид готов был встретиться с каждым чудищем или пройти сотню раз через самый страшный день в её жизни, лишь бы она наконец обрела покой рядом с ним. Мужчина и позабыл, что это такое — забота, когда хочется ловить каждый обеспокоенный взгляд, находить если не самостоятельно, то вместе решение любой незначительной проблемы. Он смутно верил ранее, что подобное ему удастся испытать, но это чувство не ворвалось в его жизнь, оно плавно проплыло мимо глаз, отчего после отказаться было невозможно. Ради того, чтобы в нём видели ту же опору, а не разрушение и погибель, видели в нём душу, а не жалкое сплетение десятков голосов, Давид готов был бороться. Он покорно подставлял своё плечо, не вынимал руки из цепкой хватки оценщицы, когда та прижимала во сне её к груди. На губах ещё присутствовал её поцелуй, он успел распробовать каждую секунду того волшебного мига. Ни разу юрист не сомневался, почему нарёк девушку «ведьмочкой». Чары были могущественны, но и всякая магия, если она была настоящей, не поддавалась никогда разумному объяснению. То была мирная и тихая ночь не только для девушки — подле неё Давид наконец мог насладиться собственным голосом, которому не приходилось перекрикивать остальные. Его не подталкивали к безумным страстям, рядом с ней хотелось любить так, как это выходило. Возможно впервой, неумело и слишком пылко порой, но со всей искренностью и без остатка в самом себе. Ресницы на её веках затрепетали, Одри приподняла голову и, силясь с минутным недоумением, улыбнулась мужчине. Он впервые за всё это время вырвал свою руку из её хватки и поправил несколько прядей, что бегло спали на лицо пробуждённой. Ради того, чтобы каждое утро лицезреть этот лик, не грешно было пожертвовать всем светом. «В чём-то я даже понимаю отца,» — с некой тоской промелькнуло в его голове. — Только не говори, что ты так и спал всю ночь, — девушка указала на его брюки и рубашку. — У меня дежавю или ты ходишь в этом не снимая? — Всё для твоего удобства, — Давид приблизил лицо к ней, — или ты хочешь, чтобы я входил в твою спальню раздетым? — Я просто не хочу, чтобы ночи со мной стесняли тебя, — она вынырнула из-под одеяла. — У нас же сегодня задание, ведь так? — Забываю, с какой охотой ты рвёшься к работе. Девушка обернулась и опустила одно колено на постель, где ранее спала. Её пальцы пробежались по мягким кудрям коллеги и выныривать из них не хотели. Давид смотрел на неё снизу вверх и то был самый прекрасный вид, который ему доводилось лицезреть за всю свою жизнь. Руки его плавно обхватили бёдра оценщицы и усадили вновь подле себя. Он не хотел слишком часто делить её с работой, которая вот-вот норовила их разлучить, а то и лишить друг друга. — Давид, — она невесомо обхватила своими ладонями его лицо, где едва можно было ощутить заметную щетину, — для меня важно разобраться с тем, что произошло со мной, что происходит и почему я так нужна какому-то Зверю. Этот след ещё долго будет преследовать меня, если я не разберусь со всем, — девушка говорила тихо, но со всей свойственной ей решимостью. — Ведьмочка моя, — как ему нравилось ощущать на своём лице прикосновение её рук! — я верю в тебя, но я хочу быть рядом, всегда рядом. Правда может ранить, но я хочу, чтобы мы вместе принимали эти удары судьбы. С тобой раны заживают куда быстрее, — на последних словах он повернул голову и коснулся губами ладони девушки, осторожно прошелся по каждой из начертанной линий жизни. Одри хотела вставить своё слово, но мужчина её опередил протянул ей с тумбочки, что пряталась за его спиной, потрёпанную записную книжку и телефон. Девушка успела прошлым днём несколько раз пожалеть о том, что все записи её могли быть бесследно утеряны. Но вот они лежали на её коленях, куда возложил их Давид. Она не задавала лишних вопросов, лишь искренне улыбнулась вновь и одарила его щеки россыпью поцелуев. — Знал бы ты, как я боялась потерять всё, что было там! — девушка бережно перелистывала страницы, не обращая внимания на уцелевший чудом телефон. Не смотря на копоть и остатки пепла, её подручный блокнот оказался целым и ни одна запись не пострадала. — Знал, — Давид огладил её макушку, любуясь тем, как она внимательно рассматривала свои пометки на бумаге, — потому и вернул их. — Расскажи что-нибудь о своём детстве, — прервала их молчание Одри. Мужчина не опешил от подобной просьбы, но на ум мало, что приходило. В его понимании «детство» было настолько давно, что вспоминать не приходилось вовсе. Вместе с ним в прошлом были покинуты и все светлые воспоминания о семье. Переняв от отца его ношу в юношестве, Давид перестал лелеять мысли о прежней беззаботной жизни, потому как намеревался возвести новую, но уже собственную. Матушка вела его маленькую сестрицу по каменным ступеням среди раскидистых садов, что чудом уживались в пустыне. То было творение рук любимой женщины Соломона, что даровала это чудо человечеству в знак любви и поддержки. Маленькая Вирсавия разглядывала во все свои глаза-бусинки прекрасные цветы, что нежным ароматом окутывали гостей висячих садов. Давид же прохаживался за ними и наблюдал со стороны, как земные одежды развивались на дорогих его сердцу дамах. Люди создавали то, что приближало человека ещё более к своему природному началу, и именно это пленило его. Отец смотрел всегда на матушку как на самое высшее существо во всём мире, словно именно она была выше всех возможных богов. Ещё будучи юношей, он загорелся полюбить однажды так, чтобы каждый миг подле возлюбленной для него был подобен любви его родителей. А пока Давид улыбался, когда девчушка с пышной копной кудрей кружилась в своём лёгком платьеце под тенистыми деревьями. Гоэтия подставляла своё лицо солнцу, словно здесь оно освещало землю совсем иначе, чем в их родных краях. — Давид, посмотри-посмотри! — сестра обратила его внимание на себя. Вирсавия покружилась и в один момент резко топнула ножкой. Трюк с перевоплощением удался лишь наполовину, потому результатом были одна штанина и косая юбка платья. Девочка успела расстроиться, но юноша вовремя подоспел — одним щелчком пальцев он облачил сестрицу в нежнейшие одеяния, чьи узоры переливались золотом на свету. Она не могла сдержать восторга и поникший вид мигом исчез с её лица. Давид поглаживал голову сестры, пока та восхищалась деталями наряда, что так быстро смог воссоздать её брат. Она становилась каждый раз счастливой, стоило ему продемонстрировать новые лоскутки полотен из-под своих рук. — Обещай, что когда-нибудь научишь меня такому же! — она прыгала вокруг него, не сбавляя своего темпа. — Милая, — спокойным голосом позвала её мама, — уровень мастерства всегда зависит только от нас и наших стремлений. Юноша был согласен с матушкой, но не намеревался сбавлять пыл сестры, потому заговорщически шепнул ей: — Подожди ещё пару столетий и начнёшь одевать всё человечество лучше меня. Маленькая Вирсавия захихикала и довольной походкой направилась к матери, что уже закончила осмотр своих садов. Тогда юному Давиду казалось, что впереди их ждёт ещё множество таких прогулок, бесчисленное количество преображений младшей и тёплые семейные вечера, что следовали за каждым их возвращением. — У меня была сестра, — сторонясь всякой тоскливой тени, произнёс он.🕷️🕷️🕷️
Девушка положила голову ему на плечо, где было так тепло, и не могла скрыть искренней улыбки. Зыбкий страх с тревогой на пару не покидал её, но будто разлука в несколько дней придала ей силы и уверенность, что не следует отступать. Ни от чувств, ни от жизни. Одри отложила в сторону блокнот, взяв уже в свои руки ладони мужчины. Кожа его не обжигала, напротив, согревала в который раз и от этого тепла было грешно сторониться. — Расскажи что-нибудь из своего детства, — вырвалось шепотом у неё. — Хочу знать, каким ты был тогда. Она заметила, что тот думал недолго над ответом, но что-то всколыхнуло его в спонтанном вопросе. Девушка уже готова была поднять голову и посмотреть в лицо юриста, заверить, что отвечать не требуется, но тот бегло прервал её подступающий порыв извинений. — У меня была сестра, — звучало не сухо, но что-то иголками отдавало в его голосе, — младшая. Та ещё модница… Одри не уточняла, почему «была» и решила не выскабливать рану мужчины, что явно заживала долгие годы. Ей не хотелось составлять очередной портрет, разглядывая снимки прошлого, напротив, она хотела стать ближе и окутать Давида не только объятьями снаружи, но и изнутри. Девушка приложила его ладонь к своей щеке и сама прильнула к ней, прижимая так, словно тот мог оторвать руку в любой момент. — В моей семье были разные моменты, как и у многих. Детство у меня выдалось действительно счастливым, потому что я рос в любви, самой настоящей и искренней любви, — мужчина откликался на прикосновения оценщицы, поглаживал большим пальцем её щеку, едва задевая уголок губ. — Но всему приходит конец рано или поздно… Сейчас я уже другой и я – с тобой, — последнее прозвучало немного натужно, будто он старался сбросить опустившийся туман воспоминаний с себя. — Извини, если потревожила своим вопросом… — пробормотала девушка. «Помню их ссору с Кассиэлем… Отец для Давида явно не самая благоприятная тема для разговора, а тут я с рассказом из детства…» — она прикрыла веки, мысленно коря себя за необдуманную вольность. — Ты думаешь очень громко, — шепнул ей мужчина. — И извиняться тебе не за что. Просто не всё из прошлого моей семьи может порадовать. Я принял это, как часть своей истории, не пытаюсь отмыться от этого, но другим проще осудить за пороки, нежели найти их причину возникновения. — Тогда откуда ты родом? — Одри отстранилась и впервые решила вглядеться в черты лица мужчины. — Превосходный английский, но что-то мне подсказывает, что ты не на Восточном побережье рос. Так откуда? — Ох, ведьмочка, это очень далеко, — он откинулся назад, позволяя себе распластаться на смятом одеяле. — Единственное, что, наверное, я вспомню — это запах жасмина, он был повсюду. Солнце светило каждый день и не было дождей. Так было до моего совершеннолетия, после мои родные земли претерпели значительные изменения. Не самые лучшие и далеко не красящие их, — ирония в его тоне скрывала явную досаду, что не могло тайком проскользнуть от оценщицы. — Любимым местом возле моего дома был фонтан, в нём была самая чистая вода в мире, где только можно сыскать. В него кидали монеты, но не загадывали желания, а, напротив, отпускали тем самым скорбь по умершим. На моей родине верили, что это помогает людям справиться с болью утраты, какая всегда была на земле, потому старались помочь тем, кто лишился любимых и близких. — Платили за чужую боль? — уточнила девушка. — Да, мы верили в то, что тем самым можем облегчить людскую боль. — Хотела бы я кинуть в этот фонтан несколько монет… — задумчиво произнесла она. — Увы, но туда бросали далеко не обычные монеты, — Давид говорил неспешно, словно рассказывал о событиях, происходивших многие столетия, если не тысячелетия назад. — Когда власть в моих краях сменилась, все былые традиции сошли на нет, а «монеты скорби» были утеряны навсегда. От сказанного девушка ощутила неимоверную тоску, пусть всё и воспринималось как некая сказка. Одри предпочла думать, что для мужчины легче справиться с утратой родного дома через расписное обрамление сказаний. Она сама не делилась спешно о своём детстве и прошлом, всё из этого ноющей болью отзывалось на краю её сознания. Боль затухала, когда оценщица погружалась в чужую, но за время отсутствия её собственная накапливала силы и в свой час одолевала с ещё большим размахом. Люди, подобные Давиду, встречались ей на практике, но если к пациентам она испытывала профессиональное сопереживание, то к мужчине в сердце откликалось понимание. Родное, томящиеся многие годы, блуждающие в поисках своего. — Давид, — позвала его девушка, — мы найдём свой дом. Обязательно найдём. Ответа юриста она так и не дождалась, их утреннюю идиллию прервал телефонный звонок. Мужчина не стал отвлекать её от разговора, потому заверил, что будет дожидаться за завтраком. На экране высветилось имя профессора. — Доброго утра, Одри, — голос его звучал весьма бодро. — Перейду сразу к делу: я разузнал, где находятся сейчас мисс Хоббс и мистер Гриффит. — Доброго утра, проф-… — она запнулась, вспоминая, что они не так давно перешли на более неформальное общение. Кроме того, ему девушка доверила уже многое из личных переживаний, потому уже было время, чтобы выйти за рамки светских правил, — …Малек! Я хочу проведать ребят, можем ли мы это сделать завтра? — Разумеется, — профессор был доволен негласным предложением сопроводить её до лечебницы, где разместили детей. — Я заеду завтра утром. Хорошего и продуктивного дня тебе, Одри. Телефонный разговор не обещал быть долгим, новость, принесённая профессором, позволила оценщице воспрянуть духом. Пусть она не помнила в деталях всего того, что произошло в церкви, не помнила и предательства подруги, но Одри была готова взять себя в руки и столкнуться с неизбежным лицом к лицу. Некогда сказанные Малеком слова о неизбежности изменений внушали ей смутное, но всё же спокойствие. Девушка боялась потерять себя, упустить из виду единственные крохи своей личности, что удалось ей выстроить самостоятельно, без чьего-либо наказа. Но каждая происходящая метаморфоза, даже в ощущениях, придавала ей уверенности и стойкости в ногах. И если после пробуждений от кошмаров она страшилась столкнуться с собой в отражении зеркала, то сейчас, постепенно оглядывая свою редкую седину, Одри начинала принимать настоящее. Оно вытекало из будущего и мгновенно становилось прошлым, противиться той, кем она являлась здесь и сейчас, было бессмысленно. Потому девушка осторожно заплела передние пряди в тонкие косы и убрала их назад. «Неважно, что будет меня ждать впереди, себя я не должна бояться,» — на выдохе оценщица открыла дверь спальни и вышла из неё. За завтраком она встретилась с Фелонией и Кассиэлем, которые тоже отправлялись на задание. Лица их не были полны энтузиазма, но девушка не рвалась расспрашивать, почему именно они так отнеслись к распоряжению нового начальства. Сомнус и Фурий не вызывали впечатление тех, кто будет отправлять их в дом с привидениями, потому предстоящее задание должно было действительно если не заинтриговать, то остудить кровь в жилах точно. — На повестке дня…? — вытирая руки от крошек, спросила оценщица капитана полиции. — Одержимые монахини, — отчеканил металлом за Фелонию парень. — Секта? — уточняет Одри. — Это будет что-то похуже секты, если отправили нас туда Сомнус и Фурий, — пробормотала Фел, перебирая папку с делом. — Десять прихожан были найдены убитыми возле церкви. Никто из монашек не сознаётся, но и прямых, как и косвенных, улик у полиции нет. Остаётся только лично заявиться к ним и увидеть всё своими глазами. «Что ж, это должно быть занятное дельце, раз его презентовали вчера с таким видом,» — сделав последний глоток чая, что вручил ей некогда профессор Синнер, Одри отправилась следом за коллегами. Дорога к городку, где было ядро упомянутого происшествия, отличалась от их поездки в Венефика-Морте. Ландшафт земель радовал своими золотистыми полями, а прослеживающиеся фермерские дома не вызывали и тени уныния. Девушка словила себя на мысли, что, возможно, в этот раз обойдётся без обвинений в колдовстве или проклятьях, какими орудовали ведьмы. Всё их недолгое путешествие астрейцы и капитан держались в тишине, даже лёгкая колкость, какой любил разбрасываться Давид, не проскользнула в воздухе. Лица каждого из коллег были более чем серьёзными и собранными, в особенности её смутили напряженные желваки на лицах обоих молодых людей. — Это же не первое такое задание, на которое вас отправляют, верно? — с настороженностью уточняет девушка, когда они стали подъезжать к воротам церкви. — Для нас – нет, — сухо ответил Кассиэль. — Для тебя это будет первое настоящее задание, потому постарайся держаться нас. «А до этого была репетиция?» — но оценщица тактично промолчала, стараясь не дерзить суровому парню. — «Держаться вас вы уже однажды просили…» Город, куда их привело распоряжение начальства, находился в нескольких часах езды от поместья агентства. Жители с опаской поглядывали на подъехавших незнакомцев, которые явно не были местными. Дети продолжали бегать и сновать по улицам, игнорируя наказ перепуганных родителей, ведь десять смертей бесследно не исчезают из памяти жителей маленьких городов. Одри оглядела сооружение храма, который больше походил на протестантскую церковь. Каменное здание отличалось от храма, в котором когда-то отец взывал страждущих к истинной, как он сам считал, вере. Здесь люди сторонились церкви, когда как в общине, где росла Одри, храм был оплотом жизни и души всех собравшихся. — Они продолжают кричать, — маленькая девочка, очутившаяся рядом совершенно внезапно, потянула оценщицу за брюки. — Малышка, а где твои родители? — Одри первым делом посмотрела по сторонам, выискивая хоть одного взрослого, что мог видом подать, что является родителем чада. — Они собирают вещи, мы скоро переедем, — по крохотной мордашке можно было сразу уловить недовольство. — Когда папиного друга утащили в яму, родители решили, что нам здесь не место. Тут опасно, тётенька, — совсем серьёзно произнесла девочка. — Подскажи, а кто продолжает кричать? — осторожно спросила оценщица, пока коллеги не обращали и малейшего внимания на потенциальную свидетельницу, пусть та и была совсем мала. — Младенцы, — шепотом ответила она. — Но мама говорит, что дети так кричать не должны. Это звериные крики. И эти младенцы питаются людьми… — Одри! — голос Фелонии позвал её к приоткрытым дверям храма, куда уже засобирались астрейцы. Стоило девушке только отвернуться, как её собеседница тут же исчезла. Она пробежалась взглядом по близ расположенным лужайкам и, не заметив намёка на знакомого ребёнка, поспешила к своим коллегам. Учитывая, как трепетно в агентстве относились к мистицизму и паранормальному, слова девочки могли иметь вес. Одри же с каждым шагом, сделанным на том или ином задании «Астреи», придавала сомнению все былые убеждения, в которых пыталась прятать свою голову в юные лета. Вера не внушала в ней благоговение, напротив, детский страх вновь оказаться один на один с образом отца и его грозным взором, ожидающим выученное божье слово, оставлял свой липкий отпечаток внутри даже спустя столько лет. Девушка выскабливала всё прошлое, заверяла себя и объясняла научными терминами произошедшее с ней, но провалы в памяти и отсутствие воспоминаний о прошедшем богослужении в пастве Рут вызывали смятение внутри неё. «Когда ты примешь себя, страх умерит свой пыл,» — девушка выдохнула и толкнула деревянную дверь, за которой скрывалось таинство служения и молебен. Внутри церковь была окутана мраком, что едва являлось характерной чертой для протестантской обители. Слабые и тонкие лучи солнца просачивались сквозь заколоченные наспех окна под сводами храма, пыль смешалась с тошнотворным запахом сырости и затхлости. Все внешние признаки указывали на то, что церковь была заброшена и прихожане сюда явно наведываться не могли. Одри поспешно достала мобильные телефон, дабы включить фонарик и освещать себе путь. Некоторые деревянные стулья, предназначенные для прихожан, лежали перевёрнутыми на скрипучем полу. Оценщица то и дело отдёргивала себя от мыслей о том, как могла бы выглядеть церковь её отца в настоящее время. Не направь солдаты спецназа тогда своё оружие на членов общины, маленькая Одри никогда бы не услышала новых речей родного пастора. Шаги коллег эхом раздавались по безлюдному помещению, отрезвляя разум девушки и возвращая в реальность. «Безумие — понятие обывательское и литературное. Пока мы не увидим самих монахинь, выводы делать не имеет смысла,» — она осторожно прохаживалась вдоль стен, у которых были размещены уже длинные скамейки. — Они точно здесь, — произнесла Фелония. — Я их чувствую. — Их гнильём пропахла вся округа, — Давид сжал кончик носа пальцами, показательно демонстрируя своё отвращения. — Старший братец Рафаила явно сильно обиделся на папочку, раз распустил столько тварей. Одри лишь следовала за ними, продолжая осматривать каждый подступающий сантиметр. Чем ближе она приближалась к алтарю, тем отчётливее становились звуки, доносящиеся за импровизированным ложем Христа. Стоило ей ускорить шаг, как путь ей преградил рукой Кассиэль. Лицо его было не просто хмурым, оно смешивало в себе озлобление и неприязнь к тому, что скрывалось за возвышением, которому то ли молились, то ли оплакивали ранее. Звуки напоминали скулёж, словно бедная самка никак не могла избавиться от иступляющей боли. Фелония приблизилась к алтарю вплотную и замерла, продолжая держать пистолет направленным на скрывающееся за божьим гробом. «Это всё меньше походит на обычную протестантскую церковь,» — Одри не противилась парню, что жестом приказал ей оставаться на месте. Краем глаза она заметила, что из залы богослужения испарился юрист. Капитан полиции же продолжала держать свою стойку нерушимой и неподвижной, взгляд девушки больше напоминал охотницу, что вот-вот должна была пустить острым наконечником стрелу прямо в сердце загнанного зверя. Одри не могла разглядеть предмет столь великого внимания со стороны коллег, но лица их были куда более красноречивыми. В темени храма она рассмотрела, как проскользнула волна омерзения по лицу Кассиэля, что даже при его поведенческой характеристике было крайней редкостью. Любопытство брало верх и оценщице не терпелось узреть, что же скрывалось за так называемым престолом. Странный животный скулёж сменился резкими вскриками женщины. Они будто разрывали её на части и у оценщицы не было сомнений, что там была именно женщина, чьи мучения можно было сравнить разве что с родовыми. Внутри всё сжималось от жалости к страдающей незнакомке. Руки девушки прикоснулись к предплечью коллеги. — Ей нужна помощь, — в мольбе прошептала Одри, указывая в сторону мученицы. — Этому уже никто не поможет, — призрачно ответил тот. Она едва уловила толику сожаления в его голосе, в тот же момент из крайней двери вылетела перепуганная монахиня. Женщина лепетала и почти бросалась к ногам Давида, что выталкивал её из пасторской комнатки. Платок спал с её головы, волосы были растрёпанны, а на лице застыл лишь ужас и мольба о скорейшей кончине. Голоса кричавших монахинь наполняли храм, заменяя воскресные пения. Одри ощутила холодок, что прошелся до самого затылка и мёртвой хваткой вцепился в её волосы, заставляя смотреть и не отрывать взгляда от происходящего. — Прошу, избавьте меня от этой участи, не отдавайте меня ему! — разом слова её переходили в вопль. — Это не божьи дети, это выродки Сатаны! Избавьте меня от этого чудовища! Давид и бровью не повёл на высказывания женщины, он продолжал произносить неизведанные оценщице слова, окончания которых смутно напоминали латынь. Он смотрел повелительно, возвышаясь что над одной, что над другой монахиней. Каждый слог, слетавший с его уст, приносил неимоверную боль им, они сильнее выкручивались в спине, а когда сдерживать себя не было сил, первая толкнула имитированный гроб и предстала пред остальными в почти разродившимся виде. Произносимое юристом едва походило на средневековое заклинание, о которых читала по юности Одри. Всё, что представало её глазам, не хотелось принимать за реальность, церковный алтарь мигом можно было заменить на театральную сцену и оценщица смогла бы выдохнуть. Но крики что одной, что второй женщины не вылезали из её головы, они поселились внутри неё, отдавая всю боль, что терзала их тело и душу. С уст одной срывалась последняя отчётливая мольба, в которой всё чаще фигурировала смерть. Даже во мраке заколоченной церкви можно было разглядеть разорванный подол сорочки монахини, что металась на полу в родовых муках. — Как только он вылезет, сразу начнёт искать кровь, — лепетала в поту другая. — Он насытится, а после возьмёт силой и меня, — её голова, подобно сломанной кукле, металась из стороны в сторону, лишь бы сыскать сочувствия в глазах пришедших. «Как же она напугана!» — первое, что пришло на ум Одри, когда её взгляд сконцентрировался на молящей женщине. Она осторожно обошла вытянутую руку коллеги, дабы не задеть и не дать шанса себя схватить. Одри едва отдавала отчёт себе, не всё девушка могла расставить по полочкам у себя в голове в алфавитном порядке, но в данный момент времени логические объяснения были не столь важны. Она чувствовала страх и потерянность, от которой бедная женщина не могла укрыться, потому-то оценщица пробралась к алтарю, где та лежала у самых ног Давида, что продолжал читать путанные текста. Девушка знала, что в таких ситуациях стоит руководствоваться инстинктом самосохранения, дабы не оказаться в ещё более плачевном состоянии. Но если в тот вечер, когда над ней повторно измывались последователи Зверя, она испытывала хоть толику подобного, ей очень хотелось бы, чтобы рядом оказался хоть кто-то, кто смог бы разделить с ней её боль. — Всё будет хорошо, — прошептала Одри, дотянувшись до руки плачущей женщины. — Позвольте помочь вам обеим, — она кивнула в сторону несчастной, которой помочь мог сейчас разве что акушер. — Ей уже никто не поможет, — лихорадочно замотала головой та. — Они завладевают нашими телами, а после оставляют свои отродья, чтобы те питались кровью человеческой… Это проклятье, кара Господа за все наши грехи! — она ударилась лицом о пол и стала читать молитву, продолжая подрагивать от каждого осколка древнего языка, что искусно метал мужчина над ней. — Одри, не слушай, что она тебе говорит! — крикнула ей Фелония. — Она уже одержима. «В “Гудламе“ и не таким давали надежду на лучшую жизнь…» — оценщица упрямо продолжала держать руку дрожащей женщины. — «Что бы они не сделали, у них есть право на жизнь. У любого существа. И кто мы такие, чтобы так располагать их судьбами?» В ней вновь говорили эмоции, потому как страдания женщин отдавались незажившей раной и в ней. Кто знает, через что прошла и её матушка, что была вовлечена в деяния церкви благоверного. Сколько раз за своё прошлое Одри получала насмешливые взгляды или даже порицающие комментарии в свой адрес! Ничто из этого не помешало ей взрастить в себе новую версию, более смелую, пусть и отчуждённую и избегающую. За последние недели, проведённые на новой работе, она предавала сомнению силу собственного духа, но сие мгновение смятения растворялось, стоило ей вынырнуть из пучины одиночества и узреть ответную боль в иной живой душе. — Им нужна помощь, — отчеканила оценщица. — Если мы не поможем ей, — Одри указала на монахиню в окровавленной сорочке, — то она умрёт вместе с ребёнком. До её слуха долетело ругательство, которое не смог сдержать в себе Давид. Он в несколько шагов оказался подле страдалицы и крепкой хваткой взялся за её горло, притягивая ту к своему лицу. Мужчина словно сменил свой облик и от бывалого остряка не осталось и следа. Давид сжимал крепко горло несчастной, пока та еле находила силы цепляться то за его руки, то за собственный живот стёртыми до невозможного ногтями. — Ты и твои безродные братья знают, что бывает, когда вы начинаете подобным промышлять, — голос юриста звучал грозно и девушка едва ли могла узнать в нём былые тёплые нотки. — Кто вам позволил сюда вступить? Он тряхнул женщину с такой силой, что голова её откинулась назад. Очень неестественно, будто шея была переломана очень давно. Пальцы её изогнулись в устрашающих изгибах вокруг кистей брюнета. Одри поспевала лишь считывать то, что разворачивалось перед её глазами, продолжая держать руку уцелевшей страждущей, когда та вовсю рвалась уже покинуть церковь. — Придёт новый царь и Он начнёт всем заправлять, — вовсе не женским голосом ответила монахиня, что не так давно мучалась от подступающих родов. — Твой кузен жалок, отец мёртв, а дядю и вовсе скоро ждёт конец. Нас создали не для того, чтобы мы однажды увидели свет и тут же быть заточенными во тьме. Мы тоже хотим кушать, — она уронила свой взгляд на выпуклый живот. — Хотим плодиться и развлекаться. Он дал нам эту возможность, поэтому мы и пойдём за ним. — Будь умницей и, быть может, хотя бы тебя я оставлю в живых, — Давид игнорировал ехидные искорки, что спускали иссохшие губы женщины. — Мне нужно имя. — О, имя-я, — знакомым змеиным голосом произнесла та. — Его ты не изгонишь, Он сильнее. Во многом потому, что ты не обуздал Его, потому он обрёл столько власти. К вискам Одри стала приливать кровь, неприятное предчувствие вновь окатило её, стоило каждому сказанному слову долететь до неё. Она и не заметила, как теперь её руку стали сжимать грубые пальцы. В глазах близ сидящей монахини уже не было мольбы — она будто злорадствовала в подтверждение озвученному. — Попробуй-попробуй изгнать Его, — хихикала женщина в руках Давида. — И тебя постигнет та же участь, что и твоего отца, — она залилась противным смехом, что по-быстрому разносился по всему храму. — Давид, — позвала его Фелония, — заканчивай с ними. — Имя! — рявкнул мужчина, тряхнув монахиню так, что та ударилась головой о пол. — От вас и пепла не останется, можете не сомневаться. — Ты отрёкся от Него, когда отец вручил Его тебе как дар, — продолжала сквозь издевательский смех щебетать она, — ты нарёк Его проклятьем, когда как без Него и не было бы тебя. Ты вынудил Его искать себе новое пристанище и Он нашёл, — пугающий, но такой довольный взгляд обезумевшей монахини проткнул оценщицу насквозь. «Позволишь ли ты стать ему началом твоего конца?» — сквозь стискивающую мигрень к ней в голову пробрался чужой голос. — «Или сама положишь конец наследному принцу?» Это был знакомый голос, какой проникал в кошмары девушки и измывался над её воображением. Он возникал спонтанно, но во снах, когда овладевал ею и давал волю эмоциям, ощущался роднее собственной плоти. Одри беспокойно заозиралась, ожидая разглядеть ещё одного человека рядом, что мог нашептывать ей подобное. «Каково будет разочарование Давида, когда я изничтожу то, что вселяло в него такую надежду!»— оценщица зажмурив глаза от режущей боли, что разрывала её мозг изнутри. Она хотела кричать, но собственные губы не слушались. — «Тише, моя хорошая, я хочу поиграть не только с ним, но и с тобой. Со всеми вами,» — Одри хваталась за грудь, в лёгких совсем было мало воздуха, который жадно вбирал посторонний. — «Будь послушной и я позволю твоему бренному телу вознестись!» Монахиня, что сильно сжимала её руку, резко отбросила девушку и извернулась вновь в спине. Кости изламывались в острых углах, противоречащих любой здравой анатомии. Одри замерла, не смея даже отползти назад или подозвать к себе кого-то из коллег. Язык не поддавался, он обмяк, а все мысли смешивались ворохом листвы, что разносил собой осенний ураган. Она с опаской подняла взгляд на Давида, что продолжал вбивать голову монахини в пол, ожидая узнать интересующее его имя. — Кого вы называете Зверем? — рычал он, продолжая крошить и размазывать окровавленный затылок былой женщины. — А это имя нам не дано произносить вслух, — захихикала та в ответ. — Царю – царство, служащим – служба. — Тогда удачно выслужиться вам, — он отбросил одержимую как дворовую шавку. — Давид, нам велено разобраться, а не убивать их, — подал впервые свой голос Кассиэль. — Нужно взять их и отвезти на допрос к Сомнусу и Фурию. — Славно, — мужчина поднялся и вытер свои руку носовым платком, словно до этого он прикасался к какой-то грязи. — Только напомню тебе, наш дорогой рыцарь, что эти твари даже им слово не скажут. Потому что над их новым хозяином не властен никто. «А он лишь притворяется шутником, правда?» — продолжал нашептывать изнутри голос. Стоило Давиду отпустить монахиню, как та, подобно своей сестре по вере, выгнулась, вознося округлившийся живот в самую высь. Ребёнок, а точнее нечто, что покоилось внутри женщины, не намеревалось появляться на свет человеческим путём. Своими острыми когтями оно разрывало плоть изнутри, выпячивая внутренности и разбрасывая их в разные стороны. Некогда священный алтарь был осквернён не только прелюбодеянием грешных служащих, но и самим противоречием жизни. Олицетворение мёртвого выбиралось наружу, надругаясь в последний раз над телом бедной послушницы. Запах крови окутал священное место, стирая последний след света внутри этих стен. Одри держалась за голову, не в силах даже перекричать зудящий голос внутри. Он продолжал настойчиво и нахально сыпать комментарии в сторону её избранника, когда как глаза девушки застилали слёзы. Она не могла дать ни профессиональной, ни личной оценки тому, что видела, что чувствовала. Её разрывало бессилие перед тем, что она не могла контролировать и чему боялась поддаться. Оценщица спрятала лицо в своих коленях, когда на неё полились брызги крови. Другую монахиню растерзало ещё одно неведомое существо. Тёмная материя кружила над останками праведниц и, опуская на астрейцев глумливые смешки, бросилась прочь сквозь щель церковной двери. — Браво, теперь они начнут плодиться как кролики! — теперь недовольной звучала Фелония. — Чёрт, что с Одри?! Коллеги бросили беспокойные взгляды на девушку, что свернулась и спрятала своё лицо ото всех. Руками она закрывала уши, страшась вновь услышать неприятные речи. Одри не сразу ощутила, как тёплая рука мужчины коснулась её спины. Рядом присели Фелония и Кассиэль, явно коря себя за то, что допустили подобную оплошность со своей стороны. — Ведьмочка, это я, — шептал тихо-тихо уже ласковым голосом Давид. — Мы рядом. Словно снег посыпались хрупкие витражи на прихожан и служителей Зверя. Тьму внутри храма озарил невиданный ранее никем свет, словно солнце спустилось к ним и озарило собой каждого. Все страждущие упали на колени и вознесли свои руки к источнику света. Одри не спешила поднять голову, она едва могла ей пошевелить. — Вы так желали нового мира, что не разглядели, куда он вас привёл, — оглушающий громкий голос раздался у самого потолка церкви. — Вы посмели коснуться тьмы, так пусть оставшиеся дни ваши погрязнут в ней! Белый свет озарил всё пространство, все присутствующие не сразу поняли, что их ждало, потому лишь спустя краткий миг один за одним, вторя друг другу, они прижимали свои обугленные руки к ослеплённым глазам. Оценщица не могла различить источник света, на полу виднелись слабая тень парящего человека, за спиной которого были большие пернатые крылья. Весь храм обдало жаром, стены моментально поедал дикий огонь, в котором, как во сне, стали метаться люди. Крики, мольбы, даже молитвы покаяния — всё смешалось вместе с треском древесины и падающей штукатуркой. Последнее, что увидела своими глазами Одри, — это спустившегося к ней Рафаила, чьи крылья оберегали её с обеих сторон от огня. Она вспомнила. Мозаика, которую так услужливо разобрали и детали которой спрятали, вновь стала выкладываться в верную картину на полотне её сознания. Воспоминания были обрывчатыми, но явный, почти удушающий запах собственной крови в ту ночь не переставал покидать её. К глазам подступали слёзы, лёгкие же хотелось вырвать из груди и наконец усмирить сбившееся дыхание. «Я точно помню, что видела крылья у Рафаила… Помню его окровавленную рубашку… И как Давид вытирал моё тело,» — девушка молча разглядывала лица коллег, пытаясь зацепить суть случившегося. — «Своим глазам я верю, а значит то, что вылезло из этих женщин, то, что говорило со мной, и то, кем может быть Рафаил, реально… Кто же вы все, чёрт возьми, на самом деле?» Одри с опаской поднялась и попыталась спуститься с алтаря на ещё подрагивающих ногах. Нельзя было спешно показывать свои эмоции, она многого ещё не знала, но животный страх, возникший при столкновении с неизведанным, под руку вышагивал с детской боязнью небесных существ, какими пугали её в детстве. Девушка сдержалась, чтобы не издать истеричного смешка. — Одри, — позвала её Фел, — ты как? «Расспрашивать их не имеет смысла,» — она выпрямила спину и придала своему лицу непринуждённый вид. — Если мы с заданием не справились, нам же всё равно придётся возвращаться в агентство, ведь так? — уточнила она, стараясь не поворачиваться к коллегам. — Мы это уладим, можешь не переживать, ведьмочка, — юрист подошел к ней сзади и приобнял за плечо, не подмечая, насколько настороженной и вытянутой струной была её осанка. — С тобой точно всё хорошо? Зрелище было не из приятных, согласен. Одри слышала в голосе нотки заботы, но цинизм, такой не свойственный людям, заглушал всю теплоту в нём. Она вобрала чуть больше воздуха в свои лёгкие. Девушка выстроила в голове чёткие задачи и цели, отступать от которых была не намерена. Внутреннее упорство не позволяло удрать и спрятаться, как бы боязно не было от перспективы вновь услышать претивший ей голос в голове. Невольно она прильнула к мужчине и на краткий миг забылась о том, что творилось на её глазах. Подобно сонной неге действовали успокаивающие поглаживания, что так рознились с тем, как остервенело Давид держал за глотку монахиню. Она заверила лёгкими кивками остальных коллег в том, что о её самочувствии не стоит переживать. Залитая чужой на этот раз кровь, оценщица прошла к машине. Молчание на обратном пути уже настораживало астрейцев и капитана, поскольку девушка всю дорогу смотрела лишь вперёд, не вынимая руки юриста из своей ладони. Тепло его костяшек действовало отрезвляющим эффектом, словно подобное источать мог лишь тот, с кем она могла быть в безопасности.🕷️🕷️🕷️
Одри сидела в кабинете директора агентства, взгляд её всё ещё был расфокусирован, до девушки долетали обрывки отчёта Фелонии и остальных коллег. Она не сомневалась в подлинности своих воспоминаний, что резким рывком двери вошли вновь в её жизнь. Капитан полиции излагала сухие факты, в которых говорилось, что в монахинь вселились нечестивые, что заставляли тех питаться человеческой плотью и насильно утаскивать жертв в яму. Оценщица повторяла про себя сказанное, то походило больше на былину, нежели на часть их расследования. Она хотела бы припираться и отталкивать любое напоминание об отце, изгнать из себя и своего прошлого, но каждый шаг на жизненном пути разворачивал её назад. Лицом к тому, от чего девушка так долго бежала и забывалась. «Неужели отец был прав и…» — Одри не хотела продолжать свою мысль. Когда доклад был окончен и коллеги покинули начальника, она подняла голову и посмотрела на Микаэля. Без лишних слов, лишь с немым вопросов в глазах: «Это правда?» На лице мужчины застыла непроницаемая маска, словно тот с небольшой охотой свыкался с предоставленным ему в пользование, но под тяжестью ответственности принял актуальный расклад. — Полагаю, Одри, сегодняшний день немного прояснил ваши воспоминания, — он поднялся из-за стола и стал неспешно прохаживаться у окон. — Скорее подарил ещё больше вопросов, — она внимательно следила за его походкой, выискивая хоть один признак нервозности. — Я не хочу спрашивать, почему вы мне сразу ничего не рассказывали и почему изначально не поведали всё… —… потому что вы бы не поверили, — слегка приподнятые уголки губ Микаэля демонстрировали, как начальнику важно было понизить градус разговора. — Да, — отрывисто кивнула оценщица. — И тем не менее… То, о чём говорила Фелония, правда? Монахини правда были одержимы демонами? — Мне бы не хотелось, чтобы вы, Одри, узнали, об этом таким образом… — И всё же я узнала, — перебила его девушка. — Возможно, на то и делали расчёт Сомнус и Фурий. Удивительно, что их сейчас нет в агентстве. Они были бы крайне довольны моей реакцией. — Вы ещё многого не знаете, чтобы как-либо реагировать… — мужчина был собран, при всём имеющемся сострадании к подчинённой, он не мог позволить себе и дальше лимонничать. В противном случае, это скажется в будущем на всех, включая её саму. — Так расскажите мне, Микаэль! — она отпрянула от кресла, в котором сидела всё это время и приблизилась к рабочему столу. — Пусть это походит на бредни сумасшедшего, но я чувствую, что жить в неведении для меня будет куда мучительнее, чем оказаться посвященной во всё это. Директор «Астреи» впервые посмотрел на девушку с уточнением во взгляде. Внутри него конфликтовали долг службы, обязывающий действовать на благо мироздания, не скупясь ни на какие средства, и проснувшееся, совсем чуждое его собратьям и Отцу, милосердие. Он жил всё своё время со знаниями, которые не были и вовсе тайной, смотрел свысока на существ, чьи молитвы и вера должны были питать его, а теперь мужчина испытывал некую тень стыда за то, что так недооценивал все годы и столетия человеческий род. Ведь есть куда более сильные, пусть и вовсе незащищённые представители среди людей. — Мы не просто детективное агентство «Астрея», нашей миссией является далеко не разгадка земных тайн, — начал издалека Микаэль. — Все мы сосланы нашим Отцом сюда, дабы предотвратить пришествие Зверя. Он долгое время дремал, но, по всей видимости, его современные последователи среди людей приблизили появление… — Подождите, — Одри вслушивалась внимательно в слова начальника. — Зверь – это не какой-то маньяк или организатор секты, это что-то вроде… — она запнулась, подбирая подходящее слово, — … дьявола? Микаэль неоднозначно кивнул, поскольку сам дать точного определения природе возникновения их общего врага не мог. — А ваш Отец – это Бог, ведь так? — она сама не верила, что произносила это вслух. — И ангелы, и демоны существуют на самом деле? — Всё так. Одри позволяла себе дерзость перебивать мужчину, поскольку догадки одна за одной переплетались с обрывками фраз, что ей доводилось слышать ранее от коллег. Многое вставало на свои места, от чего ей было как раз не по себе. — Если Рафаил – ангел, кто же все остальные? — спросила почти растеряно оценщица. — Я являюсь архангелом, до определённого момента возглавлял армию Элохима, нашего Отца, — столь краткая сводка мрачной тенью легла на лицо мужчины. — Рафаил же не просто ангел, он наследник Элохима, его прямой второй сын. Фелония и Кассиэль являются демонами… — Элохим – так зовут Бога? Разве у бога может быть имя? — Одри не стеснялась своих вопросов, пусть и детских, и весьма посредственных. Она с жадной любознательностью впитывала каждое слово, не задумываясь о том, как отнеслась бы к изложенному год назад. — У всего есть имя, даже у Зверя, и чем раньше мы узнаем, как его зовут, тем быстрее сможем положить конец бесчинствам. Оценщица мысленно примерила новые «должности» на коллег и перед ней возник образ дорогого сердцу мужчины, чьи кудри так мягко ласкали её пальцы в момент неги объятий. Странное чувство охватило её изнутри, сдавливая грудь. Губы сами произнесли: — Давид, выходит, тоже демон? — Что же до него, — начальник проигнорировал явное беспокойство в глазах девушки, — он – сын Соломона, царя Тьмы и сооснователя мироздания. Понимаете, Одри, — Микаэль вышел из-за стола и подошел чуть ближе к ней, — наш общий мир, включая людской, устроен несколько сложнее, чем могут себе представить смертные. — Если мир создали два бога, почему же мы молимся лишь одному? — этот вопрос был адресован ей самой, но, соскользнув с уст, задел и собеседника. — Соломон совершил грязное преступление, воспользовавшись властью, за это он и поплатился. Как прямого и единственного наследника Давида ожидает престол в Аду, где он обязан будет выполнять обязанности Сатаны. Как только со Зверем будет покончено, его заберут и отдадут бразды правления. — Кто же тогда заправляет сейчас Адом? — ей было не привычно в будничном разговоре произносить подобные слова. — Старший сын Элохима, брат Рафаила, — Микаэль бросил беглый взгляд в сторону сада за окном. — Вам многое предстоит узнать, но для начала этого будет достаточно. — Почему я так важна Зверю? Он хочет воспользоваться моей душой? — Одри не намеревалась отпускать последнюю ниточку правды. — Это всё из-за ритуала, который начал мой отец? — Зверю обещано было ваше тело, — он опустил взгляд, впервые не желая разделять с кем-либо свои страшные догадки. — Пока остальные не знают, но смею предположить, что вы должны были послужить сосудом для него. И первоначальный ритуал связал вас, но не настолько, чтобы он мог завладеть всецело вашим разумом. Повторный ритуал послужил катализатором, не берусь утверждать, но, возможно… Одри ощутила, как дышать вновь стало трудно, будто лёгкие иссыхали с каждой секундой. Перед глазами мелькали образы из кошмара, что уже больше напоминали обрывки чужих воспоминаний. В глазах не было влаги, но она очень жалела, что не могла закрыть их солёной пеленой, лишь бы не видеть столь серьёзного лица собеседника. — … Зверь уже внутри меня. Руки сами удержались за край стола, не позволяя ей упасть. Скептицизм в ней уповал на то, что всё сказанное окажется шуткой и вымыслом, дабы придать ей немного бодрости. Но перед глазами возникали разорванные тела монахинь, из которых вырывались чёрные, как сама копоть, материи. Кровь бедных женщин омывала полы уже заброшенного и покинутого храма. Знак зверя, так явно напоминавший паука, вплетался в её волосы, пропитывал ранами её кожу, не давая затягиваться рубцам. Живот резко обдала жгучая боль. Внутренности сжимались от пламени пореза, что шёл поперёк округлого тела. «Как же мало он знает, хорошая моя. Все эти ангелочки любят умничать на радость своего папочки,» — посторонний голос вновь проник в её голову. — «Но ничего, я покажу тебе всё до и всё после!» — Прочь из моей головы! — выкрикнула она, сжимая волосы у своих висков. Начальник, что опустился рядом с ней, когда та упала на пол, осторожно приподнял её лицо за подбородок и вгляделся в глаза. Оценщица не знала, что тот сделал, но боль прошла, оставляя после себя неприятное покалывание. — Мы обязательно разберёмся с этим, Одри, а пока, — он помог ей подняться. — Отправляйтесь отдыхать. Мне и не представить, что вы сейчас думаете и чувствуете, но постарайтесь расслабиться. «Я жила всё это время под одной крышей с ангелами и демонами, конечно, я расслаблюсь в один миг,» — от истерики её сдерживала сонливость и жажда, которую оценщица направилась утолять на кухню. Пока она наливала себе воду, в голове вновь проносили образы из страшного сна. Мужчина подле Давида действительно был Соломоном, о котором говорил ранее начальник, что же до него самого, то теперь крылья за спиной каждого из астрейцев не вызывали сомнений. Просить их спешно расправить в качестве доказательства Одри посчитала бестактным, хоть в рамках её обстоятельств чувство такта должно было занимать последнее место. «Что же такого совершил отец Давида, что там ополчились не только на него, но и на его сына?» — девушка всё реже старалась думать, что теперь её сердце льнуло далеко не к человеческому существу. — «Меняет ли это мои чувства к нему? Ведь всё, о чём мы говорили, чем делились… Если даже демоны работают бок о бок с ангелами, значит опасаться нужно как раз Зверя, а не их… Но что если опасность уже внутри меня?» Девушка нашла на одной из полок коробочку с чаем, который служил неплохим успокоительным средством. Заварив его, она вглядывалась, как в прозрачном чайнике вода постепенно приобретала янтарный цвет. На дно посудины неспешно опускались сушенные лепестки да мелкие бутоны цветков. Даже когда в ней всё дребезжало от подступающих изменений, некоторые из них уже охватили её разум и тело, редкие вещи во внешнем мире оставались непоколебимы. Чай заваривался по той же технологии, что и утром, и несколько дней ранее. Он оставался неизменным. Одри очень завидовала крошечным чаинкам, что пробегали вместе с жидкостью по носику чайника. Своих изменений она не рвалась избежать. Она стремилась их принять, но, каждый раз сталкиваясь с новыми, желала убежать без оглядки назад. «Если я буду разрывать себя изнутри, этот голос только и будет, что потешаться надо мной. Что же будет, когда Сомнус и Фурий прознают, что я слышу голос Зверя у себя в голове, вот это куда страшнее…» — ноги её привели в сад, где в первые дни она намеревалась найти своё место силы. — «Эти двое не из тех, кто питает большую любовь к людям…» У безмолвной статуи Астреи оценщица ожидала увидеть если не Кассиэля, то хотя бы спасённого ими волка, что давно затерялся среди садовых деревьев и предпочитал оставаться в тени. Выйдя на тропинку, что вела прямо к каменной скамье, она заметила черноволосого юношу, который сидел на земле прямо у ног застывшей девы. Пальцы сильнее сжали чашку с горячим напитком. В чертах скульптуры тонкой работы она смутно припоминала знакомые черты, что навеял ей всё тот же сон. Рафаил удерживал девушку на своих руках и раздирал собственное горло от рыданий. Его взгляд навсегда опечалился, когда веки возлюбленной опустились в беспробудном сне. — Привет, — тихо поздоровалась с ним Одри, — не помешаю? Юноша поднял голову на гостью поникшего сада и лишь кротко кивнул, не в его характере было отказывать кому-либо. Он боязно глянул на девушку, страшась увидеть в её выражении лица отстранённость или испуг. На руках своих он всё ещё ощущал кровь смертной, что вторым слоем ложилась на кровь той, которую сердце не хотело отпускать многие столетия. — Как ты? — спросила она первой. — На самом деле, это мне стоит спрашивать тебя, — он виновато опустил взгляд. — Чувствую, Микаэль всё рассказал тебе. — Я бы не назвала это «всем», — девушка невольно усмехнулась. — Я видела один сон… — она подошла чуть ближе и присела на край скамейки, — … и в нём я видела тебя, — Одри не отрывала взгляда от юноши, — и её, — осторожно подняла взор на Астрею, — ещё там был Кассиэль. Его я не решаюсь спросить, но если я правильно поняла, — она вновь посмотрела на брюнета, — тебе всё ещё больно. Рафаил покручивал тонкое серебряное колечко на большом пальце. Оценщица не сомневалась, что оно служило не только напоминанием, но и успокоением. Точно так же она сейчас держалась за тонкую чашку, в которой остывал травяной сборник её спасения. — Она была очень доброй, — тихо произнёс он. — Любила людей больше, чем кого-либо. Такими их создал вначале Соломон, — грусть не покидала его голос, — ведь каждый демон брал своё начало от человека и продолжал его путь, но уже в другом мире. Она не отпускала людей, её тянуло к ним и любовь ко всему мирскому в ней святила ярче любого солнца. Отец создал меня на замену моему брату, в котором быстро разочаровался, — он зажмурил глаза, словно каждое слово переносило его в час раковых воспоминаний. — Ангелам не положено любить, мы были сотканы не из чувств, а из долга. Но в ней было так много любви, что я не смог прикоснуться к ней даже издалека. Зачем мне было солнце, когда меня грела она? Девушка отставила чашку и, соскользнув с края скамьи, опустилась на землю возле коллеги. Она всем нутром чувствовала, как долго юноша хранил в себе эту боль утраты, отчаявшись выдернуть её из груди с корнями. — Что произошло? — осторожно спросила оценщица, понимая, что ему сейчас нужно было поведать всю историю своей любимой. — Люди из города, откуда она была родом, ещё будучи человеком, обезумели. Тут не обошлось без помощи царя Тьмы. Я не могу винить его или Давида в случившемся, безумство – вовсе не порок, это болезнь, — Рафаил приоткрыл глаза и боковым зрением девушка могла заметить, как подрагивали его густые ресницы. — Люди стали порочными, они придали сомнению веру, за что Отец их покарал. Это было страшное наказание и в первую очередь для неё, ведь она наблюдала падение всего того, что любила. Она взывала к помощи, молила о пощаде, но Отец наш крайне суров. Всегда таким был. — Он наказал Астрею за любовь к людям, потому что вы не должны испытывать подобного, ведь так? — Ангелы – да, демоны же… Я и не вспомню, когда всё было иначе. Сейчас демоны не отличаются ничем от того, какими их рисуют в вашем мире. Она была совсем другой. И я верю, что до сих пор есть подобные ей, но они страшатся пойти против писанной природы, — юноша прижался затылком к ногам статуи. — Отец наказал людей в назидание ей, а проигнорировав её мольбы, наказал и меня за мои чувства к ней. По большей части это я виноват, если бы я отказался от своих чувств, сердце Астреи продолжило биться в её груди. Одри помнила историю некогда существовавшей богини, что вырвала себе сердце за людские страдания. Подобное рассказывал ей и Кассиэль, чьё опечаленное лицо она также видела во сне. И всё же слышать имя, соскальзывающее с уст юноши, было непривычно. Он словно не считал себя достойным произносить его, продолжая винить себя в погибели любимой. «Если люди некоего города обезумели из-за деяний Соломона, то и он должен был понести наказание… Кажется, именно тогда вся жизнь Давида перевернулась вверх дном, когда счастье и благополучие сошло с его земель,» — Одри позволила юноше остаться в тишине со своими думами. — «По его рассказам и упоминанию Рафаила ад и сами демоны представляли из себя нечто вовсе иное… И если создателей было двое, почему бразды правления за всё сущее взял на себя лишь один? И кто же этот таинственный старший брат Рафаила…» — Вижу, у тебя скопилось много вопросов, — на губах ангела дрогнула улыбка. — Микаэль правильно поступил, что не стал просвещать тебя во всё. Это не просто принять, особенно… — … такой смертной, как я, — она ответила понимающей улыбкой. — Мне всё ещё кажется, что большая часть произошедшего – лишь сон. Но я всё больше боюсь анализировать свои чувства, искать им объяснения, потому что вновь и вновь буду стремиться их заглушить. И в тоже время я осознаю, что сейчас далеко не подходящее время убегать в себя, жалеть, теряться, потому что если Зверь действительно настолько опасен, раз сам Бог велел вам остановить его, то я не имею права прятаться под одеялом. — Сейчас действительно уже поздно, Одри, — Рафаил взглянул на небо, что уже успело затянуться ночными красками. — Мир не рухнет, если ты дашь себе отдохнуть одну ночь. Мы позаботимся о его сохранности. Оценщица не могла скрыть искреннего смеха. Слышать шутливые высказывания от такого поникшего и подавленного юноши было отрадой для ушей и глаз. Одри было крайне жаль, что она не застала Астрею, что та не дожила до сегодняшних дней. Тонкая женская чуйка подсказывала, что здесь не обошлось без безответной любви, но ласка, с какой отзывался он о возлюбленной, вселяло веру лишь в самые светлые и чистые помыслы. — Только если ты тоже возьмёшь себе выходной хотя бы на несколько часов, — не переставая улыбаться, оценщица протянула ему руку, помогая подняться с земли. Чай в её другой руке успел остыть, потому она не предпринимала попыток приготовить свежую порцию. Они попрощались на втором этаже меж спален, и, войдя уже в свою, Одри вдохнула чуть больше воздуха грудью, намереваясь этой ночью встретиться со всеми кошмарами лицом к лицу. Бремя грехов отца твоего спало. Кровью твоей я умылся сполна, Час пробьёт вскоре и сквозь тени и сумрак восстану я, дабы воздать всем сполна.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!