ch.17 — châteauneuf-du-pape
3 июня 2026, 20:29Лучше немногое с правдою, нежели множество прибытков с неправдою.
Притчи Соломона, стих 16:8
Прерывистое дыхание проскальзывало сквозь её пальцы, что сжимали плотно рот беглянки. Девушка не задавалась вопросом, откуда в ней появилась такая сила, откуда в её плоти возникла остервенелая жажда крови, — Одри рвалась утолить сей голод, вобрать всё то, что некогда пытались выкрасть из неё. Рыжая копна волос без оглядки неслась впереди неё, страшась столкнуться лицом к лицу с преследовательницей. Оценщица лениво ступала за ней, заведомо предвкушая аромат загнанной жертвы. Сколько бы дорог не было впереди, сколько оврагов бы не перепрыгнула Рут, она всё равно настигнет её. Дождётся, когда ноги сами предадут бывшую подругу, зацепятся о кривой корень, и за падением последует уже её возмездие. Если ранее мелкие камни больно впивались своей остротой в ступни, то сейчас Одри нарочно вдавливала носок да пятку к земле, дабы каждая частница смогла впитать её след. Открытые раны не доставляли дискомфорт, напротив, тянущее покалывание наполняло тело живостью, какую ей ещё прежде не доводилось испытывать. Взгляд с горящим голодом наблюдал, как девушка впереди, едва дыша, перебирала истощенные ноги. Всего один шаг и капкан захлопнется. — Прошу, Одри, не надо! — почти скулящим, дрожащим от одного только нахождения рядом с оценщицей голосом пролепетала девушка. Она лежала посреди дороги, на которую в кромешную тьму не выезжали даже отчаянные ездоки. Волосы Рут спутались, напитавшись потом и грязью, — тонкие локоны обрамляли её лицо, подчеркивая хрупкость бледных черт. Одри глядела без жалости и без напускной ненависти, какая могла бы подорвать к спешному исходу событий, ей хотелось упиться каждым моментом. Присев рядом, она мимолётным жестом обвела скулы подруги, задержалась на подбородке, который не выпускала из рук ещё долго. Ей нужно было видеть, как страх пропитывает каждую клеточку организма, как сменятся не только запах, но и вкус её жертвы. Эту специю она готовила долго, высушивала внутри и изворачивалась таким образом, чтобы ни одно событие в жизни не смогло опрокинуть драгоценную баночку с пряностями. Одри не видела в девушке лишь сгусток энергии, что мог бы напитать её, — перед глазами оценщицы предстало полотно, какое должно исписать на свой манер так, дабы то сравнимо было с самыми ценными произведениями искусства. В смерти она чувствовала закономерность, а посему данный порядок хотелось ещё более облагородить, выкорчевать изъяны и придать тот самый благородный окрас, какой прекрасно ложился не только на полотно в раме, но и на блюдо трапезы. — Прости меня, пожалуйста, — голос девушки дрожал, она захлёбывалась в слезах после каждого ледяного прикосновения. — Я знаю, что сотворила, но ты всегда была для меня подругой… Я любила тебя, но и верить в Него не могла перестать… «Как сладко поёт лиса!» — внутренний голос ощущался ниже, он сидел глубоко у основания гортани. Губ Одри коснулась задорная ухмылка, ей не за чем было прерывать исповедь той, кто так отчаянно пыталась избежать лап смерти. Она поправила спавшую лямку грязной сорочки на плече девушки, покидая свою ладонь у самого горла. Трепет плоти был осязаем на всех уровнях, подобное же зрелище сладкой негой разливалось по её нутру. Рут боялась её, сожалела и была готова на всё — она буквально вверяла свою жизнь ей в руки, когда как Одри требовалась лишь смерть. — Расскажи, как именно ты сожалеешь, — большой палец проходился вдоль тонкой шеи, заставляя Рут подобрать дыхание. — Расскажи, что чувствовала, когда подталкивала меня на смерть в каждом своём звонке, — она надавила чуть сильнее, нащупав область гортани, и упивалась тем, как спешно глаза девушки округлялись и наполнялись тревожным румянцем. — Расскажи, как сильно ты меня любила, когда вела на закланье. Прерывистое дыхание проскальзывало сквозь её пальцы, что сжимали плотно рот беглянки. Девушка не задавалась вопросом, откуда в ней появилась такая сила, откуда в её плоти возникла остервенелая жажда крови, — Одри рвалась утолить сей голод, вобрать всё то, что некогда пытались выкрасть из неё. Одной рукой она сжимала горло, перекрывая кислород, а другой препятствовала хоть малейшему крику о помощи. Ей не просто нравилось, в какой агонии боли терзалось тело девушки, — она впитывала каждую мелкую дрожь, потому что справедливость ещё никогда не ощущалась столь сладко как на своих руках. Одри была судьёй и палачом, когда вдавливала в асфальт трепыхающееся тело. Внутри расплывался согласный рокот, словно каждому движению вторили одобряющие кивки. Она всё делала верно, ведь на то была её воля. Впервые не из спасения других, не из заботы или жалости к остальным, но из собственного возмездия. Костяшки на пальцах стали затекать, когда на коже шеи девушки проступили багряные подтёки. Поздняя листва скрасила бледную, некогда румяную, как запомнила в студенчестве Одри, кожу, готовя её к новым, более холодным цветам. — Одри… — тихо, почти на последнем вздохе прохрипела Рут, — … ты же не такая как они, ты не сделаешь мне больно… Девушка отстранилась, не убирая рук от лица рыжеволосой. Взгляд её судорожно забегал по ослабевшему телу подруги, что едва могла дотянуться своими стертыми в кровь пальцами. Оценщица уловила неприятный укол в области груди, будто внутри всё нарочно поддевали изъеденной ржавчиной булавкой, каждое слово тактически точно попадало по её сердобольному нутру. От призрака жалости ей становилось тошно, это чувство вызывало в ней неприязнь, которая рождается в момент проникновения чужеродного. Она не хотела жалеть Рут, не хотела верить её раскаянию и отпускать свой шанс на отмщение тоже не желала. То была её кровь, обещанная и дóлжная ей. — Так значит мне причинять боль можно? — почти что не своим рыком выплюнула в лицо рассвирепевшая Одри. — Где твои молитвы, где твой новый хвалёный Бог? — она притянула к себе девушку, дабы лицо той оказалось прямо у кончика её носа. — Здесь и сейчас нет других богов кроме меня. Всего несколько ударов, степенно превращающихся в ритм марширующих барабанов, и трепет в руках оценщицы испарился. Дыхание более не рвалось из плена рук, а лиственные глаза не стремились разглядеть то немногое, что успели запомнить в лице напротив. Одри продолжала бить бездыханной головой о землю, заглушая подступающий смех. То ли он исходил из груди, то ли охватил её разум, но девушка никак не могла заставить себя погрузиться в тишину. Лицо былой подруги уже едва походило на человеческое, а алый сок оставлял липкий след на ладонях. Одри не спешила подыматься, ведь наслаждение приходило в моменте, какой урвать — то ещё искусство. Прикрыв глаза, она испытала долгожданное чувство завершенности. Последний штрих, который так давно искала, сошел с её кисти и лёг закатом поверх напущенной темени. Девушка резко оторвала от лица ладони, какими ранее тщательно умывалась. В носу всё ещё стоял явный запах крови, а меж пальцев бродили следы румяных дорожек. Прискорбное чувство дежавю охватило её, заставляя усомниться в сущности своего сновидения. Одри не помнила, как проснулась и как оказалась в ванной комнате. Она держалась дрожащими руками по обе стороны раковины, страшась заглянуть в зеркало. Но не из неприязни к физиологическим изменениям, способным найти своё отражение на её лице, а из животного, загнанного страха встретить ту, кем она боялась стать и в кого она превратилась. Прислушавшись к своему сердцебиению и усмирив частоту дыхания, девушка урвала осознание, что увиденное пусть и вселяло в неё ужас, но не оставляло жалости. Одри не мирилась со своей жестокой стороной, какую пробуждал в ней Баал, но вместе с тем она никак не могла позволить себе отпустить всю ту боль, какую ей однажды причинили. Годы практики, убеждений и самоанализа привели к тому, что единственное, с чем не может расстаться квалифицированный психотерапевт, — это её собственная боль. Она тяжелая, объемная и едва ли можно сдвинуть её с места, от такой отказаться было просто невозможно. Игнорирование болезненного опыта привело её сюда. Когда как благо во имя себя корило и поддевало совесть. «Мне же вовсе не хочется переживать сейчас за неё… Я даже толком и не вспоминала о ней. Я давно отреклась от неё, так почему её предательство так режет меня изнутри? Почему скорбеть по ней правильно, даже когда вовсе не хочется?» — взглядом она следовала за каждой сбегающей к водостоку капелькой, отсчитывая новый ритм внутри груди. Порядок и негласные правила заверяли о правильности всех сожалений, когда как родное чутьё только чуралось подобной игре масок. Сейчас ей было всё равно, гладкий штиль пролегал на сердце, которому мог позавидовать любой капитан в море. И вселяло сомнение это изменение не по своей сути, а по причине своего рождения: была на то её воля или руку приложил к этому Зверь? Одри оберегала собственные чувства после инородного вторжения, что так ловко втаптывал её душу на задворки тела. Если ей и суждено ненавидеть или испытывать злобу, девушка желала, чтобы они сходили с её рук и ничьих более. Методично управившись с утренними приготовлениями, оценщица вернулась в спальню. На тумбочке покоился раскрытый дорожный блокнот, где по приезде в агентство Одри сделала пометку о необходимости связаться с Эбигейл и Мейсоном. События прошедших дней оставляли на коже неприятный зуд, что проскальзывал юрко сквозь затянувшиеся раны. Связующей с реальностью ниточкой оставались те, кому девушка всё ещё могла помочь и кто нуждался в ней. «Хочется верить, что случись со мной что-то, Малек присмотрел бы за ребятами,» — Одри старалась тешить себя мыслью, что самое сложное позади, но под ложечкой не просто сосало, а подсказывало — неотвратимое только впереди. Разговор с подопечными смог бы унять её дезориентацию и успокоить ворох мыслей, который каждый день преследовал её и не оставлял наедине. Оценщица понимала, насколько эгоистично пользоваться покровительственным положением в целях самолечения, но именно сейчас, как никогда ранее, она решалась ступать своим шагом, не оглядываясь на своды правил и этикет. Увы, но далеко не каждое научное пособие может гарантировать полноценное исцеление души, а именно этому некогда Одри Дюваль и посвятила свою жизнь. Она зацепилась за обведённый номер отделения, в котором проходили реабилитацию подростки. Поскольку личные телефоны было запрещено иметь при себе в подобных местах, на первое время больница предлагала поддерживать связь с больными через дежурный телефон. Девушка отсчитывала гудки, вторя им нервным топотом по ковру. На часах ещё было раннее утро, а значит на коллективные занятия и индивидуальные процедуры их не отвели. На том конце вскоре взяли трубку и Одри несколько приосанилась, интуитивно поднимая свой дух, словно в комнату как раз должны были войти дети. — Добрый день, — отозвалась на приветствие медсестры оценщица, — я бы хотела поговорить с Эбигейл Хоббс и Мейсоном Гриффитом, я их опекун. Она ожидала встретить паузу, среди которой расслышит просьбу медсестры позвать пациентов, но девушка уклончиво отмолчалась и лишь следом не спеша произнесла: — Они сейчас на осмотре у врача. — Могу я сегодня к ним заехать… — К сожалению, но нет, — резко оборвала её медсестра уставшим тоном. — Их лечащий врач корректирует лечение, необходимо пройти обследования, потому сегодня и в ближайшие дни не стоит тревожит мисс Хоббс и мистера Гриффита. Одри не спешила прощаться, пыталась вспомнить, подписывала ли она соглашение на предварительную смену лечения своих подопечных. В воспоминаниях на этот счёт был один сплошной белёсый пробел. Решив не завязывать спор и не тревожить рядовую сотрудницу, оценщица попрощалась и поблагодарила за информацию. «Надо будет встретиться с Малеком и посоветоваться, как быть,» — отложив телефон, она поправила волосы у зеркала и выскользнула на первый этаж навстречу обитателям поместья. Пустоту кухни скрашивало одиночество Давида, который был погружен в свои мысли настолько, что шаги девушки не сразу позволили ему опомниться. Одри не касалась вновь болезненной для них обоих темы, чей главный герой прочно связал их судьбы на собственную потеху. Раны после Парижа затягивались, рубцевались и покидали на теле лишь розоватый неровный след, когда как вся душа была уже пропитана грязными отпечатками. В них были сомнения, водящие из стороны в сторону голову, тревога, которая так и норовила взобраться вверх по горлу и заполнить собой дыхательные пути, был и страх за то единственное, любимое, что теплом продолжало отдаваться в груди. Сколько бы не было стойкости или силы в венах, когда меч оказывался над головой самого дорогого, дыхание замирало и падало коленями пред палачом. Девушка так и не разглядела оставленные шрамы на теле демона, хоть забота переплеталась с явным любопытством. Она осторожно коснулась его предплечья, уведомляя о своём присутствии. Рядом с ним оценщица ощущала, что её борьба не идёт в одиночку, а перерастает в нечто общее, способное подарить надежду на будущее. Мужчина невесомо огладил её костяшки и преподнёс к своим губам, одарив утренним теплом первее всякой чашки чая. — Доброго утра, ведьмочка, — привычный бархат скользнул по её коже, спускаясь вдоль запястья. — Я хотел проведать тебя ночью, но твоя комната была заперта. Посчитал, что ломиться к даме, даже к своей, будет верхом невоспитанности. «Я и забыла, что запирала её,» — девушка смахнула пыль сомнения со своего плеча и припала к щеке любимого коротким поцелуем. — Ни один повар Мишлен так не скрашивал мой завтрак как ты, — его губы расплылись в довольной улыбке. — Какие планы на ближайшие дни? Я что-то не заметила остальных… — девушка продолжила прислушиваться к звукам, но дом не подавал признаков иного присутствия. — О работе можешь пока не думать, — пресёк её запал юрист. — Мы не можем быть уверены, когда Баал проявит себя вновь, — Давид крепче сжал её руку, не спуская переполненного беспокойством взгляда. — Я обязательно придумаю вариант, как мы сможем избежать… — … моей смерти, — продолжила за него Одри. Внутри будто всё помрачнело, отчего рука сама напросилась вырваться из нежных объятий. — Почему ты боишься позволить мне бороться за мою жизнь? Девушке разительные изменения внутри теперь не просто не нравились, она не знала, как относиться к ним. Покинув Нотр-Дам в новом пожарище, её суть словно разделилась на две части, две ипостаси и вторая, новая, выплывшая из глубин кровавых вод, хотела не просто жить, а жаждала возмездия за каждый недобрый помысел в свою сторону. Оценщица выдохнула, присев напротив демона по другую сторону обеденного стола. — Если я не буду занята делом, я сойду с ума раньше, чем Баал вообще протрёт глаза. И дело не в бесполезности, а в ожидании фатального исхода… Мне порой кажется, что ещё немного и я действительно свыкнусь с тем, во что меня превратил Зверь. Я перестану разделять свои чувства и своё восприятие, я забуду о том, что мне не нравилось и что я порицала, потому что сейчас это начнёт мне доставлять удовольствие, — она говорила почти что бегом. Голос не дрожал, но вот-вот готовился надорваться. — Тише-тише, — успокаивающими жестами стал её окутывать мужчина, снизив свой же голос до шепота. — Я действительно спешу каждый раз, когда дело касается твоего спасения… Ты для меня значишь не просто многое, ты для меня и есть всё, — слова его стекали медленно, словно Давид сам подбирал каждое и спотыкался о собственный язык. — Я готов потерять всё, но только не моё всё. Речи его отдавались смутной отрадой, которая своим мёдом пыталась сокрыть горечь, переполняющую оценщицу. Она заверяла себя, что всё должно раскрываться постепенно, не следует с головой окунаться в каждый прорубь, но липкий страх потерять хотя бы одного из дорогих сердцу не покидал её. Вкупе с пугающей новизной некоторых ощущений Одри разрывалась на части, подмечая, как вся её душа день за днём расходилась по швам. Её тревожило слишком многое, чтобы отбросить легко и забыться, приняв мироздание таким, каким оно было скрыто от глаз смертных. Девушка позволила себе выдавить улыбку и вновь потянуться к демону: — Я люблю тебя, — произносила она не из предосторожности, что более не будет возможности сказать, а из желания ответить столь же ярко и пылко, даже когда всё внутри медленно начинало тлеть. Изменения, которые сильнее давили на её совесть и былую природу, могли коснуться и чувств. Извратить их или вовсе использовать любимого в неблагоприятных целях. Даже одна допущенная подобная мысль скручивала Одри живот, проходилась вдоль шрама и отдавала тошнотой. Она хотела любить его неподдельно, собственно и только так, как угодно будет ей самой. Без лишних глаз, возгласов и дум — и быть лишенной этой возможности уже вселяло в неё ужас. — Порой мне кажется, что слух мне был дарован только за тем, чтобы услышать в будущем твой голос, — Давид ответил ей широкой улыбкой, что острыми уголками очертила ямочки на его щеках. — А руки – для того, чтобы даровать удовольствие… Но замест телесным нежностям он отдал себя приготовлению завтрака, вызвав тем самым искренний смешок у девушки. Решив не отвлекать шеф-повара, Одри обратила своё внимание на монитор небольшого телевизора, где как раз вёлся новостной репортаж. «…тело было обнаружено утром, приблизительно в полседьмого. Проезжавший мимо фермер обратил внимание на лежавшую без сознания девушку. Подойдя к ней, он убедился, что та не подавала признаков жизни, а изуродованное лицо не оставило никаких сомнений, что жертва была уже мертва. На данный момент полиция ищет улики и опрашивает жителей местных районов, которые могли бы заметить нечто подозрительное. Эта часть трассы считается глухим местом и в ночное время сюда редко кто заворачивает, потому нет никаких сомнений, что нападение было преднамеренным,» — журналистка бодро вещала, пока на фоне судмедэксперты изучали следы крови на асфальте и очерчивали мелом укрытое белой простынёй тело. У Одри перехватило дыхание, ведь транслируемые виды были точной копией того, что она видела во сне. Утренние галлюцинации, навевающие запах крови, не казались теперь выдумкой воображения — крики Рут отражались от стен, её слёзы омывали костяшки, пока кровь пропитывала кожу. Девушка застыла, едва улавливая дальнейшие слова репортёрши. «…если вы обладаете сведениями, которые помогут опознать личность убитой, телефоны для связи вы увидите на экране,» — во сне, что так явно вырисовывался в воспоминание, у подруги её не осталось лица. Одри запомнила, как собственные руки из плоти, крови и костей создали глинистую кашу, которая отзывалась на каждый удар очередным липким вздохом. Девушка лениво повернула голову, когда перед ней поставили тарелку с английским завтраком. Томатный соус в бобах растекался по кайме блюда, напоминая собой лужу под головой Рут, а стоило острым зубчиком вилки потревожить желток, тот расплывался, подражая содержимому человеческой черепной коробки. Некогда зудящая в горле тошнота от наплыва неизведанного и инородного подхватила её естество, и Одри только смогла добежать до раковины. Спазмы внутри выворачивали пустой желудок, подзывая за собой остальные органы. Давид никак не комментировал состояние девушки, спешно подбежал и помог ей справиться с краном. Пока у неё дрожали руки, он бережно отер её лицо и налил стакан холодной воды. Она старалась вспомнить все азы дыхательной гимнастики, которые выручали её в такие моменты много раз, но кровь Рут впиталась в кожу рук и не хотела сходить, все мысли заглушали предсмертные мольбы подруги. Ещё немного и стакан полетел бы на пол, но мужчина тактично подхватил его, позволяя оценщице приземлиться на пол. — Чем я могу помочь? — он оглядывал её вновь на признаки физического увечья, не отнимая ладони от влажной щеки. И она ценила, что Давид не рвался спросить, всё ли у неё хорошо, ведь за последнее время мало что подпадало под это понятие. Одри сделала глубокий вдох, дабы завести спокойно разговор, но где-то под рёбрами надорвалась последняя нить, способная держать весь каркас. Фасад пал и она вместе с ним, бросаясь со слезами на грудь мужчины. — Я такое чудовище, — хрипела бессвязно девушка, — я убила её… Горячая ладонь приглаживала волосы на затылке, игнорируя накатывающую истерику. Давид не задавал вопросов, но пытался, насколько позволяла ему собственная природа, разделить и эту боль с ведьмочкой. Ни одного лишнего слова, ни хвалёного утешения, дабы сгладить углы, — только присутствие подле неё и раскрытое сердце. Образы же предательски проскальзывали сквозь прикрытые веки, дразня не без того уязвимую душу девушки. Пальцы её держались за ворот рубашки так, словно вот-вот под ногами уйдёт вся земля. Мысленно она хотела провалиться в самое пекло, лишь бы не испытывать всепоглощающе чувство разложения. — Я рядом, — шептал, едва касаясь губами её уха, мужчина. — Что бы не произошло, я рядом. — И я ведь даже не сожалею о её смерти, — девушка не слушала его, — мне жаль себя… — Это мог быть дурной сон, ведьмочка, — Давид боялся отстраниться преждевременно и заглянуть в глаза, которые из-за солёной поволоки не увидели бы и капли добра в его речах. — Зверь может манипулировать твоим сознанием, использовать реальность против тебя… — Я помню её кровь на своих руках, Давид! Я помню это чувство, когда не важно, чья кровь, главное, что она есть, — воздух в лёгких проделывал один кульбит за другим, сплетая дыхание в тугой узел и предотвратив всякие попытки на дальнейшие объяснения. «Сделали ли это со мной или я сама подвела себя к грани?… Как я могу оспаривать ценность своей жизни, когда с лёгкостью отняла её у другого человека?» — воспоминания навеяли случай, когда она чуть голыми руками не убила маленького Мейсона. — «Видимо, во мне то было всегда… Толку в этой борьбе за жизнь?» Губы более не находили слов, она была не в силах и прошептать одно единственное имя, которое служило опорой для неё. Собственная способность к разрушению, предрасположенность к безнаказанности, что усладой растекалась до кончиков пальцев, и приятное тепло величия, распластавшегося вдоль затравленной души, — всё это снедало её. Одри не чувствовала себя собой, всё осязаемое и вкушаемое впредь подвергалось сомнению, ведь каждая крупица сего мира отражалась в совершенно ином свете на поверхности её радужки. Мёд власти, каким пропитал её Баал, ощущался и сладко, и в тоже время до безобразного горько, почти гнилью ложилась она на нёбо девушки. Каждый шаг, способствующий уверенности в выбранном пути, обрывался и вынуждено возвращался назад. Потому что дорога, по которой вышагивала оценщица, состояла из одних зыбучих песков. А она, в силу ослепленности верой в помощь другим, не находила в себе того стержня, чтобы выбраться самой. Ведь выбраться иногда означало принятие всей боли, которую причиняли и которую она могла причинить другим. Одри застыла в объятиях демона, не решаясь вывернуть всю душу. В этот самый момент она чувствовала, что не заслуживает утешений. — Ты не чудовище, — вновь шепотом отозвался Давид. — И ты всегда будешь собой, как бы сильно тебя не попытались изменить или очернить. Тёплые губы коснулись её виска, а вслед за ней по щеке прокатилась последняя слеза, которая вычерпала остатки влаги из девушки. Рваный вдох, после которого грудь как на кочках приподнялась, и не менее кривой выдох — минутная слабость уступала принятию, подготавливала к последствиям. Одри кивнула мужчине и попыталась приподняться самостоятельно, но без протянутой руки не обошлось. Лицо одолевал жар после выплеснутых эмоций, потому она вновь повернулась к раковине и обдала лицо проточной водой. Потерянный контроль над собой всегда действовал разрушительно — это оценщица знала очень хорошо, а сейчас училась мириться на собственном опыте. — Спасибо, — глухо выдавила из себя девушка. Давид готов был ответить, но его прервал раздавшийся телефонный звонок. Оценщица не спешила пересекать всю кухню, за неё это сделал мужчина, подав ей телефон, на экране которого уже во всю высвечивалось имя контакта: «Профессор Синнер». — Доброго утра, Одри, — будничным тоном произнёс мужчина. — Могу полюбопытствовать, какие у тебя планы на вечер? Девушка старалась унять сдавленное дыхание, что тяжестью опаляло трубку и просачивалось сквозь динамики, но, шмыгнув носом, выдала себя и свой настрой. — Малек, Рут… она… — ей стоило больших усилий прикусить губу, дабы вновь не вернуться на пол. — Да, меня уже уведомили, — без запинки произнёс профессор, игнорируя тень эмоций. — Как раз это я и хотел предложить обсудить за ужином. Я возвращаюсь с рынка и намереваюсь приготовить одно изумительное блюдо, которое ты и Беделия должны непременно попробовать. Девушка глянула на Давида, который отстранённо наблюдал за разговором, но со всем участием относился к идее развеяться. Он неспешно закивал, даже не вдаваясь в подробности того, куда приглашали оценщицу. А губы его успели прошептать: «Давай-давай, тебе это нужно!» — Хорошо, я приеду, — ответила она спустя короткое молчание. — Я была в отъезде и не могла связаться с ребятами, не знаешь, как там поживают Эбигейл и Мейсон? — За них не стоит волноваться, Одри, — заверил её весьма спокойно мужчина. — Лучшее, что ты могла для них сделать, – это взять под свою опеку. Если бы не ты, они оказались бы совсем в ином месте. Поэтому с ними всё будет хорошо, уверяю. Уверенность и безмятежность, с которой произносил эти слова профессор, помогли ослабить хватку, которой она держалась за тревогу. Возможно, многое из того, что терзало её, было проекцией её бессознательного, умышленно искаженного под страхом внешнего вмешательства. Одри устала копаться в себе настолько глубоко, потому короткое прощание знаменовало желание в скором времени излить все страхи перед собеседником. Изложить же каждую душевную тяжбу Давиду означало вынудить его вновь пуститься в бой, а ей так хотелось залечить самой его раны и ускорить наступление общего покоя. Отложив телефон, девушка подошла к демону и без лишних слов вновь укрылась в его объятиях. Безмолвие не снимало тяготы, но оставляло время осознать их вес и собраться с духом, сплести дыхание друг друга и единым воздухом восприять. Одри вдыхала аромат возлюбленного, в котором находила больше жизни, чем в собственных лёгких. Мыслям её вторили невесомые поглаживания рук, которые сцепились за спиной и прочно легли поверх талии. Со стороны они напоминали узкую арку в саду, созданную с любовью и из камня, но которая без одной колонны рухнет в одночасье и утратит весь свой природный смысл.🕷️🕷️🕷️
Свет больничных ламп начинал раздражать с каждой проведённой секундой в стерильных стенах. Медперсонал не отличался сговорчивостью и агент Скалли прекрасно их понимала: нехватка кадров порождала объём работы на одного сотрудника, ни одной медсестре не было дела, за каким маньяком или психопатом гонялось ФБР, когда обделённый вниманием пациент мог превратиться в ещё одного. В прошлый раз ей не довелось побеседовать с юной Хоббс и маленьким Гриффитом, но спустя несколько дней глава Отдела поведенческих наук смогла урвать момент, когда в журнале посещений не было уже хорошо знакомой в деле мисс Дюваль. — Не подскажите, в какую палату перевели Эбигейл Хоббс и Мейсона Гриффита? — она выхватила крохи внимания дежурной медсестры. — Прежняя палата пустует, но, насколько помню, их ещё рано выписывать. Медсестра смирила её усталым взглядом, вернув всё своё внимание к стакану с водой, куда так старательно вливала по каплям успокоительное. Явно не для пациентов — для себя. Дэйна не торопила девушку, напротив, выуживалась и проявляла весь свойственный ей такт, чтобы толики информации не ускользнули в едва приоткрытое окно. Ей чужды были служебные улыбки, но когда расследование требовало некоторых жертв, ради правды она готова была поскупиться несколькими мускулами на своём лице. — Смена выдалась тяжёлая, да? — сделав вид, будто забыла свой прежний вопрос, уточнила агент. — А у нас других не бывает, — буркнула медсестра, грузно опустившись на кресло. — Вы кем будете? Дэйна заприметила момент, когда можно поюлить и выведать из девушки чуть больше информации, чем там способна произнести после демонстрации служебного значка. Она припала к стойке и, потрудившись над своей мимикой, изобразила растерянный вид. — Я двоюродная сестра законного опекуна, Одри Дюваль. Данные о ней должны быть у вас в базе, — девушка поправила за ухо несколько прядей, маскируюсь под зажатую родственницу. — Одри попросила навестить ребят, поскольку сама находится в отъезде. Она очень за них переживает, а я, как-никак, член семьи и мне стоит тоже познакомиться с ними. У Эбигейл и Мейсона же никого нет… Медсестра нечитаемым взглядом вновь окинула её внешний облик, словно знакомилась более бдительно, а следом вернулась к монитору компьютера и без единого намёка на спешку принялась набирать что-то на клавиатуре. Слова агента разбились о ленивое щелканье пластмассовых кнопочек, каждая из которых щелкала повторно и через раз западала при нажатии. Густые брови девушки сошлись в одну дугу, когда нужная информация появилась на экране. Пожевав пухлыми губами, она совсем развязно ответила: — Их сегодня выписали, перевели на поддерживающую терапию в домашних условиях, — последнее медсестра зачитала с явным прищуром. «Интересно однако,» — пальцы Дэйны пробежались лёгкой трелью по поверхности стойки. — «В обоих делах так или иначе фигурирует особая символика, а в одном из – характерные признаки потрошителя. С детей снимают обвинения, ведь те выполняли роль марионеток и щита пред правосудием, а дабы избежать дальнейших эксцессов, их отводят от посторонних глаз. Особенно, когда за дело взялись представители закона…» — не обращая внимания на насторожившуюся медсестру, агент Скалли со свойственным ей хищным взглядом стала вырисовывать комбинации дальнейшей операции. — «На ваше благо сотрудничать со мной, мисс Дюваль, на ваше благо!» Вернувшись к медсестре, девушка уже с профессиональной миной уточнила: — Полагаю, к выписке документы готовили не вы, а ваша коллега, верно? — завидев настороженный кивок, она мотнула пальцем словно дирижер. — Она же ещё не ушла со смены? — А по какому праву вы интересуетесь? — тут девушка за стойкой сложила руки перед грудью, не рассчитывая мириться со столь же уверенным тоном. Дэйна отодвинула подол пиджака, из-за которого достала значок специального агента. Людям достаточно было пробежаться взглядом по очертаниям щита, поверх которого было выгравировано «Федеральное Бюро Расследования», чтобы моментально закусить кончик острого на словцо языка. Порой эта символика служила хорошим подспорьем в допросах, но подкованность современных граждан требовала официального ордена или предоставления заверенного разрешения — не все из них знали о достоверности данного права, но о наличии у себя общих прав и права на требование они были осведомлены. Подобного же агент Скалли при всех должностных отличиях не могла предоставить, ведь дело продолжало расследоваться по её инициативе. Посему главный козырь в добыче информации она использовала в самую последнюю очередь и именно тогда, когда эмоциональный ступор собеседника позволял выудить всё оставшееся, не ссылаясь на тревожные несостыковки беглой речи. — Будьте добры, позовите её сюда, — захлопнув уже удостоверение, произнесла агент. Метнувшись в сестринскую, девушка вернулась в сопровождении молодой коллеги, которую явно смутило присутствие агента ФБР на рабочем месте. В глаза Дэйне бросились сутулые плечи, сжатые кулаки, которые медсестра прятала в карманах своего халата, и избегающий, почти что загнанный взгляд из-под век. Вот-вот агент Скалли готова была облизнуть свои губы, ведь чувство скорого обладания той самой зацепкой, что перевернёт всё расследование вверх дном, пьянящей материей проходилось по служебному самолюбию. Она не отличалась горделивостью, но успехи свои никогда не отрицала, а потому с довольной улыбкой отметила, что за данной молоденькой сестричкой скрывалась тайна, которую та спрятать уже никак не сможет. Ищейка уже была на пороге подвала. — Агент Дэйна Скалли, ФБР, — отчеканила она. — Вы выписывали сегодня утром Эбигейл Хоббс и Мейсона Гриффита? — Д-да, — совсем тихо замямлила медсестра. — Её опекун настояла на смене лечения и новый лечащий врач не препятствовала этому. Дэйна отошла на несколько шагов к кулеру с водой и подала девушке стаканчик: — А имя у нового лечащего врача есть? — Беделия Дю Морье, — сделав пару глотков, выдала она. — Могу показать выписку с подписями. Агент не вглядывалась в бумаги, которые ей торопливо демонстрировала медсестра. Руки юницы так дрожали, что сомнений у неё не осталось. Поблагодарив обеих девушек, она ретировалась на парковку, где одним прыжком забралась в свою машину. Цепочка в голове надрывалась от ржавчины, которой покрывалась с каждым днём бездействия. Прокрутив все имеющиеся переменные, она вернулась к решению уравнения. — Купер, — нажав на кнопку рации, взывала к своему коллеге, — Купер, мне нужна вся информация на Беделию Дю Морье. Не из «Гудлама», а именно студенческие годы, с кем она училась, с кем водила романы, — она говорила быстро, будто процесс поисков необходимого ускорился бы в момент. — Найди, где она живём, с кем общается, куда они ходят, что едят и какое вино пьют. И главное – с кем засыпает по ночам. Я хочу знать об её окружении больше, чем о ней самой. Понятно? Пазл складывался скверно, а решение не шло так, как она предполагала. Будто стоило ей отвернуться и все значения подменили, а в уравнение ввели дополнительные вводные, которые противоречили изначальному принципу. Некая рука отмахивалась от неё как от мошки в пору знойного лета, и ей очень не нравилось, как складно выходило у этого человека. — И ещё, Купер, — добавила она, прежде чем отсоединиться, — проверь все камеры видеонаблюдения в ближайшей от больницы местности. И особенно возле парковки. Мне нужны номера машин посетителей и к кому они приезжали.🕷️🕷️🕷️
Давид не отпускал руку девушки, пока они сидели в машине, попеременно оглаживая каждый острый изгиб ладони. Она согласилась, чтобы тот подвёз её к дому профессора, но не только из желания побыть ещё немного вблизи его поддержки, но и ради безопасности остальных. До самого вечера Одри не покидали мысли о том, какой вред она способна причинить и во чтостепенно превращалась, теряя контроль над родной сутью. За окном семенил дождь, укрывая в опустившемся сумраке очертания особняка. Оценщица не решалась выскользнуть, ведь то означало столкнуться напрямую со смертью в разговоре. Она оттягивала бескомпромиссное принятие содеянного, будто всё увиденное на экране телевизора, включая рыжие волосы и усеянную веснушками бездыханную руку подруги, было совпадением. Коварным и весьма гнусным, какое любит время от времени подкидывать судьба, дабы растормошить не только почву под ногами, но и всё внутри человека. — Когда я была маленькая, мне нравилось играть в теплице, — взгляд её затерялся в каплях, что стекали по лобовому стеклу, — наша община всё продовольствие производила сама. Скверно, но мы как-то существовали, — Одри не контролировала речь, замест разума говорило сердце, которое изнемогало от долгого кровотечения. — Помню, я радовалась каждому дождливому дню, ведь могла спрятаться в теплице от остальных на долгое время и никто не смог бы проследить за мной. Игрушки нам запрещалось иметь, но я научилась плести из вырезанных побегов и сорняков. Их всё равно выкидывали, а я находила им применение. Мужчина неспешно прижал руку оценщицы к щеке, продолжая следить за каждым её слогом. Он не подстрекал на откровения, никаких речей о прошлом не было заведено — Давид позволял литься душе девушки так, как ей то было нужно. С трепетом и особой опаской он вбирал каждую деталь, что некогда в одиночестве покоилась внутри ведьмочки. — После в детском доме я узнала, что такое настоящие куклы… Мои на их фоне выглядели крайне жалко, но тогда мне казалось, что я даю новую жизнь каждому иссохшему росточку. Мама ничего не говорила, хоть всё замечала и даже порой лучше закапывала мои поделки, — Одри криво улыбнулась своим воспоминаниям. — Не хотела быть соучастницей и не хотела брать грех на душу против дочери своей. Мне не в чем её судить… В детстве я верила, что отца она любит больше, чем меня, и сама старалась видеть в нём образ божества. Но каждый раз, когда он наказывал меня за проступки, каждый раз, когда заставлял собирать осуждающие взгляды во время прилюдного покаяния, я не чувствовала себя виноватой, — она оторвалась от серых красок за окном и повернулась к Давиду с уже влажными глазами. Перед ними возникла ясным образом теплица, в которой девушка когда-то проводила самый мирный свой час. — Когда отец нашел те куклы, он вывел меня во двор, вручил по длинному пруту каждому из детей и заставил бить меня по рукам по очереди, повторяя стыдливые слова. — Одри… — не выдержал демон. Девушка упрямо кочнула головой и продолжила: — Я злилась, не понимала, почему так происходит со мной. Но на последнем ребёнке, когда мальчик, сильно младше меня, уставшим и презренным голосом произнёс: «Чудовище», я задумалась… — она попыталась оторвать свою щеку от ладони мужчины, словно кожа её была запятнана кровью, — … вдруг я действительно чудовище? Наказывать ребёнка за такую мелочь никогда не будет правильно, но что если именно я заслуживала наказания? Что если любой мой шаг написан так, чтобы причинять другим боль? Есть ли смысл в таком существовании… — Послушай, — по лицу Давида было заметно, как он силился, дабы не сгрести в охапку оценщицу да так крепко, чтобы вовек не отпускать, — я знаю, что правда о мире и его устройстве меняет тебя. Ты держишься молодцом, ведьмочка, но я не хочу, чтобы ты ломала себя ради понимания этого мира. Иногда происходят плохие вещи, предотвратить которые мы не властны, — вопреки её отстранению он вопрошающим жестом коснулся подбородка, дожидаясь внимания девушки глаза в глаза. — Нам нужно иногда винить себя, чтобы убедиться, что мы владеем контролем. Но это далеко не всегда так. Плохое случается и мы не можем исправить, стереть следы обрушившегося несчастья. Но чем больше мы губим себя в скорби, тем сильнее плодим реальную вину, которая съест уже не только нас. Одри шумно вдохнула носом, на кончике которого уже повисла влага. Она чувствовала себя разбитой чашкой, которую надобно вернуть на место для сохранения красивого вида буфета, но осколки изрядно деформировались, чтобы лечь как надо на прежнее место. Слова Давида чистым воздухом проникали в её лёгкие, позволяя замереть в шаге от колючей проволоки, на которую так и норовили выбросить девушку мрачные думы. — Если мне нужно стать монстром, чтобы обеспечить тебе покой, я стану им, — он наклонился чуть ближе к ней. — Кто бы как тебя не называл, какие бы мысли не вгонял тебе в голову, это не будет иметь значения. Даже если ты сама убеждаешь себя в подобном. — Ты так говоришь, потому что… — Потому что люблю тебя, да, — перебил бесцеремонно её юрист. — И даже это не меняет для меня сути, твоей сути. Мы нашли друг друга не для того, чтобы оглядываться на остальных, — Давид едва мазнул краешком губ по щеке девушки. — Если весь мир сочтёт тебя проклятьем, то я прокляну его разом с тобой, — он спустился к губам и остановился подле самых уголков. — Тебе под силу убедить, что чёрное – это белое, — Одри в своей манере отшутилась, принимая слова поддержки за неподдельную искренность чувств, но никак не данность. — Спасибо, правда. Она вернула ему долгожданный поцелуй, столь чувственный и самозабвенный, что на миг Одри запамятовала об ужине, на который ещё утром согласилась. Мужчина не унимался, пока не добился провести её до самой двери под зонтом. Уже на пороге они попрощались, но лишь до вечера. Стоило ей повторно нажать на звонок, как на пороге появился Малек, чья улыбка сияла подогретым гостеприимством. Плавным жестом радушного хозяина он пригласил её в дом, где после уже проводил в столовую. Одри пусть и помнила интерьер и была в этих стенах не так давно, не могла отделаться от желания разглядеть окружающие её детали. Подстать любому профессору мужчина сохранял сдержанность в выборе предметов мебели, оставляя за дизайном слабый налёт терпкости, какую часто можно ощутить на кончике языка после глотка тягучего каберне. Сбоку от обеденного стола располагался камин и взгляд девушки сразу приковал тонкой работы кинжал, что лежал поперёк небольшой стойки. Обойдя стол, какой был сервирован на три персоны и с не менее дельным вкусом, девушка подошла чуть ближе к предмету, увлёкшему её внимание. Резьба на ножнах была столь филигранной, что невозможно было отказать себе в порыве дотронуться до изогнутых узоров. Поверх рукояти оценщица заметила гравировку, но шаги за спиной заставили обернуться. — Вижу, ты отметила клинок Кесаря, — Малек расставлял блюда с горячим гарниром посреди стола. — Я бы назвал его даже жемчужиной своей коллекции, да вот только жемчуг в сравнении с ним всего лишь камень. Девушка вновь покосилась на клинок, что столь подчеркнуто покоился вдали от остальных предметов коллекции профессора, и поспешила уточнить: — Что сподвигло тебя начать собирать столь древние реликвии? — дабы не выглядеть изрядно настойчивой и чуть более собранной, словно на щеках минутами ранее и не было слёз, она отвела взгляд к столовым картинам. — Это ведь не только финансовые ресурсы, но и время. Как ты определяешь, что достойно оказаться в твоей коллекции, а что нет? — Любопытство, — с острой усмешкой на губах ответил мужчина. — Оно крайне избирательно и лишь оно движет нашим неподдельным интересом. А я очень любопытен. — И любознателен, — вторила ему зеркальной улыбкой Одри. Она хотела плавно перейти к разговору о Рут, будто мнение профессора могло унять её душевные терзания. Словно именно его слова могли вынести окончательный приговор и закрыть дело. Девушка наблюдала за тем, как старательно мужчина поправлял полотенцем кайму небольшой супницы, ограждая белоснежные очертания от излишков соуса. Методичные движения в нём отличались не только выверенным аристократизмом, но и болезненной точностью. Малек смотрел на приборы не с оценкой уместности и эстетского наслаждения, а с упованием на порядок, в котором и должно было всё находится. — Доброго вечера, Одри, — наблюдение её прервало появление Беделии, что плывущей походкой вошла в комнату и сразу заняла место у дальнего края стола. На лице женщины более не контрастировали следы усталости, напротив, доктор Дю Морье предстала в привычном, как и запомнила некогда подчинённая, элегантном образе. Уголки губ сдержано покоились в положении чуть выше прямой линии, безупречный блонд играл воскресшим цветом в уложенных локонах, а строгий брючный костюм возвращал фигуре авторитетную строгость. Одри не поспела сразу ответить на приветствие — она всё ещё неверящим взглядом смотрела на вошедшую, словно та бесповоротно исчезла некоторое время назад. То была прежняя Дю Морье, что наставляла девушку и относилась местами чуть теплее, чем того требовали должностные обязанности. Её осанка, крепкий голос, в котором не было слышно хрипоты и надлома, стойкий взгляд, какой та обращала на врачей и пациентов, стоило им приблизиться к ней, — всё вернулось вспять. Но даже в этой картине, столь искусно скопированной с прошлого, оценщица отмечала некое различие. Едва уловимые трещинки, которые глаз не успевал считать сразу же. — Как вы себя чувствуете? — осторожно спросила она, будто всё ещё боролась с осознанием, что рядом была её наставница. — Одри, вы же помните, что всегда стоит уточнять момент, о котором спрашиваете. Состояние человеческого духа крайне изменчиво, — речь Беделии не была наполнена тревогой и сквозившим ранее помешательством. Она растекалась степенно вдоль языка и выплывало с губ словно из бухты. — Со мной всё в порядке, мне нужно было время, чтобы восстановиться. Малек одобрительно кивнул, искоса поглядывая на дам. Профессор неторопливо раскладывал оставшиеся предметы сервировки, следом взялся за бутылку крепкого красного вина. Одри не успела и глазом моргнуть, как пробка оказалась на крючке штопора. За ней последовал характерным плеск бордо по бокалам, где тёмный напиток оставлял едва заметные следы на стенках сосуда. Это очень напомнило девушке, как столь же размеренно вымывали остатки крови её руки. Она опустила взгляд к ладоням, некогда сжимавшим копьё и грозившим погибелью своим коллегам, — в линиях жизни Одри видела ущелья, полные кровавых рек, которые ни время, ни солнце не способны осушить. Ранее эти руки учились молиться, сейчас же они то и дело что служили разрушающей цели. — Оставишь нас, Малек? — обратилась к нему Дю Морье, когда мужчина подал гостьям бокалы с вином. — Думаю, с кулинарными изысками ты отлично справляешься и один. Он вкрадчиво изобразил поклон и без лишних слов, оставив только беглый взгляд на оценщице, вернулся на кухню. Девушка в этом жесте не нашла ничего предосудительного, ведь ей самой хотелось многое обсудить с доктором при лучших обстоятельствах, чем то могла представить их последняя встреча. Одри подняла голову на бывшую начальницу и с особой настороженностью отметила, как разительно сменилось её выражение. Холодная и выдержанная маска спала, устремившись прямо под стол, и теперь женщина смотрела на неё со всем загнанным ужасом и беспокойством. — Одри, слушай меня внимательно, — шепотом затараторила Беделия. — Ты в большой опасности. И если ты не скроешься с глаз Малека, он и тебя затянет в свою бездонную яму, — завидев сомнение в оценщице, женщина прильнула к её рукам. — Он не просто манипулирует, он конструирует из людей воплощения своих идей. То, что он сделал с девочками… — прерывистое дыхание надорвало сказанное, будто то было бумагой, поверх которой отчаянно писали послание. — Малек сказал, что вы убили пациента и пережили как минимум два нервных срыва… — начала было Одри. — Мы познакомились с ним в студенчестве и ещё тогда он отличался особыми взглядами на жизнь и смерть, — Беделия с опаской поглядывала в сторону кухни, где находился обсуждаемый ими объект. — Мистер Моррисон был одним из первых моих пациентов и, несмотря на то, что это я была профессиональным консультантом Малека Синнера, своими манипуляциями он подвёл и меня, и моего пациента к данному инциденту. Он хотел, чтобы я испробовала кровь… — она чуть сильнее сжала ладонь девушки. — И подобного ждёт от тебя. Ему нравится упиваться человеческим разрушением… — прикрыв веки, что дребезжали от каждого произнесённого слова, она сделала глубокий вдох, а следом выпалила: — Ты уверена, что дети в безопасности? «Откуда?.. Хотя, конечно же, профессор мог уведомить её,» — Одри вслушивалась в слова доктора, но каждое из них покрывало её кожу сомнением. — «Я так погрязла в небесных разбирательствах, что и вовсе не пошевелилась, чтобы приблизиться к разгадке личности потрошителя,» — девушка поджала губы, собираясь с мыслями. — «Надо бы узнать у Беделии детали консультирования ФБР. Не известно, куда заведёт расследование того агента, но в моих интересах уберечь Эбигейл и Мейсона. Если Мэри и Бриджит я не спасла, то хотя бы их… Сейчас она в таком состоянии, что любая неосторожная фраза может спровоцировать нервный срыв. Достоверность же её слов я могу проверить после.» — Консультированием дела о потрошителе занимались именно вы, верно? — осторожно, прощупывая почву между ними, спросила в полголоса Одри. — Перед смертью Мэри Уоррен отправилась в подвал… Нет, доктор Дю Морье, не беспокойтесь, это останется между нами, — она перехватила руку женщины и накрыла своими, прижимая к коленям и страшась отпустить эту соломинку истины. — В подвале её поджидал некто, о ком Мэри выразилась: «… доктор Дю Морье была права на ваш счёт». О ком вы тогда беседовали с мисс Уоррен? — Одри… — в голосе её было сосредоточено вселенское сожаление, которого так хотела избежать оценщица. — Я не смогу уберечь тебя, прости. Но позаботся о том, чтобы Малек не уничтожил в тебе тебя. — Подождите, вы считаете профессора причастным к убийствам? Можете хотя бы указать, на что-то более конкретное… Интерес и центр внимания стали угасать в глазах напротив. Одри чувствовала, как тяга к развязке событий вновь обратилась крючком, на который она бездумно попалась. Она поторопилась и вняла словам истерзанной морально женщины, на ком рабочий профессионализм сыграл злую шутку. Разочарование от ускользнувшей разгадки медленной поступью приближалось, вторя шагам, доносящимся из кухни. Малек вернулся с ещё одним блюдом, пар от которого затмевал его лицо. Девушка уловила пряные ноты, где проскальзывал аромат кориандра и сухой шелест веточек розмарина. Одри не была ценительницей высокой кухни, потому опознавать блюдо не спешила, отдав предпочтение вступлению профессора. Он же с деланным видом подал порцию оценщице и жестом уточнил у другой гостьи, которая тут же ответила отказом: — Я сегодня побуду в обществе корнеплодов, — голос её вновь звучал холодно и отдавал хрустальным звоном, будто доктор только что не сжимала в припадке руки девушки. — Беделия с недавнего времени увлеклась вегетарианством, — вкрадчиво подметил профессор. — Этим не увлекаются, а осознанно выбирают, — поправила его та, растянув губы в сладкой улыбке. Одри приняла тарелку, на котором пылало жаром мясное рагу с небольшим количеством овощей, явно томившихся длительное время под винным соусом. Прежде чем ухватиться за вилку или бокал, она подняла взгляд на хозяина дома, который сел во главе стола после всех ухаживаний за гостьями. Было в этой трапезе нечто столь искусственное, что невольно хотелось заглянуть за ширму и узреть истинную картину. Молекулы воздуха превращались в тонкие нити, о которые легло было изрезать тело, стоило только повернуться не в ту сторону. «Малек ведёт себя слишком обыденно, учитывая, что утром нам обоим стало известно о смерти Рут,» — девушка вглядывалась в точеный профиль профессора Синнера. — «Может, он посчитал, что сможет так отвлечь меня? Стоит попытаться создать непринуждённый вид. Всё же им многое было сделано для меня совершенно безвозмездно, будет сущей грубостью отравлять своим состоянием и его.» — Сегодня мне посчастливилось раздобыть на рынке сердца ягнят, чуть успел, — мужчина уловил некую обеспокоенность Одри и не смог скрыть снисходительной улыбки. — Не стоит переживать, их вырастили как раз за этим, чтобы через время они оказались у нас на столе. Мясо ягнят крайне полезно и очень ценно, — он первым отправил в рот сочный кусочек разваренного сердца. — Признаюсь, раньше мне не доводилось пробовать ягнят, — оценщица испробовала свой кусочек, что нежно обволакивал каждый вкусовой сосочек и столь же плавно ускользал вниз по пищеводу. — Никогда бы не подумала, что ты настолько хорош в кулинарии! В последнее время меня окружают одни шеф-повара… — Надо же, — с прищуром встрепенулся профессор, — кто-то из твоих коллег тоже интересуется высокой кухней? — Да, — девушка сделала слабый глоток вина. — Давид бы точно нашел интересной твою книгу рецептов. — Определённо, — Малек не заставил ждать свой бокал и с едва поднятой рукой отдал тост каждой из присутствующих. Следом за мясом тепло внутри дарило багровое вино, чей букет гроздьев раскрывался не просто на кончике, а проникал в самую грудь. Приятная тяжесть внутри позволяла откинуться на спинку и расслабить осанку, в которой сосредоточились все вопросы и проблемы былых дней. Девушка не торопилась с поеданием и, следуя примеру профессора, проникалась приёмом как самому настоящему ритуалу. Для кого-то обычное блюдо, предназначенное для утоления голода, здесь играло центральную роль, к которой нужно было прикоснуться, дабы вобрать в себя недюжие силы. Следуя за движениями Малека, она принимала не столько пищу, сколько часть ритуала. Словно лишь после того, как тарелка опустеет, беседа сможет начать свой путь к очищению. — А вы находите животноводство жестоким? — Одри рискнула вновь обратиться к женщине, что сидела от неё по левую руку. — Если животное умирает не за нужду человека, а в удовольствие его идеалов, в этой смерти нет смысла, — совершенно спокойно ответила Беделия, глядя прямо на профессора, игнорируя зрительный контакт с девушкой. — В жизни ягнёнка есть лишь два пути: один ведёт на алтарь, другой — на стол. Так или иначе каждый ягнёнок должен рано или поздно замолчать. Таково устройство нашего мира, Беделия, — в светлой огранке его глаз блистало подчеркнутое довольство от того, как бегло женщина отстранила от него своё внимание, — тебе ли не знать. Одри вслушивалась в слова двоих, чьи речи не походили на супружескую или даже близкую пару. Привязанность между доктором Дю Морье и профессором Синнером оставалась непознанной для девушки. Они делили крышу над головой и Малек исправно заботился о главвраче «Гудлама», которая оставила свой пост, — всё намекало редкими строчками любовного письма, что нечто происходило между специалистами одной сферы. Девушка охарактеризовала бы это как вынужденную зависимость, вот только Малек не походил на того, кого тяготило собственное положение. Он цвёл в приглушенном свете столовых ламп, а курьёзы профессии никак не сказывались на его лице и духе, напротив, лишь больше раззадоривали пыл. Оценщица вобрала немного воздуха в лёгкие, дабы задать сторонний вопрос женщине, но та, обмакнув губы салфеткой, поднялась из-за стола: — Всё было чудесно, но сегодняшний день меня порядком утомил. Оставлю вас, — она слегка коснулась спинки стула, на котором сидела девушка. — Спасибо, что зашла, Одри. Урвать улыбку, с которой Беделия покидала их, было сложно. Одри встретила лишь виноватый, даже раскаивающийся вид, что столь спешно скрылся за деревянной дверью. И даже если бы она понеслась за ней, стучалась и умоляла всё объяснить, женщина, увы, не пересилила бы своё состояние и не открылась больше того, на что позволяли ей защитные механизмы. Оценщица вернула взгляд к своей тарелке, где багряный соус вновь напомнил ей о терзающем её наваждении. Малек же не подал вида, что заметил спешный уход женщины. Его взор существовал только в рамках зримого обитания молодой гостьи — он сидел, откинувшись на спинку стула, взбалтывал одним развязным жестом вино в бокале и смотрел в упор на неё, пока та собиралась с мыслями. — Я понимаю, что ты хотел отвлечь меня от произошедшего с… — имя подруги всё ещё свинцовым комом застревало в горле оценщицы. — И просто угостить тебя нежнейшей ягнятиной, — улыбнулся вкрадчиво мужчина. — Говорят, сердце животного наилучшим образом раскрывает вкус, особенно когда перед смертью оно было напугано. Не мог лишить тебя удовольствия изучить сей букет. Одри вяло оглядела кусочки мяса на своей тарелке, которые уже не было сил накалывать на зубчики вилки. На языке адским пламенем полыхал привкус крови, а жженный металл пробирался к не без того измученным ноздрям. — Накануне я видела ясный сон, где… — …убиваешь Рут? — без тени удивления уточнил профессор. — Я знаю, что вы были близки, но произошедшее в церкви должно было тебя научить разделять должную жалость и справедливость. Потому-то тебя так обеспокоила её смерть – ты считаешь себя причастной, — сочный кусок мяса лёг прямо на его язык. — Расскажи мне о том сне. — Я не просто видела, как убиваю её. Я действительно убивала её. — Хорошо, — Малек растянул следующий глоток вина, — что ты помнишь из того, что делала с ней? В памяти вновь вспыхнула злосчастная картина, где буйство алого переплеталось с внутренней агонией ненависти и злобы. Одри сжирало изнутри осознание того, что проделанное было её рук, но привычного сострадания она не находила в себе. И именно эту перемену девушка озвучила профессору Синнеру. — Ты злишься на себя только потому, что допускаешь мысль об ответственности, на деле же ты, — Малек выдержал паузу, — жалеешь себя. Тебе не жаль Рут, да и будь на месте неё твой отец или любой другой из культа, ты не жалела бы их. Ты считаешь данное действие справедливым, но это в корне противоречит тому, что взращивала ты в себе все эти годы. Ты боишься меняться, но ты уже претерпела изменения. Прошлую Одри уже не вернуть, и тебе стоит принять нынешнюю. — Я не думаю, что вправе выбирать, чья жизнь ценнее, — смотреть на собственные руки, не так давно омытые кровью подруги, было ненавистно. — Я чувствую, что на эти перемены мог повлиять кто-то извне, ведь я уже поддавалась чужой воле… — она уловила заинтересованный взгляд мужчины. — Всё очень запутанно и я едва успеваю принять новую реальность, чтобы спокойно обрисовывать происходящее. Но даже будучи вне чужого контроля, я подвергаю сомнению то, что испытываю. Будто после вторжения моё «Я» перестало иметь прежнюю самость и теперь я ещё более дефектна. Краем уха она уловила довольную ухмылку собеседника. Одри часто ловила себя на том, что разговоры с профессором раскрепощали и в то же время заставляли поежиться, ведь одним умело заданным вопросом он препарировал всё, что пряталось от людских глаз внутри девушки. Тепло от камина ощущалось заметнее после нескольких глотков вина, а аромат специй дополнял палитру чувств своим ненавязчивым присутствием. Тучный полумрак в столовой разбавлял свет, который с каждой минутой становился приглушеннее прежнего. Это заставляло сомкнуть веки в надежде спрятаться от накатившей мании. — Разве тебе не кажется, что некоторые люди вполне могут заслуживать смерти? — пытливый вопрос проскользнул прямо под кожу девушки. Она сразу представила Эбигейл и Мейсона, чьи жизни тоже мерили столь скромно, что готовы были списать их в одночасье. И ведь за каждое циничное решение кто-то да расплатится невинной жизнью. Одри не мыслила себя палачом, не допускала этой мысли, как бы не хотелось порой вознести топор над провинившийся шеей. — Это всё ещё противоречит идеи жизни. Если я позволю себе разбрасываться подобными решениями, то поставлю под вопрос жизни тех, кого я уже спасла. Не мне судить о ценности чьей-либо жизни. — Это и отличает людей от богов, Одри, — довольно хмыкнул мужчина. — Мы колеблемся, взвешиваем, когда как для богов что жизнь, что смерть – лишь рутина. Они заберут милейшую собачку у маленькой девочки, но позволят волочить своё существование последним негодяям, — он наклонился, понизив тон. — Потому что это их решение, таков божий замысел. Он вне рамок людского понимания, потому что мы слишком напуганы своей человечностью, чтобы постичь это. Боги — это вовсе не люди, потому и поступают иначе. — И всё же боги существуют за счёт людской веры… — попыталась воспротивиться ему девушка. — И вот почему все боги смертны, — довольно заключил профессор. — Обретя внутри себя божественное, ты не станешь абсолютно бессмертной, но ты отпустишь то, что мешало тебе постичь божественную силу. «Иной раз при борьбе с монстром предостерегают, как бы не стать этим самым монстром. Малек же рекомендует трансформироваться в него,» — теперь изучала Одри, разглядывая безмятежное лицо мужчины, на котором годы не оставили презренного следа. — «Глупо надеяться, что остановить Баала, не оказавшись на одной ступени с ним, представится возможным… И ведь я вновь возвращаюсь к тому, что лишь моя жертва может хоть что-то изменить.» — Казнь через самоотречение, — едва пролепетали её губы. Малек осторожно накрыл руку девушки своей, вынуждая ту вырваться из глубоких раздумий. Его взгляд прежде не казался столь ласковым и участливым, но именно сейчас, когда несколько точных слов выудили наружу всё внутреннее безобразие, ей нужно было ощутить поддержку. В этом хрупком, длящимся секунды жесте читалась неподдельная вера в стойкость того, кому дарят крохи человеческого тепла и присутствия. Пусть и абстрактно, но профессор давал наилучшее объяснение, позволяющее справиться с происходящим вокруг. С его руки Одри готова была взобраться даже на Олимп, будь то её целью. А когда цели нет, легко забрать ту, что даруют тебе со всей широтой души. — Только не думай, что я буду осуждать тебя за убийство, — разбавил их молчание смешком Малек. — Я расцениваю это как ритуал метаморфозы выживания и он был нужен тебе. Со временем и ты это поймёшь, Одри. — Ты ждал, что я это сделаю, — констатировала столь же быстро, как уголки губ мужчины поползли ещё выше. — Я предвидел, что именно было необходимо тебе. Это часть твоей терапии, — она ощутила, как неуютно стало собственной руке под тяжестью чужой. — Иногда лекарства бывают горькими и могут вызывать побочный эффект, но врач не отменяет из-за этого лечение. В словах его девушка уловила до боли знакомую слащавость, какой старался умаслить свои речи отец. Ладонь инстинктивно выскочила из дружеской хватки, задев собой вилку, что мгновенно устремилась к полу. Одри не могла доверять всецело всему, что твердило ей тело, но прямо сейчас оно требовало вернуться домой, в агентство. Пальцы вот-вот коснулись холодного столового прибора, как его тут же перехватили и положили рядом на белоснежную салфетку. — Я принесу другую, — заверил её профессор и удалился. Всего считанные минуты, которые едва можно было растратить на долгий разговор, но девушка решила рискнуть и направилась к двери, за которой скрылась Беделия Дю Морье. Пара слов прощальных, увидеть её взгляд наедине и уловить тягучий, без надлома голос — вот, что ей было нужно. Язык превращался в бесформенную субстанцию, пошевелить им ради одного, а то и двух вопросов было непосильно. Оглянувшись за спину, Одри убедилась, что в столовой ещё не появился хозяин, и одним толчком открыла дверь в комнату былой наставницы. Взгляд сразу зацепился за пустующую постель, на которой поверх покрывала лежал вечерний костюм женщины. Его поверхность не нарушала ни одна складка, а блики уличного света танцевали под руку с тенями и узорами на стене. Из другой комнатки, служившей ванной, тихо доносилось беспрерывное журчание воды. Одри приложила ухо к деревянной поверхности в надежде услышать характерный плеск воды и отбросить затею попрощаться лично, но поток воды был нескончаем и вторила ему лишь тишина. — Доктор Дю Морье, с вами всё хорошо? — она постучала решительно, но голос уже начинал подкашиваться на каждом слоге. — Вам нужна помощь? Оценщица помнила, как к ним в лечебницу поступали молодые девушки и парни с перерезанными венами, чьи кисти намертво были замурованы в марлю и бинты. С ними всегда разговор выстраивался по одному сценарию, но важно было не задеть ту тонкую, в тоже время крайне острую, нить души, дабы не спровоцировать новый порез. Каждое слово должно быть не просто выверенным — ему предписано обладать стерильностью. И Одри из раза в раз действовала по методичке, вылавливала из сетей повторно заблудшие души. Она не скрывала своего участия, пусть то и порицала сама Дю Морье, желавшая взрастить в ней образцовый врачебный скептицизм. Сейчас же все эти полярные качества смотрели на неё со стороны, немного даже посмеиваясь, ведь от спасения до роковой ошибки был всего один взмах вдоль нёба. — Беделия, прошу, — голос стал звучать громче, но не менее жалобно, — я вам верю. Всегда верила. Вода продолжала упорно биться о кафель, подступая к порогу. Сердце металось в плену грудной клетки, заглушая своей борьбой здравые мысли. Девушка сильнее задёргала дверную ручку, навалилась на неё всем свои весом, не переставая звать наставницу. «К чёрту убеждения, я её так не спасу!» — на выдохе она ворвалась в ванную комнату. Сколь стремительно вода обдавала её щиколотки, столь же бегло взгляд оценщицы поднялся с пола к ванне, где лежала женщина. Бледно-алые ветви расплывались по всему водному полотну, переплетаясь с изумрудом плитки и ускользая от взора вошедшей. Кожа на руках Беделии оставалась нетронутой, лишь в редких местах просачивались рыжеватые пигментные пятна да веснушки. Перед вечерним туалетом она переоделась в шелковую сорочку, что сейчас густой волной обволакивала её тело. В середине груди зияла разодранная дыра, из которой и сочились багряные потоки крови. — Нет… — Одри кочнула головой, не веря развернувшейся картине. Подле наставницы лежал хирургический скальпель, которым и была нанесена смертельная рана. Женщина замерла в моменте, когда боль сковала тело так, что незачем было более терпеть и кривить губы. Одри же не сразу заметила, что края сорочки были белыми, а в цвет пионов её окрасила кровь. Колени сами нашли себе утешение на полу, игнорируя холод и влагу. Оценщица рвалась к умершей, рассчитывая приподнять и выловить из пучин забвения. Будто сердце той ещё принадлежало этому миру. — Позволь мне, — шепот Малека опалил ухо. И вслед за лёгким касанием её плеча наступила тьма.🕷️🕷️🕷️
В кабинете директора «Астреи» разгорелся спор и не угасал он уже несколько часов. Микаэль не мог спокойно сидеть за рабочим столом, потому выхаживал вдоль окна, за которым всё чаще проглядывалась подступающая желтизна сада. Начала в лице Сомнуса и Фурия продолжали сетовать на совершенную оплошность в стенах Собора Богоматери. Небесам было выгодно, чтобы в тот же час со Зверем и его сосудом было покончено. Они мариновали смертную столь долго и лишь затем, чтобы выудить дьявольское нутро было проще всего. Архангел чувствовал себя не просто дураком — он, что есть часть сущности божественного, самого Господа, был лишь инструментом и имя его не имело никакой ценности в истории мироздания. Незримой вошью под пятой властителей он беспрекословно нёс свою службу, оправдывал цели, пока не столкнулся лицом к лицу с истинной сущностью правосудия. Микаэлю совестливо было пред мисс Дюваль, которой он готов был пожертвовать во имя общей цели. Но себя ли возложит он столь же рьяно, когда того попросят сверху? Глядя на то, как оценщица держалась за жизнь, он осознал, что с собственной ему расставаться не хотелось в той же мере. Лечь в бою за бравое дело — одно, но совсем другое прослыть слепым палачом. Сею ношу Микаэль, некогда сильнейший из здравствующих архангелов, не осилит. И признаваться себе в этом было мучительно. — … упирайся, сколько твоей паршивой душонке угодно, но Верховный совет получит её – живой или мёртвой! — свирепство Фурия обдавало стены и сотрясало книги на полках. — Вы хотите избежать войны, но уверяю, если хоть один из вас попробует тронуть её, и вам придётся сражаться на два фронта, — наследник Соломона не переставал угрожать в ответ ангелам. Сомнус лениво повел плечами, продолжая восседать на подлокотнике кресла, в котором расположился его темновласый спутник. В редких складках его бледного лица читалось раздражение, но трудно сперва было считать: досаждало ли ему упрямство демона или же всё происходящее в целом. — Ты уже нарушил все законы Небес, не тебе ставить нам условия, — тот поддался вперёд, дабы Давид четче расслышал его шипение, — тем более управу в Критерионе давно на тебя нашли. Демон отвёл взгляд, силясь не вспыхнуть вместе с пламенем, каким он хотел обдать каждого, кто осмеливался посягнуть на свободу его ведьмочки. Взглядом он пересёкся с Рафаилом, что оставался в стороне обсуждений, но по неволе судьбы и рождения вынужден был быть частью этого. В тусклой зелени глаз, которых более не касалось лучезарное солнце, читалось непомерное сочувствие и едва уловимая скорбь. Схватка со Зверем лишь подсветила, как глубоко запустила свои корни оценщица в бессмертный сад. Между ангелом и демоном не было тесных кровных уз, но как никогда Рафаил понимал кузена, потому что собственное сердце всё ещё неумело ковыляло от боли. — Неужели вы думаете, что я стану сотрудничать с вами, если вы отнимете у меня самое дорогое, что у меня есть? — оскал демона не сулил ничего доброго, говорил он вкрадчиво и медленно. — Я принесу Баала вам на блюдечке, каёмочку можете выбрать сами, но только при условии гаранта полнейшей безопасности Одри. — Даже интересно, как ты вытащишь его из неё, — хихикнул Сомнус. — Мы не заключим с тобой сделку, Давид, — отрезал Фурий, намереваясь добавить ещё что-то, но его прервали. Каждый из присутствующих ощутил стороннее присутствие в поместье. Дверь на первом этаже звучно хлопнула, оповещая о пришедшем госте. Ангелы приподнялись на своих местах, попутно переглядываясь, пока Давид сохранял присущую ему невозмутимость. Тягучая и истлевшая аура была ему давно знакома, её он не чурался, как и не испытывал страха. Вот только появление обладателя столь тяготившей энергии не сулило ничего доброго. У падшего всегда были свои интересы и на сей раз они забрели на его территорию. — Далеко же вас всех занесло, однако. На пороге кабинета возникла статная фигура изгнанного принца, старшего сына Элохима, чьё имя предпочитали не озвучивать вслух, дабы не чернить имя Божье. Некогда яркие локоны цвета солнца были теперь пропитаны сажей подземелий и олицетворяли собой всю красоту ночи, а ясные голубые очи нашли свой новый покой в темени. — Давно не виделись, Люцифер.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!