ch.16 — rosé d’enfer

Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога.

Послание апостола Павла, стих 2:3

      Воздух был пропитан животным желанием, пот пробивался наружу, покидая изнемогающие тела. Площадь небольшого города поглотили пляски распутства и бесчинства. И не один Содом выделился среди всего пятиградия — местные тонули во грехе со всех краёв здешних земель. Песок тлел под распущенными телесами, что не знали покоя и смирения. Вином омывались губы, чресла пылали в беспутной жажде, а жалобные крики загнанных так и не были услышаны.        Некогда прославленные и богатые города, Содом и Гоморра, воспевали своих господ — они привнесли на родную землю мир и благодать, какую даже Небеса не могли им послать. Среди пустыни процветало земледелие, а чистейшая вода омывала их берега, впадая в синеокое озеро. Слава этих городов долетала до холодного севера и куда более жаркого юга. Все ценили богатства Содома и Гоморры, чтили их жителей и свято верили в благодетель покровителей сих земель.        Самые мудрые врачеватели походили из Содома, а знатные купцы обитали в Гоморре. Города представляли единый организм, он дышал полной грудью и впитывал всю красоту бытия. Не отпуская воспоминания о былой жизни, демонесса, нареченная Астреей, спускалась к смертным и с упованием наблюдала, как размеренно протекало земное русло. То были дивные времена, когда демоны не страшили людей, а оказывали поддержку и тепло тем, кого оставили после смерти. Улыбка обволакивала уста девушки, когда навстречу ей мчались городские дети, увлекая в свои игры. Родной край не знал тягот, пока чёрно-золотые крылья укрывали хрупкие стены каменного града.         Астрея предпочитала не вспоминать день своей погибели, как и смерть брата. Они нашлись по ту сторону бытия, заверив друг друга, что более их ничто не будет печалить. Демонесса не оставляла в мыслях людей, сердце её льнуло к ним и рвалось оберегать, пока те влачили свое беспечное существование. Кассиэль, бравый старший брат благодетельницы, укрывал спину всех затей своей младшей. Он лишен был тоски, потому как единственное, что непомерно вросло в его нутро, — это железное, скованное из сплава самых прочных металлов желание защитить родную кровь в любом из миров.        Юная демонесса дополняла веды врачевателей, помогала отыскивать воду среди пустыни, а после — очищать её. Содом и Гоморра созидали лучшее своё время: пик, когда людское правление рука об руку шло с помощью бессмертных, зенитным знаменем возвышался над каждым из городов. В ту пору даже Элохим возгордился общим творением, к которому приложил руку и его братец. Молитвы смертных питали богов, выковывая новые латы для титанических свершений. На Небесах эти места нарекли жемчужиной божественного творения. Но всему, что было создано с великим умыслом, что с особым трепетом поддерживалось на любом пути, суждено было сыскать столь же сокрушительный крах.       Безумие — самая древняя болезнь, которой противиться не в силах были даже боги. Склоки голосов и неугомонный шепот внутреннего дьявола измывались над Соломоном. Царь Тьмы более не помнил себя, не лелеял то, что душой оберегала его царица и весь род демонов. Празднования в Аду сменились распутством, что грузной тенью легло и на земное достояние. Ступив на порог Содома, Соломон в беспамятстве ринулся в объятия похоти и разврата, сгребая каждого жителя себе за пазуху. Молитвы в те порочные дни были заглушены непрерывными стонами, грязные речи лились с губ праведников, пока их чресла питались соками невинной юности. Сколько судеб было искалечено в первые ночи, сколько сыновей и дочерей сгинуло! Улицы окрасились багрянцем, а сквозь калитки к путникам спускались кровавые ручейки.        Дурные слухи быстро разлетелись по остальным городам, а следом и постучались в небесные врата. Юные ангелы, перепуганные беснующимся людом, отважились спуститься и вразумить смертных. Встречала их в пустыне измученная Астрея, чьи силы были возложены в сам фундамент былого дома. Сердце её не теряло надежды, отчаянно отбивалось от каждой смутной думы, пока крылатые дети, некогда отдавшие свою жизнь на земле в младенчестве, робко прошли в Гоморру, а следом — в Содом. Улицы первого града встретили их криками и воплями, что истязали всё нутро. Женщина избивали своих дочерей, каких повально возжелали отцы и деды, а мужья ногами раскидывали своих благоверных, прибирая к рукам невинных любовниц и любовников. Юные мальчики и девочки падали, не сделав несколько шагов, и их бегло пленили старики, в венах чьих ещё пылала животная похоть.        Ужас, навеянный увиденным, не сходил с лиц ангелов, за которыми с опаской плелась Астрея, терзаемая болью за свой народ. Руки её были бессильны, когда как сердце рвалось из груди, лишь бы заслонить каждого жителя от наложенного проклятия. Содом же не прятался в стенах своих домов — все улицы погрязли во грехе. Демонесса зажала рот дрожащими руками, когда чудовищная картина раскинулась пред её глазами. Восседающего в центре городской площади Соломона облюбовали смертные, сношающиеся без разбору у его ног. Липкое эхо сладострастных шлепков отдавалось в ушах мерзкой канонадой.        В мыслях девушки пронеслись губительные последствия — она тревожилась не за грехи людские, а за их жизни. Потому припала на колени к ангелам и взмолила их не наказывать жителей этих городов, спрятать дурную весть от царя Небес. Растерянные белокрылые не ведали, куда деть свой взор, чтобы не стать свидетелями ещё большего позора. Юные сердца, что преданно служили Небесам, сжимались от мучений демонессы, которая нутром своим жила во имя людей. Они не помнили своей прежней жизни, поскольку им не даровано было испить её сполна, — раз за разом Элохим и его служащие отбирали младенцев, дабы те впредь жили во имя царя Света. Этим — ещё совсем детям — не была знакома тоска и любовь к ближним, они лишь могли понять, но никак не прочувствовать всю ту боль, какую испытывала в сей час Астрея.        Сжалившись над девой, они помогли ей встать и заверили, что ни одно слово о преступлениях главных из пятиградия не дойдёт до слуха Отца их. Но взяли они с демонессы обет, дабы та немедленно исправила то, что породило безумие среди беспрекословной любви и славы. Астрея вновь припала к подолу белоснежной рясы одного из них и принялась осыпать его благодарственными поцелуями. Жизни своей она не представляла без людей, тесно сплела свою нить с их ковром бытия, не решаясь разорвать и прервать эту связь. И пока из её веретена сбегали багровые нити, полотно Содома и Гоморры обретало всё больше ярких красок и богатых узоров.        Стоило же небесным созданиям отступить от отчаявшейся, как их кисти тонких рук попали в плен чужой мёртвой хватки. Все чины среди жителей смешались в агонии беспутных страстей, влажные руки тянулись к чистейшей коже, а некто поспевал даже оборвать несколько перьев. В той час, когда смертные вознамерились возлечь с Божьими посланниками, когда святое было отринуто, они утратили всякую надежду на пощаду.        Раненные и посрамленные ангелы вернулись в свой единственный дом, где иные слуги Небес, стоящие выше по старшинству, заподозрили неладное. Заточенные в ужас от пережитого унижения, дети укрывали свои нагие тела, пока губы их безвольно дрожали. Элохим не стерпел произвола, что допущен был на людской земле. Опустив свой взор, царь Света с презрением отметил, как быстро наступил крах его родного брата и как спешно постучалась в двери новая эра.       Возложив на себя венец Правосудия, Элохим намеревался спуститься впервые за долгие годы к смертным и свершить свою волю. Происходящее не укрылось и от печальных глаз Рафаила, младшего сына Господа, что должен был стать его надежной отрадой и заменой. Заточённый в садах Рая, он глядел с тоской на жизнь под небесной пятой и как резвилась лучезарная Астрея среди людей. Осознав, что вскоре кара Отца коснётся и её, юноша ринулся к царю Света, осыпая того надрывными просьбами и мольбами. Прежде младший сын никогда ни о чём не просил, но сейчас Рафаил готов был заслонить своей грудью провинившуюся демонессу и всех, кто ей был дорог. Элохим видел в нём то, что померкло давно в его первенце, но никак не мог воспротивиться собственной воле, ибо она, восседающая венцом на его голове, была выше всех желаний и сердечных скитаний.          Соломон же не слышал собственного голоса — говорят, коварный шепот, который свёл его в могилу, был настолько невыносим, что проникал в головы и других людей. Царь Тьмы забылся, утратил прежние смыслы и стремления, его тело, думы и душа погрязли в разрушениях, которым не было конца. Смех мужчины сопровождал терзания и животную негу в погибающих городах. Даже брата своего он не узнал — лишь завидев венец, понял, насколько близок конец.        И осыпали Небеса грешников огненным дождём, содрогнув землю и всех буйствующих. Не одни Содом и Гоморра воспротивились святым законам — в пучине царства Соломона крепло ещё одно восстание, что столь терпеливо выжидало своего часа. А пока города окропили крики последних дней, пока дети жались к матерям и незнакомым женщинам, надеясь сыскать спасения, пока мужчины вспоминали слова молитвы, огонь правосудия брал своё.        Астрея рвалась затушить каждый уголок, но вода мигом обращалась в соль, едко врезаясь в раны, что бесстыдно оставили на ней возлюбленные люди. Её слушались, любили и почитали, но следом пользовались и втаптывали в глубь песка. Слёзы омывали обгоревшие щеки, пока девушка наблюдала, как рушится всё, что ей было дорого. Она вновь забылась в молитвах, вспоминая Элохима и взирая издали на его праведную фигуру. Разрывала горло, лишь бы хоть слово дошло, лишь бы сжалились над жителями некогда родного края. Царь Света не обернулся, с напускной усталостью смахнул со своего одеяния чуждые прошения и ринулся к брату, чей лик скрылся за теменью дыма и копоти.        Каждая умершая душа клинком входила в сердце Астреи. Пальцы её стирались о соли камней, а слёзы пропитывали песок. Демонесса не знала, не могла найти объяснения, как такое возможно, как Боги могут быть столь жестоки к сотворённым ими созданиям. Несколько дней полыхали блудные города, несколько дней в черноте воздуха витал немой вопрос девушки, которая костями и до последнего пера своих крыльев ложилась во славу смертных. За сию любовь, что была сильнее жизни, и была наказана она венцом Правосудия.        Когда же на месте Содома она не обнаружила ни одной живой души, ни одного бьющегося сердца, Астрея выпустила из груди своё. Боль ушла, оставив после себя лишь забвение. То было начало бесчеловечной, бездумной по своей природе череды падений. Один за одним перья взмывали в воздух и столь же спешно опускались на кромку багряных луж. Скорбь одной повлекла за собой многовековой траур в покинутых и забытых сердцах.  

🕷️🕷️🕷️

      «Они все здесь…» — эхом пронеслось по всему храму.       Назойливый хохот отскакивал от стен, заполняя собой всё пространство, смешиваясь с пылью и грязью. Стоило астрейцам оказаться на пороге святыни, как над телами умерших стали стервятниками кружить нечестивые. Давид повёл кончиком носа, стараясь уловить запах посторонних существ, но кроме этого отрепья в храме никого не было. Он с опаской покосился на Микаэля, выжидая плана действий.        — Сомнус и Фурий в прошлый раз не упоминали, что этих тварей раскинуло по миру, — подметил мужчина, обращаясь к другому.        — В поручении было сказано, что нам нужно вернуть лишь копьё… — задумчиво произнёс архангел, вглядываясь в силуэт орудия, по древку которого спускались кривые ручейки крови.        — Тогда у меня для тебя хорошие новости, — не скрывая саркастичного тона, обернулся к нему Давид, — совсем скоро тебя отправят на заслуженный отпуск, иначе бы тебя не оставляли в таком неведении.        Начальник пропустил колкость мимо своих крыльев, вместо излишних комментариев сделал несколько осторожных шагов вперёд. Демону тоже не нравилось, что на сторону Зверя подтянулись прислужники его кузена, который особой разборчивостью не отличался. Нечестивых даже в самом аду не особо жаловали, поскольку те и вовсе не знали ни стыда, ни намёка на совесть. Они питались негативными эмоциями, довольствовались отчаянием и непомерной жаждой мести — всё это в нужных руках делало их достойными служащими, ведь ради своего хлеба они были готовы на всё. А терять тем было нечего. Низшие существа, созданные в призрении и ненависти, покинули своё пристанище и обрели нового хозяина.        — Давайте не будем друг у друга отнимать время, — мужчина прошел к центру средокрестия, не опуская взора на багряные лужи под ногами и вальяжно бросая слова на высокой латыни — и вы мне быстро поведаете, кто вас на это надоумил? — он задрал голову вверх, следя за каждым тёмным сгустком дыма. — Только не делайте вид, будто столько лет вам было всё равно на копьё, но именно сегодня оно стало жизненно необходимым.        На последних словах с потолка обрушилась штукатурка, а витражи в предсмертной дрожи затрепетали, оголяя древние рамы и впуская влажный воздух внутрь. В сей раз Давид даже порадовался, что зловоние гнилой человеческой плоти их обошло стороной, но подобного было не избежать — нечестивые в издёвке рассекали воздух, подбрасывали окоченевшие тела и разрезали их алтарными подношениями. Липкий и, несомненно, мерзкий звук раздираемой плоти отбивал свою глумливую чечетку на ушной раковине каждого из присутствующих.        — Мы не забрать пришли, — зашелестел трупный ветер над головами астрейцев. — А привести к нему.       Краем глаза мужчина заметил, как архангел обернулся назад и смирил предостерегающим взглядом оценщицу. Нетрудно было догадаться, что этого и добивались прислужники Зверя. Давид упрямо игнорировал рокочущее имя в голове, что нашептывал ему презренный легион. Внутри пульсировала не только кровь, но и мозг, готовый разорваться от обилия голосов. Туман его радужки заволокла алая пелена — демон решительной походкой прошел до тела монаха, чей последний вздох послужил предостережением, и рывком выдернул копьё из него.        Спиной своей он ощутил, как стоящие позади коллеги расправили свои крылья и готовились к подступающему нападению. Давид предпочел игнорировать отвратное тепло, каким обволакивало его ладонь копьё, стоило тому взяться за него. Демон не видел в предмете своего наследия, как и полноправной собственности, на какую он мог бы претендовать. Столько лет, проведённых вдали от предназначения, вдали от памяти страшного дня, чтобы в итоге прикоснуться к тому, от чего так он рвался отречься.        «Сперва разберёмся с этими мелкими сошками, а после увезём это старьё. Если то поможет спасти ведьмочку…» — Давид прикрыл на миг глаза, стараясь унять клокочущие думы и внутренне презрение к себе. Менее всего он желал приблизиться к судьбе отца, но обстоятельства диктовали свои условия, потому, скрипя зубами и подавляя злобный рык, он подчинялся всему, что могло заверить его в безопасности любимой.        — Рафаил попробует ослепить их светом, — прервал мыслительный поток Микаэль, — Кассиэль добьёт тех, в кого они успели вселиться, а я постараюсь вогнать всех в один сосуд, чтобы следом ты их изгнал.        Мужчина отдавал должное архангелу, ведь тот отличался особыми чертами военного начальника, какие проступали не только в его собранности и выправке, но и в способностях в кратчайшие сроки проанализировать происходящее. Такой расклад мог поспособствовать успеху их скромной операции, вот только из головы Давида никак не убегало сомнение — зачем же вышестоящему руководству на такое задание понадобилось отправлять оценщицу? Нечестивцы, само собой, только выжидали, когда в их руки попадёт сосуд Зверя, но что же до небесной канцелярии…        «Старший брат скоро вернётся!» — зашипели голоса. — «Нам больше не нужен будет этот со-о-пля-я-як! Как же он развлечётся с нашей ведьмочкой!»        — Молчать! — не сдержав себя, Давид яростно ударил о пол копьём.       Орудие Мироздания хранило в себе историю самого сотворения мира: от людского до небесного, потому сила его была неизмерима. Лишь создатели орудий могли поведать историю их сотворения. По камню, какой успела уже осыпать смесь впитавшегося в грунт пепла и купольной крошки, пробежались нити трещин, за каждой из которых следовал внушительный разлом. Земля под ногами астрейцев встрепенулась, заставляя их взлеть на несколько футов. Голос девушки, что из чувства самосохранения оставалась вдали от происходящего, надорвался в истошном крике.        Одри держалась за свою голову, пока чёрные сгустки жались к стенам храма. Демону была знакома сия агония и более всего он боялся узреть её в теле своей дорогой ведьмочки. Он подорвался вперёд, но путь ему перегородил Микаэль, закрывая картину мучений своими белоснежными крыльями.        — Если ты к ней приблизишься, этим воспользуется он, — сквозь зубы процедил архангел. — Действуй хотя бы не из чувств, а из спасения.        Давид с прищуром, какой не покидали красные воды, взглянул на начальника. На лице того не отражалось искренней жалости, скорее, лишь принятие наихудшего предположения. Он бы рискнул всем и обнял оценщицу, но каков был шанс потерять её навсегда! Имя, какое колыхалось на задворках сознания, какое демону хотелось живо втоптать и стереть с лица мироздания, вновь и вновь оглушало одним свои присутствием в его памяти. Назови он его, сможет ли изгнать навсегда?        — Рафаил, займись этими, — Микаэль кочнул головой в сторону собравшихся нечестивых, что медленной поступью норовили пробраться к оценщице. — Давид, — он снова обратился к демону, — если Сомнус и Фурий догадались, что в ней находится Зверь, они отправили нас изгнать его…       — Это убьёт её! — мужчина даже не смотрел в сторону блондина, чьи волосы отсвечивали на фоне окружающего их мрака. Всё его внимание было приковано к Одри.       Девушка потерялась в пространстве и, уже будучи на коленях, отчаянно пыталась добраться до молебной скамьи, устеленной строительной плёнкой. Глаза её ничего не видели, а голос внутри разрывал каждую клеточку плоти, истязая не только голову, но и душу. Губы оценщица искусала в кровь, пока силилась сдержать мученический крик.        — А если ты попробуешь помочь ей, она убьёт всех, — попытался отрезвить его Микаэль.        Будто противясь его словам, Одри вскрикнула с большей силой, на сей раз падая на пол и сгибаясь в спине. Она пыталась укрыться не только от голоса, но и от мира, в котором всё никак не могла найти покой.        — Мы должны с этим справиться, Давид, — архангел не стремился утешить, но сострадание к смертной не было чуждо ему. — Одри делает это не только ради мира, но и ради себя.        Кассиэль не оставался в стороне и точными ударами своего меча отражал летящие в сторону оценщицы предметы, пока нечестивцы пытались ускользнуть от ослепляющего света младшего ангела. То едва походило на бой, ради которого требовалось столько бессмертных, но сгущающаяся тьма внутри собора лишь усиливала гнетущую атмосферу. Давид рад был бы отозваться на хлипкий голос разума, что пробивался сквозь споры и гогот его личной оравы, вот только сердце демона саднило сильнее. Он не мог отвернуться от мучений возлюбленной, заглушить её крики, что холодным лезвием проходились по всем прежним ранам. Слёзы девушки, такие далёкие и совсем непрошенные, спускались последним аккордом со струн изнывающей души демона.        — Я так больше не могу, — едва дыша, произнесла в бессилии Одри, следом рухнув на раздробленный камень пола.        Архангел и остальные астрейцы не успели отреагировать, когда Давид метнулся к оценщице и, выпустив из рук копьё, припал коленями подле неё. Он вновь видел её безжизненное тело, пытался урвать эхо жизни в её пульсе и со слабой улыбкой отметил, что сердце ведьмочки продолжало биться. Микаэлю, впрочем, как и всем остальным, легко было судить и наблюдать со стороны за мучениями девушки, когда как подобные терзания не единожды успел пережить сам сын Соломона. Его руки нежно обняли лицо Одри, стараясь одарить хоть крохой тепла и забрать уже себе отвратную ношу. Они упрямо отбирали боль друг у друга в призрачной надежде даровать покой дорогому и любимому сердцу, вот только боли нисколько не было по нраву подобное отношение. Она жаждала принятия и готова была урвать каждый момент своего торжества.        — Ведьмочка, — слабо позвал её Давид, — слышишь меня…        — Сначала имя, — завизжали шаловливо нечестивцы по углам трансепта. — Скажи имя и она откроет глаза.       — Почему вы сами его не назовёте? — силясь не выругнуться, озлобленно кинул в их сторону демон.       — Не нашего чина это дело, — их тяготили лучи света, но даже будучи угнетёнными скорым поражением, те продолжали пировать муками, что приносили их слова. — Скажи-скажи, и он появится, не навредив ей!        «Ну же, Давид, чего стоит одно имя? Мы его столько раз тебе напоминали!» — бесы в голове стучали по вискам в аккомпанемент прислужникам Зверя. — «Небесные прихвостни ждут, что Он сам появится, но разве это не растерзает твою ведьмочку в конец? Ты столько раз убегал от прошлого отца, но вот оно настигло тебя. Встреться лицом к лицу или же в дорогое ты больше никогда не взглянешь!»         — Давид… — Микаэль опустился рядом, внимательно всматриваясь в затуманенные глаза мужчины, который никак не мог отнять у себя желания прислушаться ко всем толкам в сей момент. — Что они говорят тебе?        Мужчина провёл пальцем по холодной щеке, на которой ещё остался след от солёных слёз. Давид не мог более размениваться и взвешивать, оттягивать из собственного страха и юношеского упрямства, какое не смогли унять даже тысячелетия. Он робко, словно в самый первый раз, прикоснулся губами ко лбу своей неземной ведьмочки и без тени сомнения произнёс, не дрогнув и бровью:       — Долго же ты скитался по земле, Баал. 

🕷️🕷️🕷️

      Майская пора одарила своим присутствием школьный двор детского дома, где у небольшого фонтана с треснутыми парапетами сидели две будущие выпускницы. За все годы, проведённые в стенах интерната, лишь малая часть воспитанников могла похвастаться приобретённой семьёй. Одри всё глубже прятала в себе желанную иллюзию счастливой семьи, поскольку та не без того поглядывала на неё со страниц учебников и пёстрых брошюр, какими были увешаны стены детского дома и которые служили негласным напоминаем посетителям, что каждое дитя заслуживает семью. Совсем маленькой она поняла, что далеко не у каждого ребёнка могут быть родители, и не каждый ребёнок будет рад своим. Вторых девушка встречала не столь часто, но опека привозила их уже сломленными и отчуждёнными. Лишь через время они с некой злобой в усмешке рассказывали, как один из родителей пытался их утопить или морить голодом.        Одри не лила уже больше десяти лет слез по своему прошлому. Новая жизнь, которую поместили в блеклые строгие краски изоляции среди таких же детей и подростков, поставила пред ней одно единственное условие — выживи или умри. И юная мисс Дюваль старательно адаптировалась, смирялась с косыми взглядами, которые частенько сопровождали её отрешённую и местами несуразную фигуру — девочка вовсе не была готова столкнуться с иным миром, от которого с самого рождения её ограждала семья.        «Семья» — в этом слове эхом отдавалось напоминание о себе. В семье никто не терялся и не сливался с общим бесформенным нечто, напротив, она служила продолжением каждого, которое так или иначе заканчивалось им же. Зацикленный, порой узкий, а иногда на удивление широкий круг вбирал в себя всё то, что только мог привнести в этот мир человек. Одри часто думала, когда отрывалась от книг, какие за редким исключением удавалось урвать в библиотеке интерната, что из себя она представляла, если начало ей положила такая семья? Возможно ли, что она сама никогда не будет способна на привычные многим чувства, бескорыстную и естественную связь, сплетающие несколько душ в единое целое? Когда подобные мысли отравляли её разум, школьница захлопывала переплёт и откладывала в сторону. От многочисленных букв перед глазами не было толка, когда голова складывала их в совсем иное.        Дабы не тревожить застывшие нарывы, Одри устремляла свой взгляд на других. Другие люди, ранее неизведанные ею, представляли сложные материи, порой даже совершенно иной вид, с которым ей предстояло не только знакомиться, но и взаимодействовать. То было сложно, местами больно, когда маленькие пальчики в пенале попадали в ловушку из канцелярских кнопок или когда в один дождливый день дарованное благотворительным фондом платье оказывалось всё в грязи. Совсем юной она не спешила отчаиваться или отрекаться от света, какого вовсе не знала, — время от времени Одри грешила размышлениями о том, какой бы она была, родись в совершенно обычной семье и за пределами отцовской паствы. Образ был таким незнакомым, что нередко она чувствовала несправедливость от того, насколько жестоко с ней обошлась жизнь. Не жалея себя, а наоборот культивируя крепкую хватку, девочка старательно впитывала всё новое, что ей демонстрировал этот мир. Пусть и огороженный в рамках территории детского дома, но всё же иной и разительно живой. Потому окружающие вызывали в ней интерес, питаемый жаждой до опыта, которого она не в силах была познать.        Наблюдая за чужими судьбами со стороны и дальнего угла учебного класса, Одри пришла в свои восемнадцать к тому, что боль незнакомцев ей не чужда, а очень даже знакома. Подслушивая откровения воспитанников и своих одноклассников, девушка подмечала, с каким участием погружалась в изучение их проблем. На краткие мгновения она чувствовала, что могла бы стать кем-то лучше и значительнее, чем её отец. Кем-то правильным и действительно способным на благо.        — Уже подумала, куда будешь поступать? — яркая рыжая копна с золотистым переливом замелькала прямо перед её лицом.        — Даже не знаю… — Одри смущенно стала прятать раздобытый медицинский справочник.       — Ну же, Одри! — бодро заверила её подруга. — Я вот совсем не имею идей, куда податься. Вижу же, что у тебя есть нечто на примете!        Её зеленоватые глаза опережали природу — они всегда били своей красочностью и вгоняли в ступор, когда обращались со всем жадным вниманием к собеседнику. Рут выжидала ответа одноклассницы, когда та наконец сбросит спесь неуверенности и облегчено выдаст:       — Я подумала стать психотерапевтом, — она поправила несколько выбившихся тёмно-русых прядей из косы. — Мне нравятся наши занятия в классе психолога, и пусть они не обязательные, я чувствую, что могу помочь людям, — Одри помедлила, вглядываясь в синеватые вереницы под собственной кожей. — Мне это нужно, Рут.       Подруга не медлила с реакцией — она добродушно улыбнулась в ответ на признание и обняла девушку. Ромашковый аромат её шампуня одолевал успокаивающим, почти сонным дурманом. Рут всегда льнула урвать объятия и отличалась резвой тактильностью. Одри видела в этом нехватку родительского тепла, которое никак не могли заменить уже умирающие бабушка с дедушкой.        — Отлично, значит подаём документы в медицинский, да? — бодро уточнила Рут.        — И ты тоже хочешь поступить… — ей не дали договорить.       — Ты же помнишь, — веснушки девушки будто вместе с губами раскинулись в улыбке, — куда ты – туда и я.       Последние слова прозвучали несколько иначе, словно голос и вовсе не принадлежал Рут. Одри настороженно вгляделась в умиротворённое лицо подруги, которая продолжала глядеть на неё не моргая. В этот момент девушка ясно ощутила, что это было не просто воспоминание, — её насильно заставляли проживать сей эпизод из прошлого. Рут уже не была такой юной и на ней, вместо школьной формы, было то самое платье с последней их встречи.        — Куда ты – туда и я, — рот девушки скривился, обнажая заточенные короткие зубы, сквозь которые проглядывала кровоточащая десна. Голос и вовсе не принадлежал Рут. — Ну же, нам надо держаться вместе, дорогая…       Одри отпрянула от неё, падая прямо на выжженную землю, некогда устеленную только проснувшейся травой. Небо над головой распрощалось с весенними красками и обратилось в кромешную темень. Воздух сотрясал буйный ветер, что раскидывал в сторону засохшую листву по всей округе. Рыжеволосая бестия следовала за ней, наступала кривыми шажками, не отрывая своего стеклянного взгляда от оценщицы. Подобрав все остатки воли, девушка поспешила подняться, но за её ногу тут же схватились и повалили наземь.        — И куда же ты собралась? — изуродованное лицо, более не походившее на знакомое и родное, нависло над ней. — Теперь моя очередь.        Животный вопль вырвался из неё, когда вслед за распахнутыми глазами вокруг её тело, наперекор растерянному Давиду, закружили нечестивые. Чёрный дым проник через ноздри и обдал лёгкие совсем иным воздухом, запятнал кислород, какой питал весь организм, и впредь намеревался отравить его. Каждая клеточка внутри неё противилась тёмному ожогу, что распространялся и глумился над всем нутром девушки. Она не видела своих коллег, смутно осознавала происходящее вокруг — весь мир сузился до горящего пламени по всему телу, что оставаляло после себя тошнотворный запах гнили. Одри чувствовала, как тот, кто мирно спал и выжидал свой час, прибирал к рукам её плоть. Руки всё менее казались своими, пальцы не слушались и механически держались за лежащие подле обломки.        — Ведьмочка… — позвал знакомый ласковый голос, который за последнее время служил самым приятным пробуждением.       Она разлепила губы, дабы дать понять, что всё ещё в сознании, но язык упорно не шевелился. Некто отказывался делить слова с её мыслями. Слёзы вновь подступали, норовя затопить берега век и пуститься бурными реками вниз. Ещё никогда девушка не ощущала себя настолько инородной в месте, которое по природе должно было выступить ей защитой, — в своём теле. Одри оставалась внутри, но сейчас оценщицу бесцеремонно усадили в кресло зрителя, принуждая лицезреть последующие разрушения, нисходящие с её рук.        — Наконец и моё время пришло! — чужеродный голос одолел кончик языка девушки.        Руки лишились былой плавности и естественности — теперь они двигались рвано, пробуя на вкус каждый угол, в котором можно было изломать не только свои конечности. Правой девушка против своей воли вцепилась в покинутое копьё и, игнорируя боль в изувеченных суставах, поднялась с колен. Её фигура нависала над демоном, видеть страх в его глазах было настолько неправильно для сердца и естества, что Одри порывалась закрыть глаза. Но пробудившийся Зверь хозяином распоряжался каждой клеточкой молодого тела — он кривил её губы, изображая подобие надменности и подчёркивая своё отношение одним лишь мазком на лице возлюбленной к отпрыску Соломона.        — Как же ты слаб, Давид, — сходило с её губ замогильной хрипотой. — Весь в отца, не иначе.        В глазах напротив страх терялся с буйством природного негодования и ярости. Девушка видела, как истязает себя изнутри Давид за один лишь факт, что допустил подобное, но не могла и взглядом утешить его. Он поднялся медленно, выступая вперёд и игнорируя боевую стойку коллег, что отбросили прежние попытки сражаться с нечестивыми и оскверненными трупами. Демон приблизился вплотную, сквозь лёгкие ноты цитруса прослеживался колючий аромат омерзения, с каким он смотрел не на саму оценщицу, а на того, кто посмел посягнуть на её тело и душу.       — Ты мог свести с ума и меня, отвоевать власть себе, — говорил он решительно, но уголки губ подрагивали, не желая смириться с тем, что и в этот раз они оплошали перед ведьмочкой, — зачем же тебе было столько ждать, зачем украл её?        — Зачем-зачем, — Баал притворно чмокнул, находя в уязвимом беспокойстве мужчины настоящее веселье. — С чего вы, божественные создания, решили, что можете повелевать Тьмой? — пальцы девушки инстинктивно, повинуясь приказу Зверя, заиграли копьём, прокручивая его как цирковой шест. — Никто не может стоять выше Тьмы. Без меня не было бы ни твоего отца, ни тебя!        Какофония из негативных эмоций и мыслей заглушала собственные, Одри едва могла уловить, что зиждилось на её уме. Зверь не просто узурпировал смертную плоть, его яд нитями паутины просачивался в надорванные кромки души девушки. Лапки паука цеплялись за каждый неоднозначный жест, каждую циничную мысль и каждое философское рассуждение, что откидывало назад всё человеческое. Он был не под кожей, не проплывал на эритроцитах по её сосудам — Баал низвергал оценщицу. Делал это умело и с развязным довольством мастера.        — Время разбрасывать камни и время собирать камни, — ноги девушки повели в сторону, к самому центру собора, где над головами страждущих должны были сходиться все грани сводов.        Микаэль отреагировал молниеносно — тут же устремился к оценщице, дабы отнять копьё, но жалкие секунды воспрепятствовали ему. Одри с сожалением наблюдала за потугами коллег, когда родное тело творило беззаконие. Один точный взмах копья и пол под ногами вновь содрогнулся, но с куда большей силой — остатки витражей вылетели из своих клеток, осыпав улицу мелкими цветными осколками. Внутри клокотало до одури пугающее чувство — азарт, почти развратный, проникал через плоть, опоясывал не только конечности, но и устремлял свои лапы к самому сердцу девушки, завладевая и подминая её собственные чувства.        «Хочешь посмотреть, как твои праведные друзья танцуют в моём пламени возмездия?» — посторонний голос не оставлял ей и шанс укрыться от его постыдных слов. — «В моём царстве не останется места ни для кого, но ты будешь последней, кто запомнит смерть каждого!»        То, как Баал получал удовольствие от одних лишь терзаний оценщицы, было осязаемо и неприкрыто от сторонних глаз. Одри наблюдала, как подступала волна ненависти с каждым всполохом огня, что норовил заточить в своих объятиях её коллег. К носу стал подступать чудовищных запах опалённой плоти и, судорожно покосившись в сторону, она заметила, как начинали тлеть остатки бедных монахов и простых рабочих, что послужили перевалочным пунктом для злобных существ. Рука же её вновь занесла над головой копьё и ударила подтокой о землю в направлении Давида, что вот-вот мог оказаться скованным тисками раздробленного камня. Алые всполохи заслонили от взора Рафаила и Кассиэля, которых успели окружить в кольцо нечестивцы. Дурной, подобный гиенам Африки смех оглушал со всех сторон, проникая в голову и пуще прежнего оттесняя родные думы.        Всего одно движение и в руках Микаэля появился обнаженный меч. Былого собранного начальника сменил воевода, который привык окроплять своё лезвие вражеской кровью. Дурно было от осознания, что теперь перед мужчиной стоял тяжёлый выбор: пощадить оценщицу и дать волю Зверю или изничтожить врага небес, покинув смертной лишь один посмертный вздох. Орудие в её руках посвистывало от каждого оборота, девушка сгорбилась и более не походила на ту, что столь недавно постучалась в двери агентства. Одри думала, что предвидеть смятение в глазах начальника, но тот накинулся на неё быстро и ловко, что осознание отбитого удара пришло несколько позднее. Баал играл с архангелом — упивался его бравадой служащего, пока сам намеревался создать новую иерархию мироздания.        Острый наконечник, к кончику которого спускались бледные расписные узоры и древние символы, поразил противника в двух местах, заставляя того отпрянуть и сделать несколько опрометчивых шагов назад. Микаэля поджидала образовавшаяся яма, что жадно вобрала в себя его ногу, порождая тем самым пугающий хруст. Архангел, стиснув зубы, опёрся о невредимую ногу, игнорируя ранение в плече и в области живота. Лихорадочная влага проступила на его лице, когда тот поднял свой взгляд на Зверя. Одри знала, что глаза его не видят более её, понимала, что для него в её теле был враг. Это заключение успокаивало и в тот же час пускало дрожь, ведь умирать девушка не думала, и возлагать вновь себя жертвой не рвалась. Она стиснула зубы, игнорируя торжествующую усмешку на своих губах. Внутри облепляющая тьма дала трещину.        «Чтобы завладеть этим телом, тебе прежде стоит расправиться со мной!» — Баал никак не мог не прислушаться к её словам, ведь из всех сил Одри кричала, заслоняя его помыслы и обращая фокус внимания с астрецев на себя.        Словно в отместку на проявленную дерзость, Зверь топнул ногой, обращая всю мощь против наследника Соломона. С замиранием сердца девушка ловила каждое движение возлюбленного, отражающего выпады в свою сторону. Баал растягивал губы оценщицы в чуждой её природе ухмылке, упивался тем, как осторожничал демон и как подрывалась жажда упущенной славы в архангеле. Ощущения древнего голоса тьмы сплетались с её, каждая мысль, подобно фехтовальщику, точно поражала цель. Она видела всю картину бессмертных через призму того, кто служил началом части из них.           «Неужели ты думала, что тебя продолжат защищать, потому что привязались?» — хохотнул он. — «Вроде бы такая взрослая девочка, а рассчитываешь на такие глупости. Я заставлю их выпотрошить друг друга во имя твоей защиты и защиты их чахлого мира!»        Девушка умоляла собственное тело, надрывалась от боли в груди и застывших слезах, что сдавливали горло комом, не позволяя даже выкрикнуть и слова. Осознание не просто беспомощности, а вопиющего бездействия разрывало её изнутри. Сейчас ей принадлежали лишь глаза. Рука поманила к себе нечестивцев, что успели облаком смога покрыть фигуры демона и ангела. Они более не нуждались в плоти — пришествие нового хозяина даровало им силу, какой низшие создания немедленно воспользовались. Один взмах пальцем, которым некогда оценщица поправляла мягкие кудри с лица напротив, и орава визжащих голосов накинулась на Давида.        Глаза его источали непомерную ярость, он мог бы разорвать на себе не только одежду, но и плоть, только бы вызволить ведьмочку из гнусного плена. Демон уворачивался из привычки, его руки отражали тянущиеся к нему дымчатые когти. Каждый шаг в сторону любимой встречал сопротивление и гомон со стороны нечестивых. Зверь ждал, когда другой противник оправиться, когда ладонь архангела окрепнет и вновь вознесёт против него свой меч. Ведь следом на порыв белокрылого рассвирепеет отпрыск его прежнего владельца.         Зверь искусно расписал сценарий, по которому бессмертные фигуры скользили меж клеток разрушающегося храма. Это был не просто акт богохульства — то было новое начало, которому следовало взойти на обломках былых дней. Давид перехватил рукой остриё меча архангела, что должно было вонзиться в грудь оценщицы. Даже когда она была вся осквернена тьмой, он не мог не защитить её, потому любой риск, за которым следовала погибель ведьмочки, мгновенно отсеивался как непрошеный совет.        — Давид! — повысив голос и жмурясь от разъедающей боли в ноге, произнёс Микаэль. — Мы должны высвободить его из неё! Только убив…       — Я не положу её под ваши холодные расчёты! — рявкнул демон, рывком отталкивая от себя мужчину.        Меч с жалобным лязгом отлетел к осыпающемуся алтарю, какой за месяцы восстановления успели лишь частично вынести. Одри с режущим беспокойством и оцепенением наблюдала за каждым поворотом и шагом двоих, что сплелись в противостоянии, когда истинный враг в стороне потешался над ними. На одежде каждого из них проступали заметные следы крови, а в некоторых местах зияли обрывки ткани, свидетельствуя о глубоких ранениях. Смех Баала в её голове заглушал то, о чем твердили губы спорящих коллег. Ещё толика мгновения и они стали бы переламывать друг другу уцелевшие кости. Но нечестивцы оказались проворнее и бегло вцепились в крылья бессмертных, словно вновь заимели плоть и материю. Зверь нарочно умолкал, когда эхом по собору раздавался звук отделяющейся плоти, как рёв натянутых до предела мышц символизировал ещё одно осквернение и поражение.        Сдавленный крик Давида, его руки, слепо нащупывающие основание кожаных крыльев, что едва держались за его спиной, болезненно сжатые веки, которые хотели, но не могли раскрыть свой взор на оценщицу, — каждый фрагмент чудовищного калейдоскопа врезался в её память и душу. Кровь металлом пропитывала ноздри, застаивалась на стенках, оставляя после себя дурной аромат ржавчины. Даже сумрак внутри Нотр-Дама не смог укрыть весь ужас, что простирался в его стенах. Одри не решалась оторвать взгляда, когда до края ухо донёсся вопль молодого ангела, а в воздухе затрепетали белоснежные перья. Всё внимание девушки рассредоточилось на коллегах, каждый из которых преследовал в этой схватке свои цели. Кто-то воспевал долг и служил лишь ему, кто-то видел надежду в победе и искал изменения, кто-то степенно следовал судьбе — ей трудно было осудить любого из них, если кто-либо направлял своё оружие против неё. Пока своё тело она делила со Зверем, тяжело было противиться опасливым взорам и наставленному клинку к горлу. Баал получил своё — забрал то, чего ещё в раннем возрасте Одри должна была лишиться. Бесцеремонно согнал её, будто жизнь девушки ничего не значила, а право на неё было красивым писанным словом в людском уставе.        — Оставь… её! — последнее выскользнуло из демона рыком подстреленного животного.        Два сгустка оторвали с корнем правое крыло бессмертного, подхватывая его налету и потешаясь над сотворённой забавой. Одри было уже противно не от самой себя, а от того, как дьявол вознамерился наиграться ими. Каждая жалобная нота, каждый стон и вопль ненависти питал его и нечестивых. Он не просто нарёк её сосудом — Баал сделал каждую её эмоцию своим рационом, изысканным блюдом, которое меняло вкус в зависимости от того, насколько сильно будут страдать близкие девушки. Что бы она не испытывала сейчас, то шло во вред ей и всем астрейцам.        Если бы все сознательные практики работали в каждом случае, Одри постаралась бы ответить на негатив ещё не увядшим, но изрядно поредевшим букетом всего самого светлого в ней. Это светлое, непременно, было в жизни оценщицы, но именно сейчас, когда покусились на собственность её жизни, когда с лёгкой руки забрали и устремились поглумиться над происхождением и слабостями в виде привязанностей, девушка не находила желания противопоставлять подобному злу нечто невинное и ценное. Баал делил с ней одну плоть, забывая, что внутри и снаружи она была полноправной госпожой, избежавшей смерти дважды за свою жизнь. Отпустить так легко то, что она столь долго отстаивала и за что держалась вопреки всему, Одри никак не могла. Не только за Давида и парней она решалась нанести удар, но первым делом — за себя.       — Не забывай! — с тяжестью разлепливая губы, проголосила оценщица. — Ты всё ещё делишь тело со мной!        Перемена в повадках девушки выглядела пугающей: мышцы на лице разбегались по разным углам, не ведая, кому подчиниться первым, одна рука противилась другой, а ноги то выпрямлялись, то вновь изгибались, подражая паучьим лапкам. Одри претила мысль, что всё закончится таким образом, что она сгинет пешкой и, как того желал отец, будет возложена ягнёнком на алтарь ненасытному новому богу. То, что она годами оберегала, взращивала внутри себя и наполняла значимостью, когда злые языки перешептывались в стенах университета и сетовали на её никчёмность, она не могла отдать, оторвать от сердца и смириться со столь незавидной участью. Если девушке приходилось так долго нести в себе бремя выжившей вопреки, она вновь вгрызётся в эту жизнь, даже если по ту сторону будет разинутая пасть дьявола.        — Ты не хочешь посмотреть, как они будут умирать? Давида я оставлю на потом, с ним будет сложнее повозиться, — и снова чужеродный голос плясал на её губах. — Не питай иллюзий, красавица…       Одри не дала ему договорить и свободной рукой перекрыла кислород самой себе, прерывая звериные речи. Теперь не отвращение обуяло девушку, она нацелилась указать незримому существу, что никакая сила не заставит её отречься от своей жизни. Пока на то не будет её воля.        Отмечая оказанное сопротивление хозяину, нечестивцы бросились в рассыпную, но не спешили удирать с глаз астрейцев. В суматохе сквозь нестерпимую боль Давид произнёс изгоняющее заклинание, упекая тех на веки в забытие. Взгляд его, игнорируя туман подступающей агонии, устремился к девушке, что единолично противостояла старшему легионеру Соломона. Она сдирала горло в кровь, не давая Зверю и слова едкого пустить, пока копьё в руке в конвульсиях металось из стороны в сторону.        — Неслыханная, кгх, дерзость… — ладонь сильнее сжала горло.       Одри не отрицала, что отвечать на безумие безумием ей нравилось. Этот сок она впервые испивала сознательно. Он горчил и дурманил, но растекался по всему нутру тёплой негой, что пробивала кончики пальцев лёгким жаром тока. Взятая из глубин, распотрошенная из фундамента личности идея причинить злу ещё большее зло опьяняла её, пусть девушка и не подозревала, откуда пробудилось в ней подобное рвение. Словно личину оценщицы раскроили, вплели чужой, но такой подходящий узор, а следом зашили, нарекая далее жить таким образом. Ощущение неправильности самого желания и стремление воздать любыми методами сталкивались в неравном бою внутри неё. Искры были столь горячими, что отголоски хрипов Баала не доносились до неё.         «Если я нанесу себе ранение копьём, это навредит Зверю? Мне всего лишь нужно выбрать безопасное для меня место, но смертельное для него,» — упиваясь своей властью и трепетом древнего существа, девушка откинула в сторону страх и примкнула к холодному расчёту. — «Возможно, Микаэль этого и добивался… Если Баал проник в моё тело через мою кровь, с нею он же и выйдет!»       Она не спешила радоваться, ведь рука, намертво вцепившаяся в Орудие Мироздания, не хотела вновь поддаваться ей. Перед глазами возникли образы изувеченных тел четы Кладис, чьи языки были подвешены у зеркала дальнего вида в семейном автомобиле. Сейчас Одри не испытывала жалости и сострадания, как и вины не ощущала на своей коже. Она бы предпочла об этом не думать никогда, не то что завтра, потому, если в ней и таилось нечто бесчеловечное, девушка возжелала это выплеснуть с лихвой, лишь бы вернуть себе контроль.        Уверенно обхватив основание копья, Одри развернула наконечник в свою сторону, целясь точно между ключицей и лопаткой. Как девушка помнила из лекций по анатомии, что в данной области нет жизненно важных органов, но крайне важно учитывать добавочный нерв и возможное повреждение плевры, если промахнуться на несколько сантиметров. Девушка не бралась думать, как быстро её сознание перестроилась и устремилось размышлять в данном русле. Прикрыв глаза, она представила свою грудную клетку и плечевой сустав, разглядывала каждую составляющую собственного скелета. Будь у неё время, оценщица могла нащупать место, избегая возможных рисков, но сейчас оставалось лишь полагаться на меткость и чистый разум, способный отогнать непрошеного гостя. Приподняв остриё чуть выше, дабы то смотрело сверху вниз на шейно-плечевое сплетение. Один размах решит всё и положит конец террору Зверя.        «Ты не посмеешь!» — внутри головы раздалось неуверенное роптание.         — Одри, прошу, стой!.. — Давид едва держался на ногах, горбясь от боли, что обуяла всю его спину.        По плечу раскатилась глухая ноющая трель, что обжигала поначалу рядом острых игл, а следом пропитывала теплом всю одежду. Одри не представляла, куда точно она попала, но пока дышала, заверяла себя, что сегодняшний день не станет её концом. Осталось набраться смелости и выдернуть из-под ключицы наконечник, не задев ни одного нерва. Микаэль и Давид растерянно переглянулись, наблюдая за реакцией девушки, но та выставила в предостерегающем жесте дрожащую руку. Её инициатива не давала гарантий, но это было единственное, на что она могла пойти, не потеряв их всех и не растратив всю себя. Ещё одно резкое движение, за которым последовал уже не женский крик, а рой воплей, в унисон вздымающихся ввысь.        Пламя по стенам собора продолжало изливать свои языки, наполняя гарью всё вокруг. Девушка упала на колени, страшась преждевременно отпустить копьё из рук, пока внутри неё бушевало неизведанное — к горлу подступала не тошнота, а совсем живое и стремящееся вылезти наружу скорее. Из носа побежали чёрные, совсем не похожие на кровь струйки, а следом, словно распахивая врата, её рот раскрылся и выпустил густой дым, что объял собой всё пространство. Рафаил не дрогнул и, расправив потрёпанные врагом крылья, попытался рассеять тьму своим светом. Одри не находила более сил вздохнуть, жгучая боль в плече давала о себе знать и она медленно погрузилась в царство забвения, пока коллеги укрывали свои лица от удушающего жара и ослепляющего света ангельских крыльев. Единственным осязаемым, оставшимся на краешке её сознание, было прикосновение тех самых рук, чьё тепло ограждало от всяких обрушившихся с небес мук.        Под сердцем Богоматери не произнесли молитв, лишь скрыли слова надежды в тревожном молчании. Ведь где был свет, туда ступала и тьма. Каждый шаг на солнце порождал свою тень. 

🕷️🕷️🕷️

      Прежде чем открыть веки, девушка подметила, как каждая клеточка её тела напиталась свинцом. Едва разлепив губы, она слабо прошептала:       — Где мы? — Одри не сомневалась, что сидящим у её ног был тот самый демон, который искушался ею не меньше, чем сам плодил жажду.        Давид выверенными, почти плавными движениями подобрался к изголовью и с застывшим беспокойством, контрастирующим с нежной улыбкой от её пробуждения, в глазах смотрел на только что очнувшуюся оценщицу. Она заморгала и взгляд её заметался по комнате, где солнечные лучи заграждали плотные гардины. Девушка нервно сглотнула, осматривая лицо напротив, на котором отчётливо проглядывались мрачные тени под глазами и несколько ссадин. Брови сошлись на переносите и Одри накрыла свои веки едва поддающейся ладонью.        — Мы в отеле, ведьмочка, — мягким бархатом прозвучало в ответ. — Спешу тебя порадовать: никто не пострадал, разве что, кроме самого Нотер-Дама. Не представляю, как Микаэль это будет разъяснять всем французам, но оставим отчётность на него, — он подсел ближе, наклоняясь к ней и с трепетом замирая. — Как ты себя чувствуешь?        Одри старалась подобрать подходящие слова, но язык всё больше напоминал вату, а в голове стремительной кинолентой проносились прошедшие события, но никак не её собственная оценка. Она вспомнила душераздирающий крик мужчины, когда тому отрывали крылья. Девушка даже не задумывалась о том, чтобы рассмотреть их, — мысли не покидала боль, какая пропитала всё тело Давида одномоментно.        — Они вырвали тебе крылья… — вяло пошевелила пересохшими губами.        — Одно уж точно, а что же до второго… — демон отвёл взгляд в сторону, как бы придумывая более безобидную реплику. — Мы восстанавливаемся быстрее чем люди, потому за нас можешь не волноваться. Ты нас куда сильнее испугала…       — Я надеялась, что смогу его так изгнать, — Одри не чувствовала себя виноватой за столь спешно проявленную смелость, её больше тяготила вероятность того, что проделанное не окажет на Зверя существенного воздействия.        — Это так не работает, увы, — каждый слог плыл спокойно и безмятежно, когда как радужка его глаз покрылась инеем. — Ведьмочка, — Давид взял её руку и прижал к своей груди, где отчётливо был слышен целый ураган, что захватил его сердце, — я не могу тебя потерять… Ни теперь, ни когда-либо ещё…       Одри оградила его кисть кончиками пальцев и совсем мимолётно, зависая над его кожей, прошлась по контуру полюбившегося лика. Они глядели друг на друга с примесью сожаления и горечи осознания, что с потерей друг друга точно не справятся. Оставить свою плоть и отдать её на растерзание неведомому созданию, когда напротив был тот, кому любим и дорог каждый сантиметр этого тела, когда возлюбленный был обречён наблюдать, как разрушается часть самого ценного в его жизни, — всё это повергало девушку в ужас. Она боялась закрыть глаза и вновь увидеть мучения Давида или как над ним могли надругаться прихвостни Баала. И всё это от её собственных рук.        Взгляд робко упал на перевязанные руки, какие изрезало копьё и осыпавшиеся осколки со свода. Плечо отдавало тугой болью, тянущей в глубь подушки и приковывая в нерушимом положении. Девушка страшилась даже спрашивать, с чем они покинут Францию и чем обернётся явление Зверя на людскую землю. Но более всего она страшилась подпускать возвращение того в её тело. Вновь потерять контроль, остаться вычеркнутой и списанной, словно она была расходным материалом во время процедуры, но никак не живым человеком. Пальцы другой руки судорожно сжали одеяло.        — Я не хотела, чтобы он брал верх надо мной, — голос всё ещё звучал слабо. — Не хочу оказаться не просто беспомощной, а использованной. Будто моё место в жизни ничего не значило и потому его легко может занять кто-то другой… — она тяжело выдохнула. — Понимаю, не мне сейчас жаловаться, потому расскажи лучше, как там остальные? И покажи мне свою спину…       Давид накрыл её губы кротким, словно дуновение ветра, что ласкает лепестки в саду, поцелуем. Кромка льда степенно сходила и во взгляде проступал былой задор молодого мужчины. Одри не сочла это лучшим ответом, но изменения отнесла к лучшему. Она льнула к нему без жадного рвения, но с непокидающей тревогой продолжала бродить пальцами по его лицу, зарывалась в волосы на затылке, чтобы наконец убедиться, что пред ней он был живой. Девушка не отошла от видения, которое навеяло ей подругу, изуродованную рукой Зверя. Ей претила мысль, что впредь каждое мгновение счастья и умиротворения, даже в самих воспоминаниях, нужно было предавать сомнению.        — Пожалуйста, Давид, — судорожно мечась от одного глаза к другому, тихо и жалобно произнесла она, — скажи, что ты настоящий.        — Самый настоящий и единственный в своём роде, — его руки оглаживали её лицо, не в силах нарадоваться, что милая сердцу душа была в порядке. — Ты просила меня оголить спину, могу ли я считать это признаком того, что ты уже соскучилась по моему телу? — уловив устало приподнятые уголки губ, он не рвался продолжать свою шутку. — Я буду в норме, как и парни. Зверь помотал нас, мы никак не ожидали, что он обретёт столько силы… — Давид задумчиво отвёл взгляд. — Мы с Микаэлем, чёрт бы его побрал, думаем, что Баал не исчез, но неким образом ты смогла дать ему отпор. Он будет и дальше пробовать заполучить контроль над твоим телом, чтобы стать полноправным хозяином. Но мы этого, конечно же, не допустим! А что же до произошедшего в храме…       — Я поговорю с Микаэлем сама, — девушка прервала его лёгким прикосновением пальцев к губам. — Сама не знаю, как поступила бы на его месте, но он исполнял должное, потому сложно всецело винить его за такую реакцию.        Одри поджала инстинктивно губы, поскольку не могла не признать, что кривила душой. Рациональная часть её признавала, что в вопросе спасения мира любые мерзкие жертвы будут оправданы, и на карте хвалёного мироздания она как раз была той самой мелкой вошью, которую раздавить ничего не стоило. Но себя оценщица никак не считала кем-то столь незначительным, кого легко можно было отдать в качестве дани ради дальнейшего процветания мира. Возможно, взращивай родители её несколько дольше и вкладывай постулаты веры до самого сознательного возраста, она бы приняла свою участь — сама бы взобралась на алтарь. И всё же сейчас Одри была той версией себя, что выжила, на которую смотрели косо и обходили перешептываниями, которую ставили в пример неудачной жертвы в кругах различных сект, и ей до жжённого треска в груди было ненавистно сие предначертание. Словно каждый сделанный ею вдох, каждый вбираемый поцелуй любимого и каждое скользнувшее с губ слово — вся жизнь её была ошибкой, погрешностью и результатом удачного случая, которого не должно было быть. Девушка упорно не хотела мириться с тем, что некто может предопределять судьбы и распоряжаться чужими жизнями, апеллируя должным и недолжным. Пусть и наивная, местами ещё не созревшая позиция, но Одри не готова была отказаться от неё, равно как и от себя.        — Пока ты восстанавливалась, я провёл время с пользой, — Давид не скрывал своего кошачьего довольства, а из-за спины его уже выглядывала бумажная папка. — Я помню, что у тебя здесь жили родные, — предвидев растерянный взгляд девушки, он поспешил её успокоить: — разумеется, я не позволил бы себе познакомиться с твоей семьёй раньше того, как с ними познакомишься ты сама, — протянул папку с листами напечатанных сведений и небольшими фотографиями.        Одри, задержав дыхание, осторожно раскрыла её. Каждая страница несла в себе бережно собранную информацию о родословной семейства Дюваль, чью фамилию девушка продолжала нести на своих плечах. В нетерпеливой лихорадке руки добирались до части собрания, где излагались сведения о ныне живущих родственниках. Девушка не питала надежд на тёплое воссоединение, но любопытство и ноющая тоска об идее семьи, какая у неё должна была быть, какая была бы подле неё всё детство, не покидала несмотря на годы самоанализа и профессиональной деформации, препятствующей сентиментальным грёзам.         Завидев, как веки оценщицы дрожат и едва фокусируются на тексте, Давид позволил себе расположиться поперёк ног её и изложить основное:        — Рошель Дюваль, — сразу остановил внимание девушки на фотографии женщины средних лет, — родилась в 1973 году. Окончила Сорбонну и защитила докторскую в области нейрохирургии, в начале 2000-х вышла замуж и имеет двух детей. Они будут помладше тебя, но уже умеют разговаривать и даже окончили школу, — Давид позволил себе шутку, когда глаза оценщицы заблестели. — Тебе она приходится родной тётей, Одри. К сожалению, живёт сейчас в Австрии, но летом навещает свою маму.       Девушка перевернула ещё несколько страниц, которые пестрили подробной биографией младшей сестры её отца. Эмоциональный спектр внутри неё был столь нестабилен, что поджав уголки губ, она с натяжкой могла заручиться тем, что не расплачется. Всё в считанные дни снежной лавиной обрушивалось то на дорогу, то на голову, потому Одри терялась в догадках, что именно чувствует и что хотела бы ощущать в каждый из моментов своего времени. Даже мгновения радости приносили ей слёзы и толику тоски, какую разбавить даже самой сладкой новостью было крайне трудно.        — Мадам Мишель, — мужчина дождался, когда она перейдет к последней графе проделанной им работы, — точная дата рождения неизвестна, поскольку паспорт получила уже после войны в ходе переписи населения. Муж был партийным деятелем и отстаивал права рабочего класса во Франции. Несмотря на весьма враждебную политику Пятой республики по отношению к левым движениям, твой дед оставался верен своим идеям и своему делу, — речь Давида плавно сопровождала текст, добавляя ему флёр семейного фотоальбома, а не сухо составленного досье. — Ближе к 1990-м старшая чета Дюваль перебралась на юг Франции, в окрестности Праванса, где обзавелись небольшим участком и домиком.       Она живо вывела перед глазами аромат лавандовых полей и пряную горечь домашнего вина. Солнце, что оставляло на коже приятные медовые следы до самой зимы, сады, в чьих тенях можно было укрыться с книгой в руках, и тёплая беседа со старцем, который любил всегда поведать о былых подвигах, — всё это всплыло и не покидало кайму глаз. Одри постыдилась бы своему ребячеству, но подушечки пальцев сами потянулись к уголкам пожелтевших фотографий.        — Месье Дюваль, увы, уже покинул нас, — чуть тише добавил юрист. — Но твоя бабушка здравствует и неплохо справляется с хозяйством. Поговаривают, что даже разводит цветы на продажу.        Девушка не спешила отрываться от фотографий, на которых были запечатлены лица со столь знакомыми чертами. На одной из них она даже узнала юного отца, и тут линия поджатых губ надорвалась, отдаваясь печальной дрожи. Одри потянулась к мужчине за объятиями, не обронив ни слова. Сей жесть с его стороны был настолько ценен и важен для неё, что любой слог мог только извратить всю степень благодарности. Она вновь жалась к его груди, игнорируя проснувшуюся тяжесть в плече, вбирала каждую ноту уже родного аромата.        — И ты узнал это всё, пока я лежала здесь? — оценщица продолжала сдавленно говорить.        — На самом деле я давно успел разузнать детали о твоей семье, после того, как ты упомянула на нашем первом задании о своей бабушке, — Одри не узнавала его голос – тот был полон юношеского смущения, какое мужчина старался скрыть, зарываясь носом в её шею. — Но не торопился, ведь подобную инициативу в первые дни ты могла расценить по-всякому…       — Настолько сомневаешься в моей профессиональной компетенции психотерапевта? — девушка демонстративно отстранилась и с наигранным прищуром посмотрела на него.       — Зато у меня было куда больше времени, чтобы найти всех твоих родственников, — меж губ его блистала белизна зубов. — Когда Микаэль сказал, что мы отправляемся в Париж, я посчитал подходящим взять с собой то, что накопилось… — на лице Давида смешались краски удовлетворения своим трудом с бледными тенями стыдливой вины. — Знаю, что сейчас не самый лучший момент, чтобы питать тебя надеждами о воссоединении с семьёй, как и разговорами о ней, но я не хотел, чтобы ты продолжала жить с мыслью, будто тебя вся твоя кровь предала.       — Спасибо, — она пригладила вновь его лицо обеими руками, не страшась багряных бутонов, проступающих на белоснежных путах. — Я не забуду то, что ты сделал для меня и что делаешь изо дня в день. Это значит больше, чем просто мир, Давид.        Мужчина притянул её ближе, перехватил израненные руки и осыпал их лёгким бризом поцелуев. Он уговорил оценщицу вновь занять прежнее положение и не тревожить себя телодвижениями. Давид не спускал с неё глаз, ограждая постель ведьмочки от назойливых посетителей в лице коллег. Вдали от агентства он хотел разделить с ней те небольшие крохи счастья, что были доступны им. Они не спешили тревожить свои разговоры рассуждениями о Звере, его возможном возвращении и всех вытекающих последствиях. Рана к ране лежали смертная и демон в номере, обвивая друг друга заботой и нерастраченным теплом.

🕷️🕷️🕷️

      В кабинете витала тучная атмосфера мрака, что опускался густым осадком на сидящего в кресле директора агентства. По возвращению из Парижа он отбыл сразу же в Критерион, где представил доклад Верховным. Говорил Микаэль смазано, силясь не демонстрировать явных увечий после столкновения со Зверем. Небеса возложили на него особую миссию, после исполнения которой у архангела появится шанс вернуться на прежнее время службы. Заслуженный чин, родные стены и, главное, вновь сверкающее белизной имя — он долго рвался до этого, и восседающие в Критерионе хорошо были в этом осведомлены.        Мужчина бы поступился жизнью очередной смертной, противостоял бы взбалмошному нраву наследника ада, вот только время среди людей, как и сам земной мир, успели вплести свои коррективы в его думы. Совесть одёргивала каждый раз принципы, наступала на ногу верности и подчиняла себе эгоистичное стремление вернуть всё назад. Микаэль больше всего желал вновь обрести покой, каким окутана была его жизнь до падения Соломона. Тогда не было позорного поражения, не было столь в пустую растраченных душ, а главное — цель его имела одно ясное назначение, не предвещающее иных отклонений от курса. Сейчас же всё было иначе, многие годы он существовал, оглядываясь на прежнего себя. Одна слабая победа с незначительным перевесом в его сторону образовала бельмо на глазу небесного воеводы.        Микаэль перелистывал труды смертных, чьи мысли и суждения порой увлекали и даже воодушевляли. «Государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости… Надо побеждать силой или хитростью, внушать народу любовь и страх, устранять людей, которые должны или могут повредить…» — красноречиво излагал в своей работе Макиавелли. И архангел долго с ним не спорил, напротив, соглашался и придерживался тактики любых средств, но с наименьшими издержками. Время подорвало его убеждения, возложив их на личный суд, где чаши весов склонялись лишь под влиянием чувств, а не груза. Мораль внутри мужчины претерпела изменения, потому он с уже трусливым сомнением кивал на поручения руководства, когда те изложили свои предположения насчет сосуда Зверя.        Он должен был не просто убить — изгнать из сего мира зло, что пропитало собой бренную почву так давно. Но каждый шаг убеждения сталкивался с оврагом правильного, какое сам Микаэль не мог пока отыскать для себя. Сыграла ли роль оценщица в его переменах или архангел давно был уже готов к ним — ответ ещё зрел где-то в глубине, дальше от сердца и вдалеке от души.        Вспоминая отчаянный рывок, с каким мисс Дюваль воткнула в себя копьё, как та сопротивлялась воле Зверя, мужчине всё более становилось совестливо. Словно он вместо того, чтобы спасти зебру из пасти льва, сам пристрелил её. Так ли будет хорош мир, если его спасение омоется кровью? Сколько крови нужно, чтобы впредь она протекала лишь в теле? Микаэль перебирал все вопросы, пока в голове сменялись образы серафимов, недовольных его докладом. Никто не поверил, что сосуд теперь пуст и не представлял угрозы. И при первой же возможности голова начальника «Астреи» ляжет на плаху в отместку за неповиновение. Служить ранее казалось легко и правильно, пока то, во имя чего он служил, не заставило усомниться в своей истинности.        Мужчина умышленно умолчал от подчиненных возможные риски при имеющемся раскладе, оставил беспокойные беседы на грядущий день. В этот вечер Микаэль желал слиться с тишиной поместья, где лишь осенний ветер мог всколыхнуть приоткрытые двери.