Morbus

Говорят, когда хочешь чего-то очень сильно, перестаешь видеть все остальное. И в бреду лихорадки, ещё пока не чумной, но уже просочившейся в его сны, он увидел исцеление. И, быть может, не только от инфекции, поразившей Королевство, но от всего, что рушило хрупкие жучиные оболочки, болезнь ли, гвоздь ли, или же само время, неумолимо утекающее, как вода сквозь трескающееся стекло. Заманчивое сияние Души, белое, невесомое и чистое, казалось панацеей. Белый свет, золотой свет – они слепили его одинаково сильно. Он поверил, что в Душе есть ответ, спасение от безумия и жгущей лихорадки. Не могло не быть – сколько раз он стягивал хитин нитями заклинаний, сколько раз белые эфемерные капли возвращали дыхание в коченеющую оболочку? И он не замечал – не желал замечать – что каждый Фокус толкал его все ближе к краю Грез, а клокочущая под когтями сила все меньше и меньше слушалась его, и, кажется, заставляла слушать себя. Но за хором голосов и обжигающе-холодным сиянием это становилось до онемения неважным – как и многое другое. Неважным было, сколько жуков распалось на ржавые пузыри или растеклись в лиловую слизь после очередной неудачной попытки. Неважно, что ни Искажатели, ни Воины Душ больше не узнавали ни себя, ни его, и он сам все реже признавал того, кто отражался в серебряных инструментах. Неважно, что Святилище медленно гнило изнутри, превращаясь из места, должного давать исцеление и надежду, в скалящийся пустыми окнами остов. Все это было неважно, потому что он верил – или отчаянно хотел верить. А когда ты чего-то очень сильно хочешь, когда желание превращается в грезу – чума легко прорастает в тебя своими лозами и расцветает оранжевым гноем. Его рваная тень теперь появляется то там, то здесь по всему Святилищу, бесцельная, как и все чумные оболочки. И если Святилище Душ – разлагающийся труп, то он, пожалуй, его никак не затихающее сердце, бьющееся за счёт чужой гемолимфы. У него вообще все – чужое. Маски в Королевстве Халлоунест носят многие, но его вросла в него полностью, слившись с хитином и прилипнув от рыжего и белого. Вместо имени у него титул, накинутый поверх также, как накинут синий с пурпурным плащ, давно изодранный до трепещущих на ветру лоскутьев. Его Душа – уже давно не его, полная чужих образов и голосов. И даже его мысли слишком окрашены горячим и оранжевым, чтобы полностью принадлежать ему. Белый свет, золотой свет – есть ли на самом деле разница? И в этом есть мрачная ирония – теперь он вечен, но принадлежит ли он себе и он ли это вообще? И так ли уж сильно он отличается от Блажей и Просчётов, бормочущих и визжащих, бездумных комков плоти? Они тоже когда-то были жуками, прежде чем навечно застрять в существовании, между жизнью и смертью, неспособные умереть или вспомнить себя. Впрочем, разве не стоило оно того? Если суть бессмертия в перерождении, то не лучше ли самостоятельно содрать старую оболочку, чем так и прожить всю жизнь простой личинкой? Вот только когда хочешь чего-то очень сильно, то можешь начать принимать желаемое за действительное. И вместо вечной жизни он согласился на вечную смерть, на непрекращающееся умирание. Вместе с белым и оранжевым внутри он не может сгнить, но не может и даже дышать, потому что чумные пузыри давно проросли в глотке и лёгких, в том время как сердце бьётся – и будет биться – независимо от того, вдыхает он воздух или нет. Ему теперь только и остаётся, что продолжать быть бессменным главой Святилища, Мастером (а на самом деле всего лишь рабом) Душ. Бессмертным. Безжизненным.