4.1. «Разговоры по душам»

«Vita non est de inveniendo fato tuo, sed de eo creando.»

      Солнце, медленно скатывающееся за горизонт, окрашивало все в густой, медовый свет. Он заливал роскошный сад, где в тишине, нарушаемой шелестом плачущей ивы, стояла девочка. Ей было всего лет двенадцать, но в ее позе была не соответствующая ее возрасту сосредоточенность, а в огромных золотых глазах - глубокая, редкая в ее годы мудрость.       В ее ладонях, сложенных в чашу, покоилась золотая брошь, словно сплавленная из лучей света, выкованная в форме головы благородного оленя, чьи ветвистые рога мягко впивались в изнеженную кожу ребенка. Это было не просто украшение, а древнейший артефакт, который спустя века оказаться в руках чужих. Девочка держала в руках не просто вещь, а целую судьбу. Благословение и проклятие.       Ее большой палец провел по гладкой поверхности, словно в попытках прочитать прикосновением историю, скрытую за сплавом броши. Дар и ношу, которая должна лечь на ее совсем юные, крепки плечи.       Рядом, неподвижный и величественный, парило существо именуемой квами. Его маленькое, бело-золотое тельце, с миниатюрными оленьими рожками, казалось, словно было слеплено из того самого солнца, чьи лучи сотворили маленькую брошь, лежащую в руках дитя. Его глаза, словно два глубоких черных омута, в которых плавала вся мудрость забытых эпох, читалось терпение и уважение. Он наблюдал за новой носительницей, видя в ней смятение, страх и надежду. И ждал, когда ум, зрелый не по годам, переварит невероятное пришествие, некое благословение, вызвавшее в ее надтреснутой душе бурю сомнений. — Вы сказали, что я...особенное дитя.— голос девочки был тихим, но чистым и глубоким. Она закрывает глаза и прижимает брошь к своей груди, туда, где покоилась ее душа, словно пытаясь прочесть ответ на свое будущее.— Что я - «Рождена Солнцем». Что мое предназначение - нести в мир жизнь и свет.— она сделала паузу, прежде чем задать самый важный, болезненный вопрос, открывая свои янтарные глаза.— Почему я?       Не за что. Не для чего. Почему. Вопрос о выборе. Почему выбрали ее? Почему ее детство, которое вновь должно было начаться, должно было в этот момент закончиться во имя пугающего, непонятного долга?       Квами повернул голову к заходящему солнцу. Его бездонные черные глаза наблюдали за последними лучами, словно ища в розово-бирюзовом небе наставление и одновременно прощаясь с самой яркой звездой этого прекрасного, но страдающего мира. Воздух был наполнен торжественной, теплой тишиной. — Судьба дает самые тяжелые испытания только тем, кто может их вынести, дитя мое.— заговорил он наконец, прерывая мягкую тишину мелодичным, нежным голосом.— Она пишет самые сложные судьбы для самых сильных душ.       Девочка молчала и слушала. Слушала так, словно это были последние слова в ее непростой жизни. На ее лице не было и тени сомнения, лишь понимание. Она чувствовала правду в его словах. Тяжесть. Мудрость. Наставление. — Ваша судьба предначертана Солнцем задолго до того, как ваш первый крик разрезал воздух, как ваши первые слезы омыли кожу, как первые чувства коснулись вашей невинной души.       Он приблизился, и его маленькая, пятнистая мордочка оказалась в сантиметре от ее лица. — Вопрос не в том, почему вы. Вопрос в том, готовы ли вы принять этот дар. Эту ношу. Стать той, кем вас задумало само мироздание.— существо благоговейно закрыло глаза и склонило голову.— Солнце сделало свой выбор. Теперь очередь за вами.       Взгляд девочки, пытливый и напряженный, опустился на вновь раскрытые ладони, в которых блеснула маленькая брошь. Страх сжимал горло. Ответственность, неподъемная для детских плеч, давила. Но в глубине она чувствовала нечто иное. Принадлежность. Найденную надежду. Она наконец почувствовала, как нашла недостающий кусочек себя, который она потеряла несколько лет назад.       Она сложила ладони, сжимая между ними украшение, словно готовая исполнить последнюю молитву. Повернула голову к уходящей заре, где розовый горизонт сменялся синим градиентом, усеянным мерцающими звездами. Она с рождения знала, что она - Дитя Солнца. Но не знала, что она - Избранная Солнцем. Теперь же ее вера укрепилась сильнее, а ее вдумчивое молчание стало ответом для маленького существа. В ее глазах был тот самый проблеск признания, говорящий обо всем. — Отныне, вы - мой хранитель, а я - голос вашей судьбы. Вы не просто носите Солнце. Вы - его избранное дитя.

«Tu es ultima spes, Aberash.»

***

      Париж всегда славился своей архитектурой, а архитектура - неизменной серостью неба над городом. Эта благородная пепельная дымка давно стала неотъемлемой частью его облика, и местные жители привыкли к этому явлению. В это время года Сену часто затягивало плотным покрывалом тумана, а воздух наполнялся терпким, влажным вкусом осени. Пасмурность и влажность были здесь нормой, практически традицией.       То, что по прибытию Эрнесты в Париж тучи расступились, а город озарило солнце, можно было бы счесть знаменательным совпадением. Арабелла, заметив эту перемену, отшутилась, что за ее дочерью всюду следует солнце. Словно незримый защитник, согревающий ее в теплых объятиях и ведущий по судьбоносным тропам. В момента Эрнеста тогда отнеслась к шутке серьезнее, найдя в ней особый, скрытый смысл. Солнце действительно следовало за ней. Куда бы она ни пошла.       И даже сейчас, когда серебристый автомобиль неторопливо петлял по утренним улицам 6-го округа, солнечные лучи заливали пробуждающийся от сна город, выхватывая из тени балконы, покачивающиеся на легком ветру деревья и спешащих куда-то прохожих. Видеть этот спокойный, размеренный ритм мирной жизни было странно успокаивающе. Ее собственная жизнь тоже была размеренной, до наступления темноты. До того момента, когда ее мирская жизнь переворачивалась, словно страница в сказке, и она выходила оберегать сны местных жителей.       Но сейчас, по приезду в Париж, она ни разу не прибегала к помощи Витморса. Объяснение было простым: наблюдение. Эрнеста собирала информацию, прощупывала почву, прежде чем сделать первый шаг. Торопиться было нельзя. Нужно было подготовиться. Особенно к встрече с местными супергероями.       Леди Баг и Кот Нуар читались ею как открытая книга. Нет, она не знала их гражданских личностей и даже не пыталась узнать, очевидно уважая их границы и тайну. Но благодаря сайту, посвященному Леди Баг - «Ледиблогу», она собрала достаточно информации о них. Например то, что они крайне безответственно относятся к безопасности гражданских, раз позволяют журналисту-любителю находиться в эпицентре опасности. Или что они, по всей видимости, плохо продумали свои легенды, прилюдно обмолвившись о возрасте, что сразу сузило круг поиска до ее ровесников. Подобная небрежность казалась Эрнесте не просто ошибкой, а абсолютной незрелостью. Такие ошибки только усложняют и без того их опасную игру в супергероев.       Хотя, казалось бы, кто она такая, чтобы критиковать парижских героев? О ее собственной альтернативной личности, кроме матери, не знал никто. С того самого дня, как в ее руках оказался Чудесный Оленя, она ни разу не выходила на публику. На то были веские причины. Нет, она не боялась критики или осуждения. Людям свойственно сомневаться в том, что им непонятно. Куда удобнее, когда о тебе никто не знает: никто не мешает, не следит, не судит. Когда ты можешь действовать в тени, не привлекая внимания. Те немногие, кто сталкивался с ней лично, подверженные ее суду, не представляли угрозы, ведь им никто не верил, списывая все на "мнимую невменяемость".       Она имела право на критику. Не только как житель Парижа, но и как их сородич, как носитель такой же ответственности. У нее за плечами был опыт. Тяжелый. Темный. И было пророчество, беспокойство о котором лишь обострилось с переездом сюда, и с появлением других носителей Чудесных.       В последнее время Эрнеста все чаще погружалась в глубины своих мыслей, раз за разом прокручивая в голове сценарии возможного будущего. Это не была простая задумчивость. Это было навязчивое, почти болезненное перебирание вариантов, словно она перелистывала страницы книги, которую боялась дочитать до конца. Эрнеста все чаще погружалась в размышления с каждым днем, гадая о будущем, и это не укрылось от внимания ее матери.       Сейчас Эрнеста сидела в автомобиле с нечитаемым выражением на лице, устремив взгляд в тонированное стекло. Мимо пролетали живописные здания и уютные парижские улочки, залитые утренним солнцем, но ее глаза не цеплялись за красоту города. Они были пустыми, задумчивыми. Ее указательный палец правой руки в тихом, монотонном ритме постукивал по колену, а перекрещенная нога покачивалась в такт этим нервным движениям - верный признак того, что девушка глубоко погружена в свои мысли.       Витморс, мирно сидевший на ее плече, выглядел слегка напряженным. В черных, бездонных глазах читалась явная обеспокоенность. Эрнеста всегда была спокойным, уравновешенным человеком, и ее молчаливость сама по себе не являлась проблемой. Но сейчас, благодаря их тесной ментальной связи, квами чувствовал в душе хозяйки не просто задумчивость, а тягучую тревожную мрачность.       Арабелла всегда давала дочери пространство и с пониманием относилась к ее положению. Но как матери, ей было невыносимо больно наблюдать за тем, как ее ребенок в одиночку проходит этот тернистый путь. Эрнеста делилась с ней переживаниями и планами, но не всегда и не всем. Например, умалчивала о самых опасных решениях, прекрасно понимая, что мать их не одобрит и будет лишь препятствовать. Поначалу Арабелла действительно пыталась отговаривать дочь от скрытого героизма, но со временем ей пришлось смириться. Она осознала, что Эрнесте нужны не упреки и запреты, а понимание и материнское плечо, на которое, несмотря ни на что, всегда можно опереться. Арабелла не хотела, чтобы дочь отдалилась от нее, поэтому приняла этот выбор, пусть и с тяжестью в сердце.       Но каждую ночь она продолжала молиться за душу Эрнесты, умоляя Бога уберечь ее от страшной участи. Она боялась увидеть дочь на своем операционном столе. Но большего всего она боялась того, что увидит ее под холодным покрывалом, скрывающим безжизненное тело. Последнее, чего она желала, так хоронить самого важного и близкого в жизни человека, только потому, что была слишком далеко, когда она нуждалась в помощи.       Не укрылось от пристального взгляда Арабеллы то, что после утреннего разговора ее дочь находилась в несвойственной тишине, в сравнении с ее привычной тишиной. Она то и дело бросала короткие, тревожные взгляды в зеркало заднего вида, стараясь прочитать лицо дочери, уловить хоть малейший намек на то, что происходит в этой светлой, умной головушке. — Все в порядке, милая?— Арабелла мягко обращается к дочери, не отвлекаясь от дороги.— Я понимаю, в последнее время ты не выходила в свет из-за обстоятельств, но не нужно молчать о своих планах. Не держи все в себе, солнышко. Пожалуйста.       Последнее слово сорвалось с губ почти шепотом, смешанное беспокойством и напряжением. Арабелла ненавидела это, быть бессильной перед неизвестностью. Пусть она смирилась с тайнами своей дочери, но все равно выносить все это тяжело. — Мои пути неисповедимы, матушка.— отстраненно ответила Эрнеста, наконец цепляясь взглядом за пролетающие улицы.— Молчание - это алтарь, на котором приносят в жертву правду.       Повисла пауза. Тягучая, почти осязаемая, как утренний туман над Сеной. В салоне автомобиля слышно было только мерное урчание мотора и тихий, прерывистый выдох Арабеллы. — Ничто не отдаляет людей так, как общая тайна, которую они не желают обсуждать между собой.— раздался тихий, мелодичный голос.       Витморс, все это время неподвижно покоившийся на плече юной леди, приподнял свою голову, украшенной изящными рогами. Его черные, бездонные глаза, в которых плескалась мудрость тысячелетий, были устремлены на Эрнесту с такой пронзительной заботой, что это невозможно было игнорировать. Эти слова заставили Эрнесту отвлечься от окна и обратить на него внимание. — Вы сотканы из ветвей света, что пустили корни в первозданной тьме. Даже если тьма будет пожирать вас изнутри, это не повод утопать во мгле.       Эрнеста отвела взгляд в сторону, поджала губы и смиренно выдохнула через нос. Витморс повернул голову к Арабелле, которая встретила его взгляд через зеркало заднего вида. На мгновение ей показалось, что эти маленькие, черные глаза, видят ее насквозь, словно они видят крупицы ее души, где прятались страх, вина и безграничная, бездонная любовь к своему ребенку. — Высшая форма доверия не тогда, когда вам полностью открывают тайну, а когда ее при вас молча хранят, зная, что ваше молчание - нерушимая вера.       Голос Витморса, тихий и мелодичный, с тяжестью повис в воздухе. Эти слова, наполненные мудростью, выкованной тысячелетиями, проникли в самое сердце Арабеллы. Тяжело было поверить в то, что в таком маленьком, хрупком существе, будут храниться вековые нравоучения.       Арабелла сильнее сжала руль, ее костяшки пальцев побелели. Она чувствовала, как тяжесть и тень вины сдавливают грудь. Это была не просто тревога. Это была выматывающая материнская боль, когда хочешь заслонить свое дитя от всего мира, но понимаешь, что это не верное решение. Она сама говорила себе, что дети должны сами себе набивать синяки и проходить через трудности. Но определенно не через такие.       Она хотела облегчить ношу дочери. Снять с ее плеч хотя бы часть тяжелого груза. Разделить с ней тьму, что иногда заволакивала золотые глаза Эрнесты. Но не могла. И это осознание было самым горьким, самым болезненным, давящим. Она знает, что существуют нерушимые границы, которые ей не позволено пересекать, как бы сильно материнское сердце ни рвалось за них заступить. Оставалось только быть рядом. Терпеливо ждать. И верить. — Вам доверили нелегкую тайну, Арабелла,— продолжил Витморс, его голос звучал мягко, но с той особой мудростью, что не терпит возражений.— и вы должны уважать это доверие. Прошу вас, проявите терпимость к Госпоже. Придет время, и она откроет вам остатки своих тревог.       Арабелла лишь молча кивнула, смаргивая набежавшую влагу. Она знала, что ее роль сейчас быть тихой гаванью, куда дочь сможет вернуться, когда буря сомнений в ее душе утихнет. Но как же больно было просто ждать, не имея возможности броситься в эту бурю следом, чтобы принять на себя хотя бы часть удара ее ноши. — С тех пор, как мы приехали в Париж, она будто...замкнулась в себе.— голос Арабеллы дрогнул, выдавая волнение.— Я просто...немного переживаю.— она нервно провела рукой по лбу, убирая выбившуюся прядь.— Но я знаю, что ей нужно пространство. Просто иногда так сложно его давать.       Арабелла плавно подъехала к обочине напротив лицея, переключив передачу. Затем она повернулась назад, всматриваясь в лицо дочери. Такое родное, такое любимое, и одновременно такое далекое сейчас. Сердце женщины сжалось в спазме тревоги. Сколько раз за последние годы она ловила себя на этом чувстве? Сотню раз? Может, тысячи?       Она потянулась через весь салон и накрыла своей ладонью руку Эрнесты. В это простое прикосновение она вложила все: всю свою тревогу, всю любовь и всю надежду. На губах Арабеллы расцвела мягкая, почти печальная улыбка. Уголки ее губ слегка дрогнули, выдавая усилие, с которым она держала себя в руках. Пока что еще ничего не предвещает беды, но так трудно сдерживать все свои тревоги и скрытые от мира слезы. Она...не имела права плакать. Особенно сейчас. — Милая, я полностью доверяю тебе.— ее голос прозвучал тихо, но в этой тишине салона он казался оглушительным.— И я знаю, что ты не совершишь непростительных глупостей. Ты слишком умна для этого. Слишком хорошо воспитана.— женщина на мгновение замолчала, пытаясь подобраться подходящие слова.— Но я просто...просто хочу убедиться...нет, даже не убедиться. Просто знать. Знать, что твои планы...— она сглотнула давящий ком в горле.—...что они не несут в себе смертельной опасности. Для тебя.       Эрнеста опустила взгляд на их переплетенные руки. Теплая волна разлилась в груди, заставляя сердце биться чаще. На ее лице расцвела ответная улыбка, мягкая и искренняя, которая появляется только в самых сокровенных моментах. Она накрыла руку матери второй ладонью, ободряюще сжимая ее. — Скоро я поделюсь с вами своими планами, матушка.— ее голос, обычно ровный и спокойный, дрогнул. Затем она поднесла руку матери к губам и нежно поцеловала ее, а затем прильнула щекой к теплой ладони.— Верьте, ничего по-настоящему угрожающего меня не будет ждать. Я обещаю.       Эти слова, наполненные решимостью, ударили Арабеллу прямо в сердце. Она знала цену обещаниям дочери. Эрнеста никогда не бросала слов на ветер.       Щеки Арабеллы вспыхнули румянцем от этой внезапной, искренней нежности. Она всхлипнула, не в силах больше сдерживать нахлынувшие чувства. Слезы неконтролируемо потекли по щекам, начиная размывать дневной макияж. Она даже не пыталась их остановить, несмотря на то, что ей еще предстоял день на работе. Лишь смахнула влажные дорожки рукой, по которым следом побежали новые. Она всегда была излишне эмоциональной. Другой рукой она осторожно, едва касаясь, гладила дочь по щеке. — Умеешь ты успокаивать свою старушку.— прошептала она с легкой хрипотцой в голосе.       Улыбка, тронувшая ее губы, была смешанной от эмоций: от гордости за эту невероятно мудрую не по годам девочку; от боли за невозможностью разделить с ней всю ее ношу; и от облегчения от столь короткого, но такого важного момента близости, и бездонная любовь, что не нуждается в словах.       Эрнеста медленно подняла руку и осторожно коснулась материнской щеки, большим пальцем осторожно смахнув влажную дорожку слезы. Ее улыбка вышла одновременно ободряющей и полной сожаления. Наблюдать за тем, как твоя судьба заставляет любимых людей тонуть в горечи собственных тревог - особый вид пытки. Ты видишь их страх, их беспомощность, их желание защитить тебя, и ничего не можешь изменить. Только гладить по щеке, шептать ободряющие слова и обещать, не в силах избавить их от бремени переживаний.       Наверное было бы проще, если бы она молчала. Не говорить, что она обладательница Чудесного Оленя. Не говорить, что судьба мира легла тяжелым грузом на ее плечи. Не говорить, что пророчество, о котором мать знает лишь в общих чертах, может оказаться куда страшнее, чем они обе предполагают.       Эрнеста сожалела. Сожалела о том дне, когда решила открыть матери эту тайну. Она помнила тот вечер до мельчайших подробностей: как дрожали руки Арабеллы, как она долго молчала, переваривая услышанное, и как она заключила ее в объятия в оглушающей тишине, но в этих действиях было куда больше слов и чувств, чем если бы она произнесла это вслух.       Она помнит тот первый раз, когда она услышала рыдания матери за стенами их старого дома. И как сама она рыдала от того, что она сделала. Ей было очень тяжело выносить то, как ее мать начинает мучиться от тревог и переполняющей ее душу боли. Она тогда не могла подойти, не могла утешить, потому что именно она была причиной ее слез.       И все же, вопреки собственной боли и сожалений, в Эрнесте были и другие чувства - облегчение. Потому что самую тяжелую, самую страшную тайну она все-таки раскрыла. Не друзьям, не наставникам, а матери. Той, которая взяла ее под свое крыло. Той, которая в первые ночи ее новой жизни вытирала ей слезы от ужасающих кошмаров. Той, которая научила ее верить в добро даже тогда, когда мир вокруг рушился. И пусть эта правда принесла боль, она же только сильнее укрепила их доверие и любовь. Теперь Арабелла знала. Знала и оставалась рядом.       Эрнеста глубоко вздохнула, прогоняя набежавшую влагу в глазах, и медленно повернула голову к Витморсу. Она едва заметно кивнула ему, и тот понял ее прекрасно без всяких слов. Он вспорхнул с ее плеча, и при едва уловимой золотистой вспышке, исчез, растворившись в межпространстве.       Девушка проводила его взглядом и снова посмотрела на мать. Эта женщина не просила такой судьбы для своей дочери. Она не выбирала эту ношу. Но она приняла ее, так же безоговорочно, как когда-то приняла в свое сердце маленькую девочку с золотыми глазами. — Спасибо, что доверяете мне.       Арабелла лишь едва кивнула, тихо посмеявшись под нос, начиная успокаиваться после вспышки своих эмоций. Она мягко отстраняется от дочери и аккуратно вытирает слезы с лица, чтобы не размазать остатки своего макияжа. — Конечно, милая. Я же твоя мама.— она тихо усмехается и поднимает уже более ясные глаза.— Ну, можешь бежать на занятия. Не буду тебя больше задерживать.       Она протянула руку и на мгновение задержала ладонь на щеке дочери, передавая в этом жесте доверие. Затем, словно через силу, Арабелла убрала руку и улыбнулась, едва заметно кивая.       Эрнеста выскользнула из машины, и утренний воздух Парижа тут же ударил ее в лицо. Она вдыхает огромной грудь облегчения, наслаждаясь легким ароматом осени.       Ее взгляд упал на школьное крыльцо, где кипела студенческая жизнь. Кто-то торопливо дожевывал свой утренний завтрак. Кто-то неспешно прогуливался возле школы, наслаждаясь последними минутами свободы перед звонком. Кто-то просто бегал, дурачился, общался с другими учениками и громко смеялся. Все это придавало обычной школьной жизни некий хаос, и одновременно с этим гармонию.       В центре этого утреннего хаоса выделялись две фигуры. Маринетт и Алья вели между собой беседу, которую она издалека не могла услышать. Неизвестно, что между ними происходило, но ее глаза уловили то, как юная Дюпен-Чен схватилась за голову, а в ее глазах отражалась нескрываемая паника, очевидно реакция на какие-то слова ее подруги.       В груди шевельнулось неожиданное тепло. Кто бы мог подумать, что вскоре ее тоже будет ждать подобное совсем в ближайшем будущем: ее близкая подруга, такая же чувствительная и не сдержанная, будет открыто выражать свои эмоции, в то время пока Эрнеста, почтительно терпеливо, будет наблюдать за этим. Эта мысль согрела изнутри и заодно напомнила об одном важном деле.       Она обернулась к приоткрытой двери автомобиля и слегка наклонилась. — Матушка,— голос Эрнесты смягчился.— может, после учебы заедем в пекарню родителей моей одноклассницы? Помнится, вам очень понравилась их выпечка.       Арабелла рассмеялась почти беззаботно, словно и не было никакого тяжелого разговора. Этот смех был бальзамом, который исцелял ее собственную встревоженную душу. — Я как раз об этом думала!— восторженно воскликнула она.— Представляешь, я узнала, что у них можно заказать выпечку с абсолютно любой начинкой! Я уже представила, как мы сегодня вечером устроим маленькое пиршество.— женщина мечтательно улыбнулась.— Так что, дорогая моя, жди к вечеру десерты. И не просто десерты, а десерты с твоим любимым манго! Закажу целую коробку, чтобы нам хватило и на сегодня, и на завтра, и на послезавтра. А может, даже на целую неделю!— она снова засмеялась.— Если, конечно, мы не съедим все за один вечер. Но это уже детали.       Эрнеста не смогла сдержать улыбки. — Благодарю за внимательность, матушка.— Эрнеста махнула на прощание рукой.— Удачного вам дня на работе.       Закрыв дверцу и сделав несколько шагов в сторону школы, она оглянулась. Арабелла все еще смотрела на нее через окно, и по ее губам легко читалось беззвучное: «Люблю тебя». Эрнеста ответила легким кивком и проводила взглядом удаляющийся автомобиль, чувствуя, как в груди разливается тихое, согревающее тепло.       Проводив автомобиль взглядом, Эрнеста повернулась к школе и смиренно выдохнула. В груди все еще теплилось послевкусие материнской заботы, но мысли уже переключались на предстоящий день.       Учеба не тяготила ее. Скорее наоборот, новые знания вдохновляли ее, подталкивали к совершенству. Но школа была новым местом, с новыми людьми, иными правилами и другими проблемами. Само по себе это не являлось для нее трудностью, но добавляло еще один слой тяжести к тому грузу, что она уже несла. Столько всего, с чем предстоит разобраться. Столько ролей, которые нужно сыграть. Дочь. Ученица. Хранительница. Спасительница. И где-то глубоко внутри, под маской спокойствия, зрелости и уверенности, жила обычная девушка, которой иногда хотелось просто побыть ребенком.       Но позволить себе этого она не могла. Слишком много ответственности лежало на ее плечах. Слишком многое зависели от ее выбора. Да и сможет ли она жить беззаботно и легко? Может, нет. Может, быть «избранной», значит навсегда попрощаться с беззаботностью?       С каждым шагом тяжелые мысли отступали на задний план, уступая место собранности и легкой улыбке, за которой никто не увидит ни тени сомнения. Ведь она - Дитя Солнца. А солнце не имеет права прятаться за тучи, даже если внутри бушует буря.

      ***

      Минутами ранее.

      Маринетт медленно шагала вдоль парижских улиц, сжимая на плече лямку рюкзака и вдумчиво глядя себе под ноги. Уже опавшие с некоторых деревьев листья шелестели под ее балетками, собираясь в маленькие разноцветные кучки. Через пару дней наступит октябрь, и хотя температура держалась на уровне августа для этого времени, листья уже начали медленно спадать с ветвей, предупреждая о приходе осени, которая в этом году почему-то пришла позднее обычного. Но Маринетт это не огорчало. Она умела находить красоту в любом времени года, в любой погоде.       Маринетт относилась к тем людям, которые перестают сомневаться только после того, как получат убедительное подтверждение. Она всегда умела накрутить себя тревогами, порой излишне драматизируя. Это знали и признавали все, даже она сама. Но когда приходило понимание, что ее страхи были напрасны, она всегда становилась спокойнее. Однако сейчас, даже поверив словам Эрнесты, приняв ее искренность и честность, Маринетт не могла избавиться от сомнений. Она верила словам Эрнесты. Верила, что та действительно является тем человеком, за которого себя выдает.       Слова новенькой, сказанные вчера вечером, звучали в ее голове, как заезженная пластинка:

«К тому же...он не в моем вкусе.»

      Эрнеста так и не объяснила, что это значит. И это заставляло Маринетт снова и снова прокручивать в голове возможные варианты, возмущаясь про себя этой недосказанности. Тайны - это не плохо, но ей не нравилось, когда они касались ее лично, а уж тем более - ее прекрасного Адриана. Она не могла просто оставить их без внимания. Мысли путались, догадки множились, и единственным способом разобраться - это спросить напрямую.       Но как? Как подойти к Эрнесте и потребовать объяснений, не выглядя при этом навязчивой или подозрительной? Сейчас она лихорадочно размышляла, как подойти к Эрнесте и как задать этот вопрос, но при этом получить четкий, внятный ответ. Вероятно, стоит посоветоваться с Альей, ведь та точно знает, какие слова подобрать...наверное. Иногда ее подруга была излишне прямой до мозга костей.       И, легка на помине, Маринетт краем глаза заметила знакомую копну рыжих волос, обладательница которой стремительно неслась к ней с широкой, сенсационной улыбкой на лице. Глаза подруги горели тем особенным огнем, который появлялся у нее только тогда, когда в ее руках оказывалась по-настоящему интересная новость. Еще вчера вечером она сообщила, что нашла кое-что очень интересное и, как всегда, предпочла рассказать об этом лично. Ну, она была совсем не против немного отвлечься от своих мыслей и, чего уж там, поговорить о своей альтернативной личности.       С одной стороны, хотелось узнать, что же смогла раскопать ее неугомонная подруга. В конце концов, иногда полезно немного потешить свое эго и вспомнить, что она не только Маринетт, вечно сомневающаяся девушка, но еще и Ледибаг, гордость знаменитого на мир - Парижа. — Эй, Маринетт!— Алья подлетела к подруге и порывисто обняла ее за плечо, отчего та от неожиданного толчка чуть не завалилась назад, чудом удержав равновесие и смешно взмахнув руками.— Ты чего такая кислая с утра пораньше?       Маринетт недоуменно приподняла брови, совершенно не понимая, как подруге удалось с ходу уловить нотки ее настроения. Не сказать, что она выглядела грустной или раздраженной, скорее озадаченной и глубоко задумчивой. Но Алью всегда, в целом, была проницательна по отношению к ней. — Э-э-э...все нормально?— неуверенно протянула она.— Просто немного задумалась. — Хм-м...— Алья хитро прищурилась, отпустив подругу и сделав шаг назад, чтобы создать между ними уважительное пространство.— Уже второй день подряд. Это даже меня начинает беспокоить. Что там творится в твоей чудной голове?       Маринетт обреченно выдохнула и покачала головой, начиная подниматься по ступенькам школы. Алья следовала за ней рядом, терпеливо выжидая ответа. — Эм...я думала об Эрнесте.— неуверенно начала Маринетт, заметив краем глаза, как удивленно взлетают брови подруги.— Мы вчера после школы поговорили кое о чем, и она не ответила на один мой вопрос. Он меня все еще беспокоит. Вот я и размышляю, как к ней подойти с этим, чтобы не выглядеть какой-то...э-э-э...слишком ревнивой и неуверенной в себе?       Последние слова прозвучали особенно жалобно, и Маринетт внутренне сжалась, уже предчувствуя реакцию подруги.       «Слишком ревнивой и неуверенной в себе» - этих слов оказалось достаточно, чтобы Алья моментально уловила скрытый подтекст. Она не сдержалась и хохотнула. Громко и открыто, из-за чего некоторые проходящие мимо ученики обернулись. Маринетт густо покраснела и отвернулась, чувствуя, как ее щеки заливает жаром. Опять она выставляет себя в глупом свете. Опять Алья будет над ней подшучивать. — О-о-о, я поняла откуда ноги растут!— Алья театрально закатила глаза.— Ты беспокоишься, что Эрнеста начнет охоту за Адрианом, он влюбится в нее по уши, что они сыграют пышную свадьбу, купят большой дом с садом, заведут трех детей и хомячка, которого назовут— — Да-да-да, ты права, как всегда.— Маринетт тяжело вздохнула и провела рукой по волосам, откидывая с лица непослушную прядь.— Я правда немного...ну, переживаю? Мы вчера говорили, и она сказала, что он ей не интересен, но так и не объяснила почему.— она поджала губы, в ее голосе звучала искренняя растерянность.— Понимаешь, он же такой...такой...такой идеальный! Как можно быть к нему равнодушной? Это же Адриан!       Она развела руками, словно этот жест должен был объяснить всю нелогичность ситуации. Алья, обычно готовая отшутиться по любому поводу, вдруг стала серьезнее. — Маринетт...— мягко сказала она, кладя руки ей на плечи.— Ты сама-то слышишь, что говоришь? Ты переживаешь из-за того, что какая-то девушка не влюблена в Адриана? Это...немного безумно, даже по твоим меркам. — Ну, типа, да-а-а-а?— неуверенно произносит Маринетт, сжимая зубы.— Меня бы это не сильно беспокоило, если бы она просто объяснила причину! Просто сказала бы: «Он не в моем вкусе, потому что...» и все!— она заговорила быстрее, голос начал срываться на панические нотки.— Может, она водит меня за нос? Может, она пытается лишить меня бдительности, а сама тем временем потихоньку уводит его из-под носа?! Вдруг она уже обманула меня и теперь охмуряет Адриана?!— Маринетт схватилась за голову и на ее лице отразилось отчаяние.— Вдруг он уже думает о ней, как о девушке всей своей жизни?! Вдруг он прямо сейчас стоит перед ней на коленях с кольцом в руке, а она делает вид, что он ей не интересен, но на самом деле уже заказала свадебное платье?! И я останусь одна-одинешенька до конца своих дней, в своем пустом, холодном доме, в котором буду жить я и хомяк, которого назову Одиночество!       Алья молча наблюдала за этим театром одного актера и на ее лице не дрогнул ни один мускул. Ни привычного закатывания глаз, ни успокаивающего похлопывания по плечу, ни попытки словесно успокоить ее. Она просто стояла и смотрела на нее. Маринетт вдруг замерла, заметив отсутствие привычной реакции от подруги. — Почему ты меня не успокаиваешь?!— выпалила от возмущения Маринетт.       Юная Сезер отвела взгляд в сторону и поджала губы, явно размышляя над тем, как подвести Маринетт к новой информации. Это молчание было красноречивее любых слов. — Наверное потому что...твое беспокойство действительно имеет место быть?       Маринетт медленно опустила руки и ее челюсть, кажется, последовала за ними. Брови взлетели так высоко, что, будь у них крылья, они могли бы спокойно взмыть в небо. Лицо за считанные секунды сменило выражение с панического на абсолютно непонимающее. — А? — Помнишь, я вчера вечером сказала, что нашла кое-что интересное?— Алья выдержала паузу, ожидая, пока Маринетт неуверенно кивнет.— Так вот...это касается Эрнесты. — Подожди...— Маринетт нахмурилась, все ещё пребывая в легком недоумении.— А зачем ты...искала что-то об Эрнесте?— она запнулась, в ее голосе проскользнула нотка подозрения.— Неужели ты тоже думала, что она может быть заинтересована Адрианом? — Э-э-э, не.— Алья мотнула головой так энергично, что рыжие кудри взметнулись в разные стороны.— Совсем нет. Просто я вчера за ужином рассказала родителям о новенькой, и им показалась ее фамилия знакомой. Ну знаешь, у моего отца очень хорошая память на имена.— она хитро прищурилась.— И оказалось, что ее мать была замужем за покойным сенатором США - Ноланом Беккетом. Серьезный политик, между прочим. И они действительно были одними из крупнейших филантропов в половине Европы и Америки.       Глаза Альи начали загораться тем самым особым огоньком, который появлялся у нее всякий раз, когда она натыкалась на стоящую информацию. — И у Эрнесты была двойная фамилия: Эрнеста Джиоффреда-Беккет. Потом, видимо, после смерти отца, они с матерью решили оставить только Джиоффреду. — Она была дочерью самого сенатора США?!— голос Маринетт прорезался до крика, да до такого, что тот с легкостью привлек внимание людей неподалеку, несмотря на шум улиц.— Обалдеть! То есть...она типа...принцесса какая-то? Да это покруче Хлои! — Ну не совсем принцесса, но близко.— Алья довольно усмехнулась.— Это касается ее семьи. А теперь слушай самое интересное. Оказывается, на сайте ее прошлой школы до сих пор сохранена история ее обучения. Я случайно наткнулась, пока читала статьи о ее семье.— она достала телефон и начала зачитывать текст сразу с открытого сайта на экране.— Так вот, готовься: она состояла в студенческом совете, была старостой класса, многократная медалистка по фигурному катанию, гимнастике, танцам и, прикинь, даже по школьному хору! И у нее безупречная репутация. Ни единого замечания, ни одной двойки. Идеальная ученица!       Маринетт слушала с широко открытым ртом, и с каждым новым словом ее глаза становились все больше и больше, а челюсть, казалось, вот-вот коснется асфальта. — А еще,— Алья подняла палец, словно ставя финальную точку в своем расследовании.— именно она ввела в своей школе новые проекты: по волонтерству, по охране труда среди несовершеннолетних и помощи отстающим ученикам. Благодаря этим инициативам она объединила несколько школ и сделала эти программы общедоступными. Представляешь масштаб? Она не просто волонтер или какой-то филантроп, а целый социальный реформатор!       Маринетт не знала, как словесно отреагировать на этот водопад информации. Это было...слишком. Слишком идеально. Слишком правильно. Слишком безупречно! Это ставит окончательную точку в ее сомнениях. Никакая лгунья не смогла бы поддерживать такую репутацию годами. Никакая самозванка не получила бы столько наград и не организовала столько социальных проектов. Эрнеста была именно той, за кого себя выдавала. И даже больше... — Так что да-а-а...— протянула Алья, пожимая плечами и криво улыбаясь.— Эрнеста и правда кажется идеальной партией для Адриана. Боюсь, в твоем беспокойстве есть смысл.       Маринетт почувствовала, как внутри что-то взорвалось. Наверное, ее сердце. Все ее страхи, которые она пыталась отогнать логикой и доводами, вдруг обрели страшный смысл. Идеальная девушка с идеальной биографией, идеальной внешностью и идеальным характером. Которая, к тому же, уже знакома с Адрианом. Которая не считает нужным объяснять, почему он ей "не интересен". — О нет...— прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.— То есть...получается...она действительно может быть... — Подожди паниковать раньше времени!— перебила Алья, заметив, как лицо подруги стремительно теряет краски.— Я сказала «кажется», а не «является». Мы не знаем, что у нее на уме. Может, у нее вообще другие планы на жизнь. Или другие предпочтения. — Какие другие предпочтения могут быть у человека, который идеально подходит идеальному парню?!— истерично выпалила Маринетт.       Алья, пусть и старалась сглаживать углы, в глубине души тоже испытывала тревогу. Она от всего сердца желала, чтобы Маринетт добилась своего и была счастлива с парнем ее мечты. Но она не могла закрывать глаза на реальность: вокруг Адриана всегда крутилось множество людей, жаждущих его внимания. И ладно помешанные фанатки, у них не было шансов - это Алья понимала четко. Хлоя, несмотря на годы дружбы и близости, обладала настолько скверным характером, что даже в страшном сне не могла бы стать ему достойной парой. Да и сам он, кажется, видел в ней только подругу детства. Алья искренне верила, что Маринетт - идеальная пара для Адриана. Добрая, искренняя, талантливая, готовая ради него на все.       Но теперь...теперь появилась Эрнеста. И она была не просто новенькой. Она была воплощением всего того, что могло бы понравиться не только Адриану, но и его отцу. Богатая, воспитанная, с безупречной репутацией и связями в высшем обществе. Если Габриэль Агрест когда-нибудь задумается о том, кто должен быть рядом с его сыном, выбор определенно не падет на дочку пекаря.       Если потребуется, ни Маринетт, ни уж тем более сама Алья не будут стоять в стороне. Они будут бороться. Даже если соперница окажется по-настоящему хорошим человеком.       И тут, словно по заказу судьбы, Алья краем глаза заметила знакомый силуэт. К подъездной дорожке школы как раз подъехал автомобиль, из которого выходит Эрнеста. Девушка элегантно поправила лямку рюкзака, обернулась к водительскому окну, перекинулась парой фраз с кем-то внутри, а затем помахала рукой на прощание, пока машина плавно отъезжала от здания. Как удачно. До дрожи в коленях удачно. — Знаешь,— тянет Алья, медленно переводя взгляд на Маринетт, которая, похоже, не обратила внимание на то, куда та смотрела.— несмотря на все это, тебе действительно стоит поговорить с ней. Как ты и сказала - уточнить все нюансы. Как раз сейчас у тебя вырисовывается ша— — Тебе легко говорить!— Маринетт вспылила, взмыв руками к верху.— Не ты же влюблена в главного красавчика школы! И не тебе придется позориться перед ней, когда она и так уже проявила ко мне снисхождение! Она, между прочим, могла бы вообще меня игнорировать после того, как я вела себя как законченная параноичка!— Маринетт схватилась за голову, чувствуя, как мысли путаются в клубок противоречий.— И теперь я должна подойти к ней и спросить: «Эй, Эрнеста, а почему тебе не нравится парень, который нравится мне? Ты случайно не собираешься его украсть, пока я буду стоять в сторонке и нервно кусать локти?». Звучит же как полный бред! — Доброго утра, дамы.       Маринетт тут же подпрыгнула на месте с пронзительным писком, едва не врезав локтем в ничего не подозревавшую Алье. Резко обернувшись, она увидела перед собой Эрнесту, которая выглядела еще более расслабленнее и миролюбивее, чем вчера. Как она умудрилась подкрасться к ним на каблуках, которые при каждом шаге должны были звенеть громче отбойного молота? У нее что, встроенные режим ниндзя? — Привет, Эрнеста!— Алья мгновенно переключилась, натянув на лицо приветливую улыбку и непринужденно махнув рукой. Настроение в ее голосе сменилось с напряженного на небрежное с неимоверной скоростью.— Я думала, что ты уже находишься в школе. С кем ты там прощалась? — С матушкой.— спокойно ответила Эрнеста, в ее голосе послышалась мягкая, теплая нотка.— Мы обсудили наши планы на ужин, пожелали друг другу удачи на грядущий день и попрощались.       Она мягко улыбнулась обеим девушкам, однако от ее внимательного взгляда не скрылось странное напряжение Маринетт, которая выглядела так, будто ее только что застали за чем-то очень постыдным или неправильным. Растерянность, смущение, легкая паника - весь этот спектр эмоций четко читался на ее лице. Хм-м-м. Прямо как вчера. Похоже, между ними снова повисла какая-то недоговоренность, и это становилось отличным поводом поговорить наедине. Эрнеста планировала подождать до вечера, но, видимо, судьба решила поступить совершенно иначе.       Она повернулась к Маринетт, мягко улыбнулась и, положив руку на грудь в привычном жесте искренности, обратилась непосредственно к Маринетт: — Мы с матушкой хотим заехать вечером в пекарню твоих родителей. Ей невероятно понравилась ваша выпечка. Как я и сказала вчера: пекарня твоих родителей - теперь наша любимая пекарня из всех пекарен Парижа.       Щеки Маринетт вспыхнули ярким румянцем. Она, честно признаться, даже не помнила толком, что именно говорила ей вчера Эрнеста про пекарню, ведь мозг тогда был занят переработкой информации и борьбой с паранойей. Но сейчас эти простые, искренние слова вызвали в груди такой прилив тепла, что сердце затрепетало, как птица в клетке. Удивительно, как быстро сменялся спектр ее эмоций: еще минуту назад она утопала в панике и ревности, а теперь была готова растаять в лучах этой идеальной, льющейся через край искренности. Эрнеста и правда была такой...открытой. Такой настоящей. Такой идеальной.       — Я-я...э-эм...ну-у...— Маринетт открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, слова путались, а мысли разбегались.— Спа...э-э-э...я очень спада...ой! Нет! Э-э-э...рада! Да! Рада, что тебе и твоей маме понравилась наша печка— выпечка!— она нервно хихикнула, сгорая от стыда и желая провалиться сквозь землю.— Ха-ха, да! Выпечка! Пекарня! Все вместе! Спасибо за выпечку! То есть за похвалу!       Она натянуто улыбнулась, да настолько, что ее глаз дернулся, мысленно перебирая варианты побега с места преступления. Может, еще не поздно сделать вид, что ей срочно нужно в туалет? Или что ей нужно срочно погладить джинсы, несмотря на то, что она уже у лицея? Любой вариант был бы менее позорным, чем этот поток бессвязного бормотания.       Эрнеста не могла не улыбнуться шире, наблюдая за неловкостью одноклассницы. Она находила это очаровательным, в этом сумбурном потоке слов и отчаянных попыток собрать рассыпавшиеся мысли воедино. Возможно, это было проявлением неуверенности, но именно такие мелочи придавали человеку уникальность и особую изюминку.       Затем выражение лица Эрнесты стало чуть серьезнее, а улыбка более сдержанной. — Буду честна сразу: я хочу поговорить с тобой наедине, Маринетт. Ты не будешь против, если мы отойдем в сторону?       Маринетт моргнула. Смущение на лице стремительно сменилось недоумением, а затем легкой тревогой. Она обменялась коротким взглядом с Альей, которая тоже явно не ожидала такого поворота. Забавно, как синхронно у них с Эрнестой возникло это желание поговорить. Только вот причины... Причины наверняка были разными. И от этого становилось немного не по себе. — Э-эм...хорошо.— Маринетт сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло.— Я тоже хотела с тобой поговорить о кое-чем.       Эрнесту это нисколько не удивило. Она заметила напряжение Маринетт практически с того момента, как появилась у школы. Это очень легко читалось в скованности ее движений и блуждающем взгляде. Девушка кивнула и, не говоря больше ни слова, направилась ко входу в лицей, тем самым давая знак следовать за собой.       Маринетт снова посмотрела на Алью. Та лишь ободряюще улыбнулась и показала палец вверх, показывая, что она будет рядом, что бы не случилось. Маринетт глубоко вздохнула, поправила лямку рюкзака и, собрав остатки самообладания, последовала за новой одноклассницей.       Они прошли в тихий уголок внутреннего двора, где обычно в обеденный перерыв собирались одиночки с телефонами или любители почитать в тишине. Но сейчас, перед началом занятий, здесь было пусто и спокойно, что становится идеальным местом для разговора, не предназначенный для посторонних глаз.       Эрнеста остановилась и повернулась к Маринетт, на всякий случай еще раз окинув взглядом двор. Убедившись, что на них никто не обращает внимание, она обратилась к девушке, которая стояла перед ней. — Кто из нас начнет? — Давай ты.— Маринетт сглотнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно.— Ты же была инициатором.       Эрнеста на мгновение задумалась, задумчиво постучав пальцем по подбородку. Это длилось всего несколько секунд, но Маринетт показалось, что время растянулось в бесконечность, пытаясь угадать, что та скажет. Будет ли это упрек? Просьба держаться подальше? Или, может, очередное неожиданное признание, которое снова перевернет все с ног на голову? — Не буду врать: вчерашний разговор с тобой все еще вызывает во мне беспокойство. — Эрнеста говорила спокойно, но в ее голосе чувствовалась серьезность и даже легкое беспокойство.— И судя по тому, что ты сегодня снова насторожена по отношению ко мне, это только подтверждает то, что между нами остались нерешенные вопросы.       Эта девушка продолжает поражать Маринетт. Как...как ей это удается? Из всех окружающих только Алья могла безошибочно считывать ее беспокойство, которое Маринетт привыкла прятать глубоко внутри, выпуская наружу лишь в моменты, когда тревога перерастала в открытую панику, а это случалось довольно часто. Но Эрнеста, кажется, видела все, и подходила к этому с особой осторожностью. Тоньше. Деликатнее. Она не врывалась в личное пространство с расспросами, а словно прощупывала почву, осторожно ступая, наблюдая за реакцией. Ее слова были прямыми, но в них не чувствовалось давления. Она говорила честно, но при этом оставляла пространство для маневра, будто давая собеседнику возможность самому решить, открываться или нет. Эта проницательность пугала и восхищала одновременно. Интересно, работает ли она так же с людьми вроде Хлои? Или для нее существуют исключения? — Я...я не понимаю, как ты это делаешь...— честно призналась Маринетт, буквально озвучив свои мысли.— Да, у меня правда остался нерешенный вопрос. — Я сегодня утром говорила с подругой об этом.       Эрнеста на мгновение поджала губы, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. Она не хотела показаться сплетницей, хотя, если быть честной до конца, иногда ей нравилось поболтать о других. Как бы ты ни был добросердечен, порой хочется просто поговорить о ком-то другом. — Мы обе пришли к выводу, что ты с самого начала не была до конца искренна со мной.       Брови Маринетт поднялись. — О чем ты? — Я не хочу тебя оскорбить или обидеть.— Эрнеста мягко положила руку на свою грудь и на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с мыслями.— Я просто хочу разобраться. Потому что я вижу, что ты не желаешь мне зла и ты не плохой человек.— она открыла глаза и посмотрела на Маринетт.— Скажи мне честно: ты действительно боялась, что я обману твоих близких, или все же тобой двигали ревность и зависть?       Этот вопрос...он был совсем не тем, что ожидала услышать Маринетт. Она не собиралась злиться на то, что Эрнеста обсуждала ее с подругой. Она и сама при первой же возможности бежала к Алье, чтобы вывалить все свои переживания. Но обвинение в ревности и зависти? Это задело за живое. — Извини?— Маринетт нахмурилась и инстинктивно скрестила руки на груди.— Конечно же я боялась, что ты окажешься лгуньей! Я же тебе объяснила, почему так себя вела! У меня был опыт! Лайла, помнишь? — Тогда позволь задать следующий вопрос:— голос Эрнесты оставался все таким же спокойным, без тени агрессии.— если бы ты не была влюблена в Адриана, ты бы так же рьяно пыталась уличить ту девушку во лжи? Ту, которая, как я слышала, тоже была к нему неравнодушна?       Маринетт открыла рот...и закрыла его. Снова открыла. И снова закрыла. Слова застряли где-то в горле. Она хотела возразить, хотела сказать, что это совершенно разные вещи, что Лайла была лгуньей, а Эрнеста... Но вопрос повис в воздухе, и она вдруг поняла, что не знает на него ответа.       На самом деле этот вопрос вызвал в ней бурю мыслей, уходящие гораздо глубже, чем казалось на первый взгляд. Да, будучи Леди Баг, она бы в любом случае распознала ложь Лайлы, если бы та начала утверждать, что является лучшей подругой супергероини. Но и это порождало тогда бы новый вопрос: а поняла бы она, что Лайла лжет, если бы Маринетт не была ни влюблена в Адриана, и тем более не была бы Леди Баг? Скорее всего, нет. Даже Алья говорила, что ее реакция отчасти продиктована простой человеческой завистью к тому, как много внимания получает эта Лайла. Конечно, ее подруга не верит ей, даже если Маринетт утверждает, что Лайла та еще лгунья, но вопрос действительно остается открытым: это искренняя тревога за друзей или все же та самая зависть, для которой она ищет оправдания?       Эрнеста заметила, как Маринетт погрузилась в свои мысли, застыв в молчании, и, судя по виду, сама до конца не уверенная в причинах своих переживаний. — Как я понимаю, ты и сама еще не до конца разобралась в своих чувствах.— понимающе кивнула Эрнеста.— И я прекрасно понимаю, что тебе нужно время, чтобы в этом разобраться. В зависти нет ничего постыдного, это такая же часть наших эмоций. Все зависит лишь от того, как ты проживаешь эти эмоции. И я вижу, что ты все еще испытываешь раскаяние за то, что изначально составила обо мне плохое мнение. Ты искренне хочешь все исправить, и я это уважаю.       Маринетт подняла взгляд на Эрнесту. Она выглядела все еще неуверенной, но одновременно с этим задумчивой и скептичной. Злость на ее слова уже прошла, если это вообще можно было назвать обвинениями. Эрнеста просто хотела наладить контакт и прояснить все моменты, чтобы их общение было легким, без тени напряжения. Возможно, даже переросло в дружбу. И, честно говоря, Маринетт и сама этого хотела. Она жаждала разобраться во всем этом, чтобы между ними возникло взаимное доверие.       Она шумно выдохнула, на мгновение прикрыв глаза и проведя рукой по лицу. Затем, открыв глаза и криво улыбнувшись, она посмотрела на Эрнесту. — Возможно, ты права. Насчет того, что...я и правда запуталась в своих чувствах.— она поджала губы и тихо усмехнулась.— Я правда боюсь, что моих друзей могут обмануть, потому что не хочу, чтобы им было больно и горько от предательства. Но, возможно, эти опасения подпитаны моей ревностью или...даже завистью.       Эрнеста молча слушала ее с непроницаемым выражением лица, от чего сердце Маринетт на миг дрогнуло. Ей показалось, что та уже начала ее осуждать, видя в словах лишь попытки оправдаться. Но она не желает накручивать себя снова, не до конца разобравшись в природе их отношений. Она заставила себя продолжать. — Я впервые сталкиваюсь с таким и...сама не понимаю, с чем это связано. И я очень благодарна тебе за терпение.— ее улыбка стала чуть увереннее.— Сначала мне показалось, что ты хочешь меня в чем-то обвинить, но потом я поняла: ты просто хочешь разобраться в этом вместе со мной. Это...удивительное качество - подходить к сложным вопросам с мыслью: «А что, если это просто проблема, требующая времени?».       Маринетт поправила на плече лямку сумки, мельком взглянув на левое бедро. Из сумки выглядывали голубые глаза, с тревогой наблюдающие за хозяйкой. Заметив их, Маринетт мягко улыбнулась и снова посмотрела на Эрнесту, переполняясь новой уверенностью в себе и своих словах. — Наверное, это часть моей неуверенности в себе. Да, у меня есть проблемы с самооценкой. Не знаю, насколько они серьезны, но подобные реакции вполне могут быть с этим связаны. Я...борюсь с этим, как умею. И в этом мне очень помогают друзья. Они каждый день напоминают мне, что неудачи и сомнения в сердце не повод отступать и тонуть в негативе. И я очень, очень ценю то, что ты, не побоявшись моей реакции, подошла и честно выразила свое беспокойство.       Маринетт на мгновение отводит взгляд в сторону, нервно теребя пальцами подол своего блейзера. — Я думала, что после вчерашнего ты сочтешь меня странной, будешь держаться подальше или вовсе будешь негативно настроена ко мне со временем. Но ты решила не копить в себе сомнения, а сразу прояснить ситуацию.— она снова посмотрела на нее и в ее глазах читалось искреннее восхищение.— Это качество по-настоящему уверенного в себе человека. Пытаться разобраться, не делая поспешных выводов. Это...просто поразительная часть тебя, черта, которая вызывает у меня огромное уважение. Я бы очень сильно хотела, чтобы у меня были такие же качества.       Эрнеста...не смогла сдержать улыбки от этих слов. Она не раз слышала комплименты в адрес своего характера и умения подходить к обстоятельствам объективно. Даже мать говорила, что на подобное многие взрослые не способны, не говоря уже о подростках. Это действительно была ее сильная сторона, которой она гордилась. Это помогало выстраивать вокруг себя доверие и уважение. Пусть не всегда и не везде, но чаще всего это становилось ее неосознанным, но мощным оружием. Оружием, которым она пользовалась не для манипуляции, а для созидания. — Я постараюсь в этом разобраться.—уверенно продолжила Маринетт.— Возможно, даже с твоей помощью, если ты не будешь против.              По сути, она протягивала Эрнесте руку дружбы. И пусть в глубине души все еще теплились сомнения, вызванные последним вопросом, она действительно хотела дружить с этой девушкой. Эрнеста была потрясающим человеком, который вызывал в ней целую бурю эмоций - от противоречий до желания равняться на нее. Видеть в ней пример. Маринетт нисколько не удивляло, что в своей старой школе Эрнеста пользовалась огромным уважением. Она его заслужила. — Я буду рада помочь тебе пройти через этот путь, Маринетт.— улыбка на лице Эрнесты стала шире и, положив руку на сердце, она благодарно кивнула.— Когда нас поглощает тяжесть сомнений, мы всегда обращаемся к тем, кто рядом в трудные моменты. Я буду рядом, если тебе понадоблюсь.              Маринетт рассмеялась, не в силах больше сдерживать эмоции. Положительные чувства переполняли ее, несмотря на то, что теперь настала ее очередь поднять вопрос, который все еще висел между ними. — Если честно, между нами все еще осталось одно нерешенное дело.— произнесла она, и смех тут же сменился легкой неловкостью. — Ох?— брови Эрнесты слегка приподнялись.— Что же это? — Ну...— Маринетт неуверенно протянула, продолжая теребить подол своего блейзера.—...вчера ты сказала, что Адриан тебе не интересен. И я верю тебе!— она тут же подняла руки в примирительном жесте, словно защищаясь от возможного недопонимания.— Правда верю! Просто...ты хорошая девушка, и он идеальный парень, которого я когда-либо встречала в своей жизни, и я просто не могу поверить, что он тебе даже капельку не нравится! Ну типа...я была немного возмущена этим, ведь он идеальный и...ну...эм...ладно, наверное, я звучу глупо...       В последствии слова Маринетт превратились в бессвязный бубнеж и она снова провалилась в пучину собственной неловкости, чувствуя себя самым нелепым человеком на свете. Только сейчас до нее начало доходить, насколько абсурдно это звучит со стороны: возмущаться тем, что кто-то не испытывает чувств к ее возлюбленному, и при этом восхищаться этим же человеком и желать с ним дружить.       Эрнеста слушала этот сумбурный, сбивчивый монолог с выражением лица, в котором смешались удивление и недоумение. — Маринетт...— сказала она тихо.— Ты правда считаешь, что если человек кому-то не нравится, это делает его менее идеальным? — Что? Нет, конечно нет!— Маринетт вскинула голову.— Просто...ну...это же Адриан. Он нравится всем! Ну, почти всем... А ты...ты первая, кто сказал, что он «не в твоем вкусе», и это...это просто выбило меня из колеи. — Значит, дело не в нем.— мягко улыбнулась Эрнеста.— Дело в том, что я нарушила твою картину мира, где все должны сходить с ума по одному парню.— она слегка склонила голову набок.— Тебе не кажется, что это немного...несправедливо? По отношению и к нему, и к другим людям?       Маринетт на мгновение задумалась. Действительно, почему это она решила, что Адриан обязан нравиться всем? Почему отсутствие интереса к нему вызывает в ней такое недоумение? — Наверное, ты права...— выдохнула она. — Я просто...я так привыкла, что все вокруг только и говорят о том, какой он замечательный, что когда услышала обратное...это звучало как что-то неправильное.       Эрнеста тихо хихикнула, уловив, к чему клонит Маринетт, но в этом смешке не было ни капли насмешки. В этом неуклюжем, сбивчивом монологе было столько искренности и одновременно абсурдности, что она не могла не улыбнуться. Она мягко покачала головой, готовая наконец пролить свет на остатки сомнений, все еще терзающих новую знакомую.        — Адриан мне нравится,— начала спокойно Эрнеста.— но как человек. Как личность. Он не в моем вкусе вовсе не потому, что я считаю его недостаточно совершенным или недостаточно идеальным. Вовсе нет.— она мягко покачала головой.— На самом деле в моих словах скрывается совершенно иная природа.       Маринетт подняла голову. В ее взгляде все еще читалась неуверенность, но теперь это была не неуверенность в словах собеседницы, а в себе самой.       Маринетт поднимает голову, выглядя все еще неуверенной, но не в словах одноклассницы, а в себе. Она словно боялась, что перешла черту, но остановиться уже не могла. — О чем ты? — Я предпочитаю не рассказывать об этом каждому встречному. — Эрнеста говорила мягко, но твердо.— Однако я и не собираюсь это скрывать. Особенно от тебя. Я вижу твое беспокойство, Маринетт. И хочу, чтобы оно ушло окончательно.       Улыбка на лице Эрнесты стала мягче и чуть смущенной. Она машинально разгладила ткань юбки, затем поправила на плече лямку сумки и, убрав с лица выбившуюся прядь, наконец произнесла:

— Я предпочитаю прекрасных женщин.