Часть 10.

— Расскажи мне о Джуён. Сан замирает. Не надолго, но достаточно для того, чтобы тишина между ними стала плотной и ощутимой. Он перестаёт улыбаться, взгляд уходит в сторону, и лишь спустя несколько секунд он проводит рукой по волосам, медленно, будто это помогает ему собраться. — Это… — он делает паузу и выдыхает. — Не та тема, о которой я хотел бы говорить. — Извини… — Джиа опускает глаза и сжимает руки в кулаки. В голове всплывает та фраза — «мёртвая подружка», — и по коже проходит холодок. — Чёрт. Я не должна была… Сан смотрит на неё дольше, чем нужно. Его лицо остаётся бесстрастным, но в этом спокойствии появляется жёсткость. Затем он всё же усмехается — коротко и без тепла. — Всё хорошо. Она просто моя бывшая девушка. — Что с ней произошло? — осторожно интересуется Джиа, где-то в глубине души понимая, что это не её дело, но побороть своё любопытство она никак не может. — Очень плохое, — выдыхает Сан, хмуря брови и прикусывая губу. — Её изнасиловали, а после этого убили, — как-то непринужденно произносит он, разводя руками. Джиа не могла поверить в то, с каким безразличием и холодной отстранённостью Сан говорил об этом. Его голос не дрогнул, выражение лица не изменилось, и со стороны легко можно было решить, что ему действительно всё равно. Что прошлое не оставило в нём следа. Но Джиа прекрасно знала, что всё это наглая ложь. Разве стал бы человек, которому плевать, похищать её? Разве стал бы запирать рядом с собой девушку, пугающе похожую на ту, что когда-то была для него важна, и держать здесь, как собственность, как напоминание, которое нельзя ни отпустить, ни уничтожить? Это не было равнодушием. Это было чем-то гораздо более болезненным и извращённым. Она знала Сана всего неделю, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы уловить главное. Он не умел проживать боль. Он не позволял себе злиться, ломаться, сходить с ума открыто, как это делают обычные люди. Вместо этого он прятал всё глубоко внутри, накрывая настоящие чувства десятками масок: спокойствием, насмешками, показной нежностью и контролем. Сан был психопатом. Извращённым, расчётливым, пугающе собранным. Тем, кто предпочитал не чувствовать, а владеть; не отпускать, а удерживать; не проживать утрату, а воссоздавать её, ломая других и себя одновременно. И Джиа с холодной ясностью понимала: она была частью его искажённой попытки справиться с тем, что давно должно было его уничтожить. — Боже, — вырывается у неё, и она прикрывает рот ладонью, разыгрывая удивление так, как хотел бы видеть его Сан. Однако внутри не поднимается ни волны, ни шока — только холодное, сосредоточенное внимание. Джиа внимательно слушает, ловя каждую интонацию, каждую паузу, позволяя себе выглядеть растерянной и уязвимой ровно настолько, насколько считает нужным. Она удерживает на лице печальное выражение, играет отведённую ей роль, потому что понимает: сейчас важнее не выдать себя, а вытянуть из него как можно больше деталей. — Да, Джи, жизнь преподносит страшные сюрпризы, когда ты их совсем не ждешь, — говорит он, и Джиа принимает его слова спокойно, не перебивая и не торопя. Она знает, что он не откровенничает, а подаёт историю так, чтобы сохранить контроль и не задеть собственные границы. — Я не знала, — тихо отвечает она, позволяя голосу дрогнуть: всё-таки речь шла о её сестре, а не чужой девушке. — Я даже не представляла… — Ты похожа на неё… — вдруг шепчет он, внимательно всматриваясь в её лицо. Его взгляд задерживается на чертах, сравнивает, сопоставляет, словно перед ним не живой человек, а неудачно забытая копия прошлого. Джиа выдерживает этот взгляд, хотя внутри всё сжимается. Она знает, что сходство — не случайность, и знает, что он прекрасно осознаёт это сам, но продолжает делать вид, будто всё произошло само собой. — Я когда тебя увидел, думал, что с ума сойду, — добавляет Сан и усмехается, устало, будто разрешает себе слабость. Он проводит рукой по волосам, надеясь, что это движение поможет заглушить боль, которую он так упорно отказывается проживать. Джиа молчит. Она позволяет ему закончить, не перебивая, не задавая лишних вопросов. Потому что каждое его слово — ещё одно подтверждение того, что он врёт не ей. Он врёт себе. А она лишь слушает и запоминает, понимая: чем больше он говорит, тем меньше контроля у него остаётся. — Ты любил её? Вопрос срывается неожиданно. Джиа не успевает ни обдумать его, ни отступить. Почти сразу она жалеет об этом, готовясь услышать резкий ответ, увидеть привычную холодную усмешку, почувствовать, как он снова захлопывает перед ней дверь в то место, куда никому не позволено заходить. Она уже мысленно принимает этот исход, зная, что переступила границу, которую он так тщательно охраняет. Но Сан не отталкивает её. Он медленно поворачивает голову, и в этом движении нет раздражения, только усталость, ярко выраженная в этих глазах, которые, Джиа уверена в этом, могли бы пленить её, если бы она не знала, каким этот человек является на самом деле. Его взгляд задерживается на её лице дольше обычного, будто он взвешивает, стоит ли отвечать, стоит ли позволить себе ещё одну слабость. Внутри у него поднимается тяжёлое, вязкое чувство — смесь боли, истощения и странного облегчения от того, что кто-то всё-таки задал этот вопрос вслух. Он чувствует, как привычный контроль даёт трещину. Как слова, которые он годами держал запертыми, начинают давить изнутри, требуя выхода. И вместо того чтобы отгородиться, он смотрит ей прямо в глаза, позволяя увидеть то, что обычно скрыто за маской хладнокровного ублюдка. Сейчас он слишком устал, чтобы притворяться. И слишком опустошён, чтобы снова отмахнуться. — Бэмби… — произносит он тихо. — Больше всего на свете любил. До такой степени, что готов был уйти следом. Это первый раз — и, возможно, единственный, — когда Джиа видит его таким. Без привычной самоуверенности, без контроля, без попытки сгладить острые углы. Отсутствие сна, напряжение, затянувшаяся внутренняя пустота сказываются слишком явно. Тот самый парень, который казался ей независимым, наглым и непоколебимо сильным, сейчас прижимается к ней, ищет опору хотя бы в чужом тепле, хотя бы в молчаливом присутствии рядом. И эта слабость пугает сильнее, чем его холодность. — Почему это всё случилось? — спокойно спрашивает Джиа, медленно проводя пальцами по его волосам. — Я уверена, что она ни в чём не была виновата. Девушка дышит с трудом, сдерживая поднимающееся внутри напряжение. В груди поселяется тревога, глухая и необъяснимая, и Джиа не сразу понимает, чего именно боится. Его признаний? Его близости? Или того, насколько легко он сейчас позволяет себе быть настоящим, пусть и на короткое время. — Это моя вина, — отчуждённо шепчет Сан, опуская голову. — Я позволил и… — он обрывает себя, будто не может подобрать слов. — Не знаю. — Не мож… — Я думал, что человек умирает, когда у него разбито сердце, — перебивает он её. — Разбитое сердце слепо, честно, Джи, совершенно слепо. Ты перестаёшь видеть хорошее в других людях… — его голос дрожит, и это чувствуется всем телом. — И постоянно прячешься в своём коконе из страха. Джиа крепче обхватывает его за плечи, прижимая к себе, хотя сама до конца не понимает, кого именно сейчас успокаивает — его или себя. — Знаешь, я тогда не спал полгода… — продолжает Сан, снова отворачиваясь. — Не помню, что делал, где был и кем стал. Он усмехается. Коротко, безрадостно, так, будто говорит о чём-то давно чужом, не имеющем к нему прямого отношения. Словно та часть жизни, о которой он только что упомянул, больше ему не принадлежит. И в этот момент Джиа с пугающей ясностью понимает: перед ней человек, который так и не пережил утрату. Он не отпустил её и не прожил до конца, а просто встроил в себя, научился существовать рядом с болью, не выпуская её наружу, не позволяя ей разрушить его окончательно. Или, по крайней мере, разрушить так, чтобы это было видно. И чем дольше Джиа смотрит на него, тем отчётливее осознаёт: Сан медленно и шаг за шагом уничтожает себя. Не резко, не на показ, а тихо, изнутри. Она мысленно перебирает всё, что знает о его прошлом, складывая это в цепочку, от которой становится трудно дышать. Смерть младшей сестры на его руках — слишком ранняя, слишком жестокая, чтобы оставить после себя хоть какую-то опору. Попытка мести их отцу — отчаянная, слепая, продиктованная не ненавистью даже, а невозможностью смириться с утратой Белль. Потом Джуён. Любовь, которая, возможно, могла бы стать для него спасением, якорем и точкой возврата. И её смерть — окончательная, бесповоротная, словно последний удар, после которого что-то внутри него окончательно сдвинулось, сломалось, ушло не туда. Джиа невольно задаётся вопросом, каким он мог бы быть, если бы всего этого не случилось. Каким был бы Сан без постоянной боли и без необходимости держать себя под контролем каждую секунду. Возможно, он был бы другим: живым, дерзким, свободным, тем, кто умеет чувствовать без страха утонуть в собственных эмоциях. Тем, кто не путает привязанность с владением, а любовь — с попыткой удержать любой ценой. Эта мысль болезненно цепляет, потому что она ясно показывает: нынешний Сан — результат не врождённой жестокости, а бесконечной череды потерь, которые он так и не пережил. И всё же вместе с этим пониманием в Джиа поднимается настоящий страх. От него исходит дикая, необузданная, неуправляемая опасность. Не та, что кричит или угрожает, а та, что живёт глубоко внутри и может вырваться в любой момент. От этого ощущения у неё подкашиваются колени, дыхание становится неровным и холодеют ладони. Она чувствует, что находится рядом с человеком, способным сломать не только себя, но и всех, кто окажется слишком близко. И всё же, вопреки здравому смыслу, её тянет к нему. Неумолимо, против воли. Словно именно рядом с ним она впервые в жизни ощущает что-то настоящее, реальное, лишённое безопасных иллюзий. До этого Джиа жила в своём мире — мягком, аккуратном, удобном, даже не задумываясь о том, сколько судеб и жизней ломается в этот самый момент где-то рядом. С Саном этот мир рушится. И вместе с этим приходит пугающее осознание: настоящая жизнь не бывает безопасной. Она бывает болезненной, грязной, опасной и именно поэтому такой притягательной. Но, что странно, рядом с Сонхва всё ощущалось иначе. Не как облегчение и не как резкий контраст, а как медленно возвращающееся чувство устойчивости, которого ей не хватало после общения с Саном. Джиа ловила себя на том, что рядом с Сонхва её тело перестаёт жить в постоянном напряжении от ожидания очередной угрозы, дыхание выравнивается и, что самое главное, в голове будто становится тише. В отличие от Сана, от которого исходила опасность, Сонхва был тем, рядом с кем не приходилось всё время быть настороже. Его присутствие не требовало защиты и не заставляло выстраивать внутренние баррикады. Он не смотрел на неё так, будто в любой момент может забрать больше, чем ей позволено отдать. Страх, который она испытывала по отношению к нему раньше, незаметно исчез, словно и не был чем-то настоящим. Сейчас на его месте оставалось другое чувство, гораздо более сложное и тяжёлое. Ей хотелось, чтобы Сонхва простил её. Не потому, что она считала себя виноватой, а потому, что ей было важно, чтобы он попытался понять причины её поступка. Она не смогла остаться дома, в той самой безопасности, куда он отправил её, рискуя всем, потому что знала, чем это может закончиться. Она понимала, на что он шёл, и понимала, что, если бы Сан вышел из себя, последствия могли быть куда страшнее, чем просто ссора или драка. Для него самого, для Ёсана и для неё тоже. Джиа ясно осознавала, что Сан не остановился бы. Он не умеет отпускать и не признаёт границ. Он пришёл бы к ней на порог и забрал бы её любой ценой, не считаясь ни с Уёном, ни с её матерью, ни с тем, кто попытался бы встать между ними. Сонхва это знал так же хорошо, как и она. А ещё он прекрасно слышал, как Уён сказал, что она ему больше не сестра. Слышал, как мать отвернулась от неё, заявив, что она ей больше не дочь, если та действительно собирается встретиться с отцом и искать Юнхо. Эти слова мгновенно отрезали прошлую жизнь, оставив после себя пустоту там, где раньше был дом. Теперь дома у неё не было. И не было рядом Сонхва, который, как она теперь понимала, действительно искренне за неё беспокоился. Её домом стала эта золотая клетка, в которой она оказалась всего неделю назад. Место, где всё было опасным, неправильным и изломанным, но при этом честным в своей жестокости. И Джиа вдруг поняла, что не хочет уходить отсюда не только из-за желания докопаться до правды, найти брата и собрать по кусочкам историю своей семьи. Не только из-за стремления заглянуть в самую тёмную часть души Чхве Сана и однажды стать для него расплатой за всё пережитое. Она не хотела уходить ещё и потому, что именно в эту секунду осознала, что не хочет оставлять Сонхва наедине с его внутренней болью. С той депрессией, которую он привык проживать молча, не позволяя себе ни злости, ни слабости. Он всегда был тем, кто спасал, прикрывал и брал на себя чужую боль, но никогда не был тем, кому позволяли быть сломленным. И мысль о том, что он останется с этим один, цепляла сильнее любого страха. Ей хотелось помочь ему. Не из чувства долга и не из желания искупить собственный выбор, а потому, что рядом с ним она впервые чувствовала себя не игрушкой, не заложницей обстоятельств и не приманкой, а человеком. Тем, кто остаётся не из-за боли или страха, а потому что сам так решил. — Отчасти в этом виноват мой друг, — произносит Сан наконец, после долгой, вязкой паузы, заставляя Джиа оторваться от собственных мыслей и снова посмотреть на него. — Я доверял ему больше, чем кому-либо. Она ждёт продолжения, но его нет, поэтому задаёт вопрос сама, стараясь не давить: — Что случилось? Сан некоторое время молчит. Он смотрит в потолок, лицо неподвижно, взгляд рассеянный. Джиа не сразу понимает, стоит ли вмешиваться, но в итоге аккуратно касается его щёк, поворачивая его лицом к себе. Внутри поднимается неприятное чувство: она понимает, что, возможно, зашла слишком далеко, но отступать от задуманного было уже нельзя. — В тот день… — начинает он наконец. — Я напился. Не просто выпил, а нажрался до отключки, понимаешь? Он делает короткую паузу, а затем медленно выдыхает, не пытаясь скрыть раздражение или даже стыд. Его чуть поджатые губы и напряжённая линия челюсти говорят сами за себя. Он явно не собирался делиться этим, и сам факт того, что слова всё равно вырываются наружу, выводит его из равновесия. — По моей просьбе он забрал её с учёбы. Джиа внимательно слушает. Сан говорит ровно, без попытки смягчить детали или оправдаться. Его голос звучит так, будто он перечисляет факты, заученные наизусть, а не как человек, который потерял что-то важное и ценное. — И вместо того чтобы привезти ко мне, отвёз её в дом Идена. Её дыхание сбивается, и внутри поднимается знакомая дрожь, потому что одного упоминания дома Идена достаточно, чтобы вернуть те ощущения, которые она испытала вчера, когда увидела этого человека: холодное, неприятное напряжение, ощущение скрытой угрозы в его взгляде и в том, как он разговаривает, будто оценивает людей как предметы, к которым можно прикасаться, использовать или утилизировать, и именно поэтому у Джиа возникает осознанная, почти что физическая неприязнь, смешанная с лёгким отвращением. А всё потому что рядом с ним она чувствовала себя не человеком, а чем-то лишним на чужой территории, и этот страх был слишком реальным, чтобы просто стереть его из памяти. — Именно туда, — повторяет Сан. — Где мы были вчера. Он опускает глаза и сжимает пальцы в кулак. Сразу становится ясно, почему он так напрягся, когда увидел её рядом с Сонхва, стоило им только войти в комнату, переполненную кучей незнакомых людей. Она медленно отводит руки и складывает их на коленях. В голову приходит лишь одна мысль о том, что он боялся. Не в смысле паники и истерики, а в том, что он слишком хорошо знал, что может произойти. — И потом… — обессиленно выдыхает парень, поднимая тяжёлый взгляд, а затем вновь опуская его. — Мне кажется, что ты поняла, что было дальше, — скалится он, потирая указательными пальцами уставшие глаза. — Он сказал мне, типа: «Эй, друг… Ты был слишком не в себе, чтобы провести этот вечер с Джуён и она попросилась в дом к Идену, якобы, хочет увидеться со своей подружкой», — Сан вдруг рассмеялся и закатил глаза. — А я такой: «Какого чёрта? У неё нет друзей среди шлюх из борделя этого идиота. Она ненавидела это место и никогда бы добровольно туда не зашла», — парень эмоционально повысил голос так и не решаясь поднять взгляд на Джиа. — А потом мне позвонил Сонхва и сказал, что нашёл её в одной из комнат. Сан сильно закусывает нижнюю губу, будто сдерживая что-то, что давно рвётся наружу. — Истерзанную и застреленную. Джиа чувствует, как сердце сжимается от боли, стоило ей представить Сонхва в тот момент. Она видит это слишком ясно, будто кто-то нарочно подсовывает ей эту картинку снова и снова: дверь, комната, неподвижное тело её сестры и осознание, которое приходит раньше любых слов. Осознание того, что он опоздал. Что уже ничего нельзя сделать. Что всё, на что у него остаётся сил, — это просто стоять и смотреть, понимая, что она мертва. И от этой мысли в груди становится так тесно, что у неё перехватывает дыхание. — Прошло примерно три месяца, а я продолжал сходить с ума. Сутками думал, что же делать и как поступить, — его голос постепенно набирает силу, словно слова наконец находят выход. — Тебя могут не раз обмануть и подставить. Ты тысячу раз разочаруешься в людях или в том, во что верила. Тебя будут ранить, унижать, заставлять плакать, и в какой-то момент ты понимаешь, что осталась с этим одна. Он делает короткую паузу, словно сам прислушивается к тому, что говорит, затем склоняет голову, и плечи его заметно опускаются. — Я понимаю, что должен всё это отпустить, — продолжает он уже тише. — Понимаю, но не могу. Люди никогда не помогают. Даже если ты стоишь перед ними на коленях и просишь о помощи, они просто отвернутся и уйдут. Сан усмехается, но эта улыбка выглядит скорее вымученной. Когда он поднимает на неё взгляд, Джиа замечает, насколько быстро потухли его глаза. — Я не хочу, чтобы ты сейчас что-то говорила, — спокойно просит он и снова опускает голову. Он сильно закусывает губу, словно сдерживает то, что готово вырваться наружу, и осторожно берёт её за руку. — Я понимаю, что ты хочешь домой. Он пытается улыбнуться, будто хочет её успокоить, но в этом жесте слишком много неуверенности. — Нет, Сан, — Джиа медленно качает головой и растягивает губы в уверенной улыбке. — Я не хочу домой. Он судорожно сглатывает и запрокидывает голову, не веря собственным ушам. Мысли путаются, одна накладывается на другую, и он никак не может принять услышанное. Это неправда. Она врёт ему, чтобы потом уехать и больше никогда не видеть его. В этот момент он чувствует себя жалким и ничтожным. Он позволил себе открыться, и теперь в груди разрастается пустота, огромная и чёрная, как воронка, засасывающая всю его привычную грубость и холод, оставляя на поверхности только настоящие, незащищённые чувства. Джиа тянется к нему и касается губами его холодной щеки, мягко, успокаивающе, давая понять, что она рядом и не собирается исчезать. — Ты обманываешь меня, принцесса, — тихо говорит Сан, сжимая руки в кулаки. — А я не могу отпустить тебя, даже если поверю. Ты ведь правда пойдёшь в полицию и… — А ты хочешь? — спокойно спрашивает она и наклоняется ближе, прерывая его. Джиа ведь важно лишь одно! Чтобы он успокоился и снова надел привычную маску, за которой ей проще с ним находиться. Ей куда легче видеть его наглым, самодовольным и беззаботным, чем слабым и надломленным. — Мне плевать, — резко бросает он, вставая с кровати. — Тебе это ничего не даст. — Я и не хотела, — грубо фыркает Джиа, заворачиваясь в белоснежную простыню. Сан начинает искать свои брюки, раздражённо оглядывая комнату, и, найдя их, быстро надевает, всё это время не отрывая от неё взгляда, в котором читается странное, блаженное спокойствие. Почему она так спокойна? — Опять станешь сволочью? — с насмешливой улыбкой спрашивает она. Сан не удерживается от смешка и, справившись с брюками, подходит ближе, легко заключая её подбородок между пальцами. — Наверное, нет, — он убирает выбившиеся волосы за её ухо и целует в губы. — Хотя и этого я не исключаю. — Почему ты не можешь быть честным? — её голос становится твёрже. — Хотя бы с самим собой. — Честным? — он отпускает её и выпрямляется, словно снова надевает броню. — А честность, в твоём понимании, это как? Он отходит и начинает заглядывать в ящики, внимательно изучая их содержимое, будто разговор для него уже потерял значимость. — Ну… — тянет Джиа, глядя в окно. — Ты же понимаешь, о чём я. К чему эти вопросы? Она уверенно поднимает бровь и подходит к нему. — Меня никто так не возбуждал, как ты, — бросает он небрежно, делая шаг назад. — Никто не заставлял моё сердце биться быстрее. Никто не вызывал во мне таких чувств за последнее время. Ты хоть понимаешь, насколько меня это пугает? Он кривит губы в самодовольной улыбке и снова отстраняется. — И что это значит? — недоверчиво хмурится Джиа, скрещивая руки на груди. На секунду в её голове вспыхивает мысль о его чувствах. Простыня с лёгким шелестом соскальзывает на пол, и короткий, сдержанный вдох срывается с её губ. Сан окидывает её внимательным взглядом, затем снова смотрит в глаза напротив. Джиа невинно сжимает ноги и прикусывает губу. — Зачем всё это, принцесса? — тихо спрашивает он, убирая руки в карманы. Сан с силой сжимает зубы, физически ощущая, как внутри поднимается раздражение, смешанное с чем-то более тёмным и липким. Перед глазами всплывает образ её тела, и вместе с ним навязчивая, отвратительная мысль о том, что к ней могут прикасаться не его, а чужие руки. От этого внутри всё стягивается тугим узлом, грудь будто сдавливает изнутри, и он не сдерживает резкого, возмущённого выдоха. Сан сам не понимает, почему именно сейчас эта мысль решила пробраться к нему в голову, и почему засела так крепко и не желает отпускать. — Я первая задала вопрос, — упрямо говорит Джиа, упирая руки в бока и вскидывая подбородок. — Ответь на него. Он медленно переводит на неё взгляд, скользя по фигуре слишком внимательно и долго, словно нарочно испытывает её терпение. — Джи, — отзывается Сан, закатывая глаза, — это не весёлые старты и вопросы здесь задаю я. Желание накрывает его внезапно, резко и скорее агрессивно, из-за чего он прикусывает губу, стараясь удержать себя в руках. В голове мелькает мысль о том, что её поступок был необдуманным, особенно после всего, что они уже успели обсудить. Не лучшее время и далеко не самый лучший момент. — Мне просто жарко, — неуверенно бормочет Джиа, отворачивая голову, чтобы спрятать мгновенно вспыхнувшие щёки. Сан недоверчиво хмыкает, но ничего не отвечает. Вместо этого он разворачивается и направляется к выходу из комнаты. Он чувствует себя вымотанным, словно после долгого и бессмысленного боя. Разговоры, воспоминания, образы — всё это навалилось слишком плотным грузом. Почему он вообще чувствует сожаление? С того самого момента, как Джиа появилась в его доме, Сан понимает, что живёт в состоянии непрерывной внутренней ошибки, будто в голове что-то пошло не так и больше не возвращается на место. Он жалеет обо всём подряд: о сказанных словах, о том, что позволяет себе смотреть на неё слишком внимательно, о каждом мгновении, где не удержался и дал слабости проступить наружу. Но сильнее всего он жалеет о том, что иногда, глядя на неё, перестаёт видеть Джиа вовсе. В такие секунды перед ним предстаёт Джуён. Не воспоминанием, не призраком, а живой и настоящей. Черты лица накладываются друг на друга, жесты совпадают пугающе точно, и Сан ловит себя на том, что ждёт от неё чужих слов, чужой интонации, чужого взгляда. Его прошибает холодным потом от мысли, что, возможно, Джуён никогда не умирала, что всё это — бред, затянувшийся сон, наказание за то, что он тогда напился до потери сознания. Иногда ему даже кажется, что стоит моргнуть и Джиа исчезнет, а Джуён просто спросит, почему он так странно на неё смотрит. Он пугается этих мыслей сильнее, чем собственной жестокости. Потому что больше не понимает, где заканчивается память и начинается безумие. Он не может честно ответить себе, что чувствует: тоску по мёртвой, болезненную зависимость от живой или страх перед тем, что его разум окончательно разучился различать настоящее и прошлое. Иногда Сану кажется, что он держит Джиа рядом не потому, что хочет её, а потому что боится остаться наедине с собственными мыслями и тем, что ему нужно навсегда смириться, что Джуён больше нет. И в этих редких, особенно тёмных мгновениях он убеждён, что Джиа не человек, а последняя форма его безумия, единственная, в которой оно смогло стать осязаемым. — Сан… — тихо зовёт она, поднимая с пола простыню. Джиа осторожно прикрывает тело и следит за тем, как он останавливается, оборачивается и смотрит на неё с явным непониманием. — Я не хочу сейчас, — твёрдо говорит он, склоняя голову. — Не то настроение. Девушка замирает, не сразу веря услышанному, но старается не выдать этого. Парень, который ещё совсем недавно позволял себе слишком многое, сейчас отказывается. Просто берёт и отказывается. Отказывает голой девушке. — Хорошо, — смущённо шепчет она, наблюдая, как он тянется к двери. — Тогда… просто не уходи, пожалуйста. Я не хочу оставаться здесь одна. Сан смотрит на неё иначе. В его взгляде появляется странная, болезненная нежность, от которой по телу Джиа пробегает дрожь. Он вздыхает и задерживается в дверях ещё на минуту, словно борется с собой. Когда она подходит ближе и легко касается губами его скулы, он опускает голову, теряя остатки напряжения, и позволяет себе просто быть рядом. За окном уже начинает светать, и мысль о сне кажется бессмысленной. Сан медленно смотрит в окно, прикусывая губу и чувствуя, как её руки обвиваются вокруг его талии. Тепло разливается по телу, и губы сами собой растягиваются в короткой, виноватой улыбке. Он давно не испытывал таких живых ощущений, которые в один миг выбивают почву из-под ног. Джиа некоторое время молчит, будто собираясь с мыслями, а потом осторожно отстраняется. — Можно… ещё один вопрос? — тихо просит она. Сан приподнимает бровь, удивлённый, но после короткой паузы всё же кивает. — Почему все говорят, что я копия Джуён? На долю секунды его лицо меняется. Это едва незаметно, но Джиа всё же замечает. Она замирает, мысленно считая удары сердца и ожидая ответа, делая немую ставку: солжёт ли он снова или наконец скажет ей правду. Сан молчит слишком долго, а потом лишь пожимает плечами. — Не то чтобы вы сильно похожи, — спокойно говорит он. — Но что-то в этом есть. И, решив не задерживаться на этом больше ни секунды, он тут же уводит разговор в сторону. — А ещё я тут подумал, — начинает он невозмутимо, глядя ей в глаза, — что ты, наверное, захочешь позавтракать. Что будешь, принцесса? Вопрос звучит буднично, слишком спокойно для того, кто ещё недавно выглядел опустошённым. Джиа отвечает не сразу. Она медленно поднимает на него взгляд, внимательно следя за выражением его лица, за тем, как он держит себя, как будто уже снова собирается натянуть привычную маску. — И после этого ты снова запрёшь меня здесь, — добавляет она негромко, но достаточно чётко, чтобы он не мог сделать вид, будто не услышал. — И чего ты вообще так нервничаешь? На секунду в комнате повисает напряжение. Джиа ловит себя на том, что задерживает дыхание, наблюдая за тем, как Сан отворачивается и, словно нарочно демонстрируя равнодушие, поправляет подушку, проводит ладонью по покрывалу и что-то тихо бормочет себе под нос. Он ведёт себя так, будто её слова пролетели мимо, но это слишком нарочито, чтобы быть правдой. — Я вовсе не нервничаю, — вдруг бросает он с лёгкой, детской обидой в голосе, нахмурив брови. Затем, резко сменив тему, смотрит на неё внимательнее и сглатывает. — Мне кажется, сегодня приедет мой отец. Джиа невольно улыбается этой резкой попытке увести разговор в сторону. Она чувствует, как он сам цепляется за любую возможность не отвечать напрямую. — И что в этом плохого? — спокойно спрашивает она, подходя к комоду и открывая ящик с бельём, выбирая взглядом между светлыми тканями, словно этот разговор не давит на неё изнутри. — Всё, Джи, — раздражённо отвечает Сан, складывая руки на груди. В этот момент он действительно выглядит младше своих лет. — Он может часами читать нотации, лезть в мою жизнь, указывать, что и как делать, и в итоге просто выносить мозг. — Не думаю, что всё настолько ужасно, — мягко отвечает она, не глядя на него, и продолжая перебирать вещи. — Он постоянно твердит, что я его разочаровываю, — снова бурчит Сан, подходя ближе и заглядывая в ящик вместе с ней, помогая выдвинуть его до конца. — Мне, в общем-то, плевать, но эта однообразная болтовня выводит из себя. Слова вырываются у неё раньше, чем она успевает их остановить: — Мама говорила, что мой отец умер, когда мне было всего лишь несколько месяцев. Она замирает, крепко сжимая пальцами край ящика, и в этот момент до неё с пугающей ясностью доходит, что ей лгали всю жизнь. Лгала родная мать — не из жестокости, а потому что выбрала самый простой и безопасный путь из всех возможных: ложь. Возможно, тогда это казалось правильным, даже спасительным решением, но сейчас Джиа ясно понимает, какой ценой оно обернулось. Если бы она знала правду раньше, если бы ей позволили увидеть реальность такой, какая она есть, у неё был бы шанс встретиться с сестрой до того, как стало слишком поздно. И от этой мысли внутри что-то болезненно сжимается, потому что вместе с правдой приходит другое, ещё более страшное осознание: возможно, Джуён могла бы остаться жива. Сан слушает молча. Потом, будто между делом, отстранённо говорит: — Когда я был маленьким, моя мама постоянно плакала. Я был слишком глуп и мал, чтобы понять причину. Хотел успокоить её, а она просто уходила… И знаешь, я до сих пор не знаю эту причину, даже в силу моего возраста я не могу понять почему женщины плачут и… — Потому что ты начинаешь сходить с ума, когда не плачешь, — тихо отвечает Джиа, забирая у него из рук бельё. — Нет, серьёзно. Я не считаю проявление эмоций чем-то зазорным и тем, чего можно стеснятся. Он смотрит на неё непонимающе, словно она говорит на другом языке. — Эмоции — это не слабость, — добавляет она, уже увереннее. — Их не нужно стыдиться. — Ты не права, — твёрдо отвечает Сан, отворачиваясь. — Я не люблю негатив. Я научился просто не обращать внимания. Джиа смотрит на него и впервые за утро ловит себя на чёткой, тревожной мысли: он действительно отказывается быть живым, когда становится больно. — Это нормально, — говорит она напоследок, забирая вещи и направляясь в ванную. Сан провожает её взглядом и выходит следом, не закрывая дверь за собой. Лишь тогда, будто спохватившись, он бросает через плечо, уже на ходу: — Кстати… Я не собираюсь больше запирать тебя в комнате. Он останавливается, словно сам удивлён тем, что сказал, затем продолжает, не давая себе времени передумать: — Можешь ходить по дому. Куда хочешь и делать что хочешь. Просто скажи, что будешь на завтрак. Минут через десять Сан возвращается, аккуратно держа в руках большой бумажный пакет. Он окидывает комнату внимательным взглядом и едва заметно улыбается, отмечая порядок и свежесть. Боа — его домработница — действительно умела поддерживать идеальную чистоту в его доме и, не спрашивая разрешения, подбирала постельное бельё на свой вкус, будто заранее зная, что именно ему подойдёт. Сан медленно ставит пакет рядом с заново заправленной кроватью, после чего тяжело опускается на атласный бежевый плед, позволяя усталости накрыть себя с головой. Он прикрывает глаза и шумно выдыхает, медленно засыпая. К этому моменту Джиа уже выходит из душа. Она тихо прикрывает дверь ванной и босиком прошлёпывает по полу к кровати, осторожно забираясь на неё и стараясь не разбудить его. Услышав негромкое, детское сопение Сана, она невольно растягивает губы в улыбке. В этом звуке слышни лишь усталость и странная, непривычная для него беззащитность. Она наклоняется ближе, и что-то лёгкое, почти невесомое скользит по линии его подбородка, по скулам и шее. Сан морщится во сне, ему становится щекотно, и он сонно бормочет что-то бессвязное, пряча нос в подушке. Джиа закатывает глаза и тихо усмехается, после чего поднимается с кровати, поправляя спавшие лямки бюстгальтера и машинально встряхивая мокрые, тяжёлые волосы. Подойдя к зеркалу, она тут же замечает тот самый пакет, который он принёс. Любопытство побеждает быстрее любых сомнений. Ступая босыми ногами по мягкому махровому ковру, Джиа крадётся к нему, заранее пытаясь угадать, что может быть внутри. Через пару минут она уже достаёт тёмно-бордовую кофту с V-образным вырезом, синие джинсы и замшевые туфли на высоком каблуке. Она прикусывает губу и хмурится, переводя взгляд на Сана. Он спит, свернувшись на кровати, как уставший мальчишка, подложив ладонь под щёку и время от времени едва слышно причмокивая губами. Джиа тяжело вздыхает и, игриво взмахнув волосами, возвращается в ванную, аккуратно сложив вещи обратно в пакет. Просторная ванная комната встречает её светлыми оттенками, белоснежными раковинами и огромными зеркалами, в которых отражение ловится под разными углами. В каждом предмете она снова и снова видит себя, и это странно… Будто пространство намеренно не даёт ей спрятаться даже от самой себя. Она мельком думает о том, что дверь не заперта, Сан спит, и, возможно, где-то здесь действительно есть ещё один шанс на побег, но эта мысль растворяется так же быстро, как и появляется. Спустя час Джиа уже высушила волосы и переоделась в новые вещи. Подняв взгляд на зеркало, она вдруг замечает, насколько они с Саном разные даже внешне. Её кожа — бледная, почти жемчужная, словно светится изнутри, придавая ему холодную, отстранённую изысканность. Его же загар напоминает расплавленную карамель, тёплую и золотистую, особенно под солнечными бликами, пробивающимися сквозь окно. Джиа вынуждена признать, что ей нравится её отражение в этих дорогих, безупречных зеркалах. Она гордо улыбается девушке по ту сторону стекла, легко взмахивает ресницами и уже собирается выйти, когда слышит обеспокоенный голос Сана. Она снимает каблуки и подходит к двери. Похоже, он только что проснулся и разговаривал по телефону, но слов она не разбирает, слишком погружённая в собственные мысли и ощущение странного спокойствия. Наконец она выходит из ванной и направляется к кровати, где Сан снова лежит с закрытыми глазами, будто не до конца проснулся, а лишь на мгновение вынырнул из сна. — Мне очень нравится, — шёпотом произносит Джиа, подходя ближе и склоняясь над ним, прежде чем позволить себе поцеловать. В этот короткий миг она ловит его дыхание, ощущает тепло кожи и едва заметное напряжение в его теле. Когда её губы наконец касаются его, поцелуй выходит мягким, но уверенным, и Сан тихо выдыхает, будто ему не хватало этого прикосновения. — Я даже не думала, что ты разбираешься в моде. Кажется, этот наряд мне подходит, — она невозмутимо вскидывает бровь ровно в тот момент, когда его ладонь ложится на её талию и притягивает ближе. — В этом и не нужно особо разбираться, — отвечает Сан, не открывая глаз, его голос звучит лениво и расслабленно. — Красивым девушкам идёт всё. Джиа смеётся, коротко и легко, позволяя себе эту реакцию без оглядки. Сан открывает глаза и несколько секунд просто смотрит на неё, будто только сейчас осознаёт, что она действительно стоит перед ним, живая и настоящая. В его взгляде мелькает удивление, смешанное с искренним интересом, и он невольно улыбается. — Всё равно сейчас… — начинает она, но не успевает закончить. — Не то время? — подхватывает он, поднимаясь с кровати и оставляя на себе слегка мятую футболку. — Почему? — Не хочу помять одежду, — хмурится Джиа, пытаясь освободиться от его руки, хотя делает это скорее по привычке, чем по-настоящему желая отстраниться. — Не помнёшь, — слишком резко отвечает Сан, не давая ей договорить. Он тут же меняет тон, спохватившись. — Ты хочешь спать? — неожиданно спрашивает он, снова беря её за руку и притягивая к себе. — Нет, — усмехается Джиа, окинув его хитрым взглядом. — Я выспалась в этой комнате на месяц вперёд. — Тогда завтрак, — решительно объявляет Сан и, спрыгнув с кровати, тянет её за собой вниз, не переставая улыбаться, словно только что принял важное для себя решение. За столом он молча наблюдает, как она неторопливо ест, аккуратно отправляя в рот кусочки омлета и вдумчиво их пережёвывая. В этом простом, бытовом жесте есть что-то успокаивающее, и он ловит себя на мысли, что ему нравится смотреть на неё вот так, без напряжения и спешки. — С кем ты говорил по телефону? — нарушает тишину Джиа, поднимая на него внимательный, заинтересованный взгляд. — Думаешь, тебе обязательно это знать? — серьёзно отвечает Сан, выпрямляя подбородок и глядя прямо перед собой. — Просто… мне кажется, что ты чем-то озабочен, — спокойно говорит она, не отводя взгляда. — У тебя странное лицо, — добавляет с лёгкой усмешкой и тут же опускает глаза в тарелку. — Мои проблемы — не твоё дело, — холодно парирует Сан, замечая её реакцию. — Ясно? — Ясно, — фыркает Джиа, закатывая глаза. Её тело на секунду напрягается, но под его тяжёлым взглядом снова расслабляется, будто она сама не до конца понимает, почему позволяет этому происходить. — Отлично, — довольно хмыкает он и опускает взгляд, словно что-то обдумывая. — Ты же хочешь быть всегда на виду? — вдруг спрашивает он, меняя тему. — На виду? — тихо переспрашивает Джиа, закусывая губу. Она действительно не до конца понимает, что он имеет в виду, и в памяти всплывает тот разговор, где он уже предлагал нечто подобное. — Именно так, — подтверждает Сан. — Быть со мной. Всегда. И быть готовой к тому, что я могу воспользоваться твоим вниманием, когда захочу. Джиа медленно кивает, не отводя от него взгляда. Только спустя секунду до неё доходит, на что именно она соглашается, но отступать уже поздно. — Я тоже был бы не против, — добавляет Сан с довольной улыбкой и тоже кивает, будто только что закрепил негласное соглашение между ними. Джиа сцепляет зубы так сильно, что в челюсти простреливает тупой болью. Она не позволяет себе ни вдохнуть глубже, ни показать хоть тень колебания, потому что прекрасно знает: стоит дать слабину — и он почувствует. Она соглашается не потому, что хочет быть «на виду», не потому, что ей нужна его близость или одобрение. Всё это — лишь удобная позиция, роль, в которую она добровольно влезает, потому что другого пути у неё просто нет. Если она хочет найти отца, если хочет докопаться до правды и вытащить наружу всё то, что от неё скрывали годами, без помощи Сана ей не обойтись. Он — единственный ключ к этому дому, к этим людям, к этой системе, в которую она попала против своей воли. Ей хочется поговорить с Сонхва. Мысль о нём возникает резко и болезненно, потому что рядом с ним всё было иначе: проще, безопаснее, честнее. Она знает, что Сану нельзя давать понять, насколько для неё важен этот разговор. Но если она продолжит подыгрывать, если будет соглашаться, смотреть на него так, как он ожидает, позволять ему думать, что он держит её под контролем, то в конце-концов он расслабится, потеряет бдительность и перестанет замечать мелочи. И именно в этих мелочах будет её свобода. Сан будет уверен, что управляет ситуацией, что она часть его игры, что она его собственность. Он будет наслаждаться этим ощущением власти, поглощённый собственной иллюзией контроля. И именно в этот момент Джиа сможет делать всё, что захочет, прямо у него под носом. Разговаривать с тем, с кем нужно. Искать ответы там, где он не ожидает. Собирать информацию, шаг за шагом, не привлекая внимания. Она медленно выдыхает, позволяя напряжению спрятаться глубоко внутри. Пусть он думает, что ведёт эту игру. Пусть убеждает себя, что держит её в руках. На самом деле правила уже переписаны. И контролирует происходящее вовсе не он. — Мне нужно съездить к Идену, — внезапно говорит Сан, осторожно поднимая на неё взгляд, словно заранее ожидая сопротивления. — И сегодня ты поедешь со мной. Он не спрашивает. Даже не делает вид, будто оставляет ей выбор. Просто ставит перед фактом, давая понять, что решение уже принято и обсуждению не подлежит. В его голове это звучит логично и даже правильно: он слишком хорошо понимает, насколько это рискованно, но именно поэтому считает нужным показать всем, что её не стоит трогать. Он сам до конца не понимает, как дошёл до этого, ведь ещё вчера ни за что не повёл бы её в то место. Но сейчас отступать поздно — он уже всё решил. — Зачем? — Джиа распахивает глаза и тут же впивается в него укоризненным взглядом, не пытаясь скрыть настороженность. — Это, кстати, тоже не твоё дело, — с кривой усмешкой отвечает Сан, прекрасно осознавая, насколько глупо и раздражающе это звучит. Внутри он снова чувствует знакомую усталость и унижение, будто кто-то незримо давит ему на грудь. Он опять идёт на поводу у обстоятельств, у Идена, у собственной злости и чувства долга, и не может с этим ничего сделать. — Какой деловой, — капризно тянет Джиа, закатывая глаза. Её раздражает его тон, его внезапная закрытость, это показное превосходство. — Тебе никогда такой не быть, — с высокомерной ухмылкой бросает Сан, с вызовом глядя на неё и машинально перебирая пальцем кредитку в кармане. Его тянет поиграть с ней, задеть, вывести из равновесия, заставить нервничать, хотя он сам не до конца понимает зачем. — Да? И почему же? — она театрально ахает и скрещивает руки на груди, не отводя взгляда. — Деловые люди… — он закатывает глаза к потолку и нарочито принимает серьёзный вид. — Они эмоционально устойчивые. Спокойные. — Ты хочешь сказать, что я неспокойная? — фыркает Джиа, когда он подходит сзади и кладёт руки ей на плечи, словно намеренно нарушая её личное пространство. — Именно, — холодно отвечает Сан, сдерживая улыбку. — Ты жуткая истеричка и зануда, Джиа. Даже сейчас. Тебе никогда не стать деловым человеком. Я уже подумываю снова запереть тебя. — Под словом «деловой» я имела в виду «наглый и беспринципный», — уверенно парирует она, морща нос и снова закатывая глаза. — И, если захочу, я вообще-то могу сама тебя запереть. — Ай-яй, — смеётся Сан. — Корейская императрица. Джиа надувает губы и резко отворачивается, позволяя волосам сначала игриво взметнуться, а затем тяжело упасть на плечи. И в этом жесте больше раздражения, чем кокетства. — Тебе обязательно брать меня с собой? — недоверчиво спрашивает она, не глядя на него. — Ты же хотела быть всегда со мной, — усмехается Сан. — В чём проблема? Или ты постоянно будешь метаться? — Прости, — сладким, откровенно фальшивым тоном отвечает Джиа. — Мне противна компания твоих друзей. И, между прочим, ты сам говорил, что с Иденом связаны не самые лучшие события твоей жизни. — Это да… — выдыхает Сан, останавливаясь у зеркала и глядя на своё отражение с растерянным выражением лица. — Просто я подумал, что со мной тебе безопаснее, чем… — он хмыкает и пожимает плечами, намеренно не договаривая. Джиа задумчиво надувает губы. Она прекрасно понимает, что сейчас спорить бессмысленно. Эта мысль приходит к ней слишком часто: спор с Соном — пустая трата сил, которая почти никогда не заканчивается победой. Он прищуривается, поправляет волосы, проводя по ним ладонью, будто собираясь с мыслями. — Сегодня будет много людей, — громко выдыхает Сан. — Приедет отец, брат и ещё несколько очень важных для меня человек, — добавляет он с нарочитой небрежностью, бросив на неё выразительный взгляд. — У тебя есть брат? — оживляется Джиа, поворачиваясь к нему. — Да. — Надеюсь, не близнец, — фыркает она. — Второго такого я не переживу. Он даже не замечает скрытого укола в её словах. Или просто делает вид, что не замечает. — Твоё счастье, не близнец, — тянет Сан, едва заметно улыбаясь, но тут же пряча это за маской безразличия. — Двоюродный. — А как он вообще относится к заложницам в твоём доме? — с загадочной ухмылкой спрашивает Джиа, поднимаясь со стула и медленно подходя к нему, словно между делом, но внимательно наблюдая за его реакцией. — Предпочитает блондинок, так что ты его точно не заинтересуешь, — нахально отвечает Сан, продолжая поправлять волосы перед зеркалом, будто разговор его совершенно не задевает. — Так что не бойся. Джиа громко фыркает и прищуривается, раздражённо цокая языком. Она скрещивает руки на груди и на несколько секунд погружается в собственные мысли, прокручивая всё, что он успел сказать за последние минуты. Какие ещё важные для него люди? Какой ещё брат? Внутри тут же рождается уверенность, что этот самый брат, кем бы он ни был, наверняка такой же ублюдок, как и сам Сан. По-другому в его мире, кажется, не бывает. — А как же твои другие дела? — небрежно бросает она, не сводя с него взгляда. — Какие ещё? — недоумённо переспрашивает Сан, продолжая крутиться перед зеркалом и выверять каждую деталь своего внешнего вида. — В том стрёмном борделе, — поясняет Джиа, облокачиваясь боком о столешницу и подпирая подбородок рукой. Одной мысли о том месте хватает, чтобы внутри поднялось отвращение. Атмосфера пошлости, запах алкоголя и ощущение, будто люди там — не люди вовсе, а расходный материал. — Ты сегодня слишком разговорчивая, — замечает Сан, бегло оглядывая комнату, словно проверяя, всё ли на своих местах. Джиа на долю секунды замирает, и внутри тут же срабатывает тревожный звоночек, что она задаёт сейчас слишком много вопросов. Слишком явное желание вытащить из него больше, чем он готов отдать. Она ясно понимает, что переступает тонкую грань, за которой любопытство перестаёт выглядеть наивным и начинает походить на допрос. Сан не глупый и он чувствует такие вещи всем своим нутром, особенно когда речь идёт о контроле и нарушении его личных границ. Она быстро прокручивает в голове их разговоры за последние несколько часов, и мысленно делает шаг назад. Сейчас нельзя давить. Нельзя показывать, что ей важно знать больше, чем он сам хочет рассказать. Нужно сбавить темп, вернуться в роль и быть лёгкой, поверхностной и, конечно же, удобной. Пусть думает, что это просто болтовня, каприз, скука. Любое напряжение в этот момент может выдать её с головой. — Я просто хочу помочь, — хмуро отвечает она и кивает, будто подтверждая собственные слова. — Может, ты расскажешь мне что-нибудь о том, как тебя там обслуживали? — Это, безусловно, очень увлекательный эпизод моей биографии, принцесса, — смеётся Сан и, не отрывая взгляда от зеркала, скользит ладонью по волосам. — Но эту историю я расскажу тебе чуть позже. Джиа презрительно хмыкает и на секунду отводит взгляд, позволяя себе подумать о том, что только что сказала. Вряд ли Сан спал с кем попало. Это видно сразу. Он слишком брезгливый, слишком расчётливый и слишком привык всё контролировать. Такой человек не подпустит к себе случайную девушку. Наверняка там были проверки, анализы, психологи — целый отбор, растянутый на недели. Эти размышления кажутся ей бесполезными, потому что правду всё равно знает только он. Она отмахивается от мыслей и снова смотрит на него. — Ты так любишь зеркала, — усмехается Джиа, по-девичьи хихикая. — Случайно не проводишь дождливые вечера в ванной перед зеркалом… голым? — Случайно? — Сан хмурится и переводит на неё взгляд. — Нет, это традиция. Я, между прочим, каждый день прошу Сонхва скакать с бубном на лужайке, чтобы вызвать дождь. Не знала? — он широко улыбается, качает головой, наклоняется к ней, чтобы чмокнуть в щёку, и тут же снова отворачивается к зеркалу. В этот момент он странно меняется в её глазах. Сейчас он выглядит смешным, крутится перед зеркалом, как мальчишка, любующийся собой, и его округлые щёки неожиданно напоминают ей милого, наивного и безобидного хомячка. Но это ощущение длится недолго. Сан по-прежнему остаётся уверенным, соблазнительным, с лёгкой ухмылкой на губах и внимательным блеском в глазах. Джиа смотрит на его отражение и ловит себя на том, что невольно восхищается. Пухлые губы у него упрямо сжаты, тёмные брови сведены к переносице, но вдруг он поднимает на неё взгляд. Все слова словно испаряются, и единственное, на что её хватает, — это короткий, сбившийся вздох от непонимания происходящего. Она проводит с ним слишком много времени и вдруг осознаёт, что, возможно, уже не считает его таким мудаком, каким считала раньше. Он всё ещё остаётся опасным, местами отвратительным в своей жестокости и привычке контролировать, и она не обманывает себя, будто это исчезло. Но что-то в её восприятии смещается, переставая быть чёрно-белым. Чем больше она узнаёт о его жизни, о том, что стоит за этим каменным лицом, тем труднее становится воспринимать его просто как мудака. За его холодом проступают трещины, за высокомерием — усталость, за жесткостью — человек, который так и не научился переживать боль иначе, чем пряча её глубоко внутри. И это пугает её сильнее всего, потому что вместе с пониманием приходит жалость. Не слабая, не унизительная, а тяжёлая, тянущая, от которой сжимается грудь. Джиа замирает на этой мысли, злится на себя, потому что знает, что жалость опасная вещь. Особенно к такому человеку, как Чхве Сан. — Не знала, — бормочет Джиа, состроив наивное выражение лица и разглядывая его волосы. Она тянет пальцы к его лицу, но вовремя останавливается и просто продолжает наблюдать за тем, как сосредоточенно Сан красуется перед зеркалом. — Думаю, тебе ещё многое предстоит узнать, — кивает он. — И да, как бы странно это ни звучало, я действительно люблю зеркала.