Часть 11.

Прошло часов семь, а может, и восемь, прежде чем на пороге наконец появился отец Сана. В руках он держал небольшую лакированную шкатулку бежевого цвета, которую ещё долго не решался передать сыну: пальцы неспешно скользили по гладкой поверхности, будто он взвешивал не только предмет, но и само решение. Только спустя минут десять он протянул шкатулку Сану, сопроводив этот жест деловой улыбкой. Его взгляд на мгновение задержался на Джиа, стоявшей рядом, и в этом взгляде не было ничего такого, кроме сухого интереса, от которого девушке стало не по себе. Сан машинально закусил губу и метнул короткий, испытывающий взгляд в сторону Чонхо, словно надеясь выудить хоть какую-то подсказку о содержимом шкатулки. Брат, однако, лишь едва повёл носом и тут же отвернулся, демонстративно избегая прямого зрительного контакта. — Джи… — тихо шепчет Сан, наклоняясь к ней и устало выдыхая. Его голос становится неожиданно мягким. — Всё хорошо? Голова Джиа покоится на его плече, и она не сразу реагирует на вопрос. Её взгляд лениво скользит по Чонхо, цепляясь за детали: аккуратно сидящая одежда, спокойное выражение лица и слишком внимательный взгляд. Она словно изучает его не из интереса, а от скуки. Джиа едва заметно кивает, скрещивает длинные ноги и полностью наваливается на Сана, не скрывая своей усталости. Всё происходящее её откровенно раздражает. Сан разговаривает с отцом о каких-то чрезмерно важных, но абсолютно чуждых ей вещах, а Чонхо будто вовсе не замечает её присутствия, медленно обходя комнату и осматривая интерьер с холодной, оценивающей отстранённостью. Джиа быстро решает для себя, что он такой же скучный, как и вся эта встреча, и скрыть своё раздражение у неё не получается, как бы она ни старалась. Чонхо, впрочем, замечает гораздо больше, чем кажется. Он ловит каждое её ленивое движение, каждую перемену позы, и, засунув руки в карманы, останавливается у стены. На губах появляется самодовольная улыбка, когда он прожигает Джиа многозначительным взглядом, а затем резко отводит глаза в сторону брата, словно не желая, чтобы его поймали с поличным. Джиа тихо фыркает, закатывает глаза и демонстративно отворачивается, снова устраивая голову на плече Сана, будто окончательно теряя интерес ко всему вокруг. — Сан, — после недолгого осмотра дома к ним подходит отец, разводя руками. — Ты же знаешь, я приехал, чтобы немного про… — Я понял, — перебивает Сан, пожимая плечами и снова прикусывая губу. Он пытается выглядеть спокойным, но напряжение проступает слишком явно. — Тебе нужно уехать? — осторожно уточняет он, заставляя себя улыбнуться, хотя внутри всё неприятно сжимается. Ему всего двадцать четыре, а он снова чувствует себя подростком, который нервничает перед отцом, стараясь не показать этого ни взглядом, ни тоном. Мужчина отвечает сдержанной улыбкой и кладёт ладонь ему на плечо — жест простой, скорее даже будничный, но от этого ещё более странный. Сан замирает, чувствуя, как это прикосновение неожиданно давит сильнее любых слов. Он стоит молча, лишь слегка поворачивая голову, так, чтобы взгляд всё ещё оставался на руке отца. — Да, — коротко и строго отвечает он, сглатывая. Только сейчас до него доходит, насколько сильно это злит его. Отец и раньше уезжал на месяцы, иногда даже не предупреждая, и Сан привык воспринимать это как должное, не позволяя себе ни вопросов, ни переживаний. Он просто принимал это, не задумываясь. Но сейчас внутри поднимается глухое раздражение, смешанное с подавленностью, и он вдруг понимает, что больше не может относиться к этому так же равнодушно, как прежде. Чонхо даже не пытается скрывать своего интереса — его взгляд нагло и лениво скользит по Джиа, будто он разглядывает не живого человека, а вещь, случайно оказавшуюся в его поле зрения. Когда их взгляды всё-таки встречаются, он коротко кивает и прикусывает губу. В голове Джиа в этот момент вспыхивает навязчивая, болезненно чёткая мысль: схватить фарфоровую статуэтку с полки справа от неё и с силой запустить прямо ему в лицо. Мысль настолько яркая, что она даже на секунду представляет звон разбивающегося фарфора. — Джиа, верно? — вдруг обращается к ней отец Сана. Её лицо в этот момент искажено раздражением, но девушка мгновенно берёт себя в руки. Она резко переводит взгляд, и гнев моментально испаряется, уступая место ослепительно дружелюбной, безупречной улыбке. Глаза сияют так, словно секунду назад в них не было ни капли злости. — Верно, — тянет она, скользя ладонью по плечу Сана и переплетая их пальцы. Этот жест выходит инстинктивным — будто она ищет в нём опору. Под внимательным, оценивающим взглядом его отца и присутствием Чонхо уверенность начинает трескаться. Джиа ощущает себя слишком заметной, слишком открытой, словно каждый её вдох сейчас под пристальным наблюдением. — Очень рад видеть тебя, — мужчина одобрительно кивает Сану, а затем снова внимательно рассматривает её лицо. — Я много слышал о тебе. И, признаться, приятно удивлён. Его взгляд ненадолго опускается к её ногам, задерживается, а затем возвращается обратно, к глазам. Джиа чувствует, как внутри всё сжимается. Она смущённо поджимает губы и опускает взгляд в пол, ощущая, как щёки начинают предательски гореть. В этом взгляде нет пошлости — скорее удовлетворение. Ему действительно нравится, что рядом с его сыном девушка без кричащего макияжа, без юбки, едва прикрывающей бёдра, и без вызывающего декольте. Грубо говоря простая, спокойная и… «приличная». — Пап, пойдём поговорим, — Сан аккуратно высвобождает свою руку из её пальцев и бросает на Джиа короткий взгляд. — Ты можешь немного прогуляться. Сегодня хорошая погода. Если станет скучно, то просто позови Ёсана. Он улыбается, показывая ей свои ямочки, после чего уже через секунду уходит вместе с отцом и Чонхо, погружаясь с ними в разговор, который явно не предназначен для чужих ушей. Джиа растерянно моргает, провожая их взглядом, после ощущая как в груди неприятно пустеет. Она медленно поднимается с дивана, совершенно не представляя, где искать Ёсана и что ей вообще теперь делать. Мысль гулять одной кажется откровенно плохой идеей, а вот компания Ёсана, напротив, выглядела бы спасением. Конечно, если он не скажет ей в очередной раз какая она идиотка… Но удивляет другое — Сан так просто оставил её одну… Не удерживая и опасаясь, что она может сбежать. Ирония в том, что она теперь даже не думала об этом. Совсем. Ей просто напросто не хотелось уходить. И от этого осознания внутри становится только тревожнее. — Кан Ёсан! — голос Джиа раздаётся на кухне, но в ответ ей откликается только глухая тишина. Она делает ещё пару шагов, заглядывает за барную стойку, словно он мог спрятаться там из вредности. — Ёсан? — повторяет уже громче и, не получив ответа, возвращается в зал. — Ёсан, твою мать! Справа вдруг что-то с грохотом падает, за этим следует многоэтажный мат, и Джиа невольно усмехается. Ну конечно. Она могла бы и догадаться, что он спал. За то время, что она провела в этом доме, Джиа успела неплохо изучить его обитателей: Сана с его вечными сексуальными замашками, Ёсана с привычкой засыпать где угодно и когда угодно, и даже Сонхва, который обычно появлялся и исчезал так неождианно, будто его вообще не существовало. Кстати, сейчас он тоже куда-то пропал. — Что, третья мировая? — из комнаты вываливается полусонный Ёсан, растрёпанный, с красными глазами и перекошенной футболкой. Он зевает так сладко, будто его только что вырвали из лучшего сна в жизни. — Сан умер? Закончились яблочные пирожки? Джиа смеётся — искренне, легко, и в этот момент ей вдруг хочется потрепать его за щёки, как плюшевого медведя. В нём было что-то удивительно домашнее и безопасное. — Всё в порядке, — она улыбается и кивает в сторону двери. — Просто не хочешь составить мне компанию и прогуляться? А заодно… поговорить? Ёсан недоверчиво приподнимает брови, окончательно просыпаясь. — Сан разрешил? Джиа молча кивает и ждёт, пока он соизволит сдвинуться с места. Ёсан шумно выдыхает, натягивает на лицо привычную улыбку и направляется к парадной двери, распахивая её настежь. Джиа, словно маленькая девочка, хлопает в ладоши и спешит за ним. Уже через минуту они оказываются на улице — без охраны, без прикованных к ней взглядов, без постоянного ощущения, что за каждым её шагом следят. Лёгкий ветер касается лица, путается в чёрных волосах, и по коже пробегают мурашки. Свобода ощущается какой-то нереальной. — Пойдём, я покажу тебе сад, — Ёсан хватает её за руку и тянет в сторону густых кустарников. Розы, лилии, сирень — запах стоит такой густой и сладкий, что голова слегка кружится. Джиа замедляет шаг, наклоняется к цветам, вдыхая аромат каждого, будто пытаясь запомнить это мгновение. Пальцы осторожно касаются лепестков. Розы плотные, бархатные, нагретые солнцем; их лепестки гладкие и упругие, собранные в чёткую форму. Лилии раскрыты шире, светлые, с тонкими тычинками, на которых осела пыльца. От них тянет более резким, чистым запахом, из-за которого слегка щекочет в носу. Сирень обрамляет всё вокруг пышными кистями, её аромат мягче, тянется долго и не отпускает. Джиа медленно проводит пальцами по краю лепестка и тут же убирает руку, будто боясь повредить. От прикосновения остаётся странное спокойствие, ровное и тёплое. Она закрывает глаза, делает ещё один вдох и чувствует, как напряжение в плечах слабеет, а мысли перестают крутиться одна за другой. Ей нравится этот момент. Ничего не требует, не давит, не тянет за собой воспоминания или страхи. Здесь можно просто стоять, смотреть, дышать и чувствовать запахи, не думая о том, что будет дальше и чего от неё ждут. Впервые за долгое время Джиа позволяет себе не контролировать ситуацию и не держаться настороже — хотя бы на несколько минут. Ёсан усаживается на скамейку, лениво закидывая ногу на ногу, и некоторое время просто наблюдает за Джиа, не делая попыток скрыть этот взгляд. В нём нет откровенной враждебности или привычной холодной оценки, которой она уже успела надышаться рядом с Саном. — Ёсан, — Джиа разворачивается к нему всем телом. — М? — он отрывает взгляд и поднимает глаза. — Расскажи мне о вас, — она подходит ближе и садится рядом, машинально разглаживая складки на джинсах. — О том, как вы познакомились. Ты, Сан, Сонхва… — она замолкает на секунду, а затем продолжает, слегка понизив голос: — Юнхо. Ёсан шумно выдыхает, будто не замечал, как задержал дыхание. Его лицо становится серьёзным. — Не думаю, что Сан хотел бы, чтобы ты знала это, — он запускает пальцы в волосы, слегка оттягивая их. Джиа грустно улыбается, но придвигается ближе, не отводя взгляда. В его янтарных глазах легко утонуть — тёплых, живых, настоящих. Он был красив какой-то неправильной, человечной красотой, и в этом было нечто обезоруживающее. — Пожалуйста, — её голос дрожит. — Я хочу знать, какими вы были раньше. — Ладно, — Ёсан сцепляет пальцы в замок и тихо смеётся. — Только Сану не говори, что я рассказывал тебе, как он рыдал в детстве, когда Сонхва однажды огрел его портфелем. Джиа заливается смехом, а Ёсан наблюдает за ней исподлобья. Он думает о том, что она поступила глупо. По-настоящему глупо. У неё была возможность уйти, исчезнуть, раствориться за пределами этого дома, пока всё ещё можно было остановить, и он искренне надеялся, что именно так она и поступит. Что не вернётся. Что выберет себя. Изначально ему вообще было всё равно. Он не пытался вникать, не задавал лишних вопросов и просто ждал, когда всё это закончится. Но чем дольше она оставалась рядом, тем отчётливее Ёсан понимал, что ситуация выходит за рамки привычного сценария. Сан менялся. Не резко и не сразу, а исподволь, именно так, как меняются люди, у которых что-то внутри начинает трещать по швам. Контролировать его становилось всё сложнее, и Ёсан знал: если этот контроль будет утрачен окончательно, последствия коснутся всех. Он боялся не за неё. По крайней мере, не так, как могло бы показаться со стороны. Он боялся повторения. Потому что однажды он уже видел, к чему приводит подобная смесь боли, вины и незажившей утраты. Джуён всплывает в памяти сама собой, без усилий, без желания — мягкая, спокойная, заботливая до саморазрушения. Она умела быть рядом так, что рядом с ней становилось светлее и безопаснее. Она сглаживала острые углы, брала на себя чужие эмоции и никогда не огрызалась, даже когда ей самой было больно. Она была солнцем — тёплым, терпеливым, слишком добрым для мира, который в итоге её и сломал. Джиа была её полной противоположностью. Она начала сопротивляться с первой же минуты, ещё тогда, когда её впихнули в машину. Смотрела так, будто заранее решила не уступать ни на шаг, терпела скользкие, мерзкие выражения и не отводила взгляда, словно проверяя, кто первым сорвётся. Она могла не есть несколько дней подряд, упрямо и демонстративно, и при этом умудрялась выдвигать условия, хотя по всем правилам это именно они должны были держать ситуацию под контролем. В этом было нечто дерзкое, опасное и абсолютно неуместное для человека в её положении. Ёсан усмехается про себя, осознавая, что именно это и не даёт ему покоя. Ей хватило духу вернуться. Не из-за страха, не потому что её привели обратно силой, а потому что она сама так решила. Несмотря ни на что. И чем дольше он на неё смотрит, тем сильнее его начинает мучить один-единственный вопрос, на который у него нет ответа: зачем она это сделала? — Серьёзно? — Абсолютно, — он усмехается. — Он был ещё тем плаксой. И хотя мы с ним дружим не с самого детства, наши родители были знакомы. Потом жизнь разбросала их по разным местам, но в университете мы снова встретились. Там появился и Юнхо. Ёсан замолкает на секунду, будто подбирая слова. — Потом всё пошло под откос. У семьи Сана рухнул бизнес. Его мама умерла от рака, а задолго до этого… — он сглатывает. — Умерла его младшая сестра. Джиа чувствует, как холод пробегает по позвоночнику, когда вспоминает о том, с какой горечью в голосе и болью в глазах об этом ей рассказывал Сонхва. А вот про мать она, конечно же, ничего не знала. Наверно, поэтому ей снова становится жаль Чхве Сана. И это чувство подкрадывается к ней как-то легко и естественно, и именно поэтому Джиа сразу начинает ему сопротивляться. Жалость — опасная вещь. Она умеет притуплять границы, стирать ответственность и заставлять закрывать глаза на то, на что закрывать нельзя. Ей хочется отмахнуться от этого ощущения, задавить его в себе, напомнить, что боль, какой бы глубокой она ни была, не даёт права ломать других людей, запирать их, играть ими, как удобными фигурами в собственной партии. Но тело реагирует раньше разума. Сердце неприятно сжимается, дыхание на мгновение сбивается, и она ловит себя на том, что снова представляет Сана совсем другим — моложе, растеряннее, с этой утратой, ещё не успевшей превратиться в холодную жестокость. Она думает о том, сколько всего навалилось на него разом, как одна потеря наслаивалась на другую, не оставляя времени ни на горе, ни на проживание боли. Смерть младшей сестры, мать, угасающая на глазах, крах бизнеса, отцовская отстранённость — слишком много для одного человека, особенно для того, кто так и не научился разговаривать с другими. И всё же Джиа с усилием возвращает себя в реальность. Она знает, чем заканчиваются такие оправдания. Знает, как легко начать объяснять чужую жестокость травмами и прошлым, пока в какой-то момент не поймаешь себя на том, что уже не видишь разницы между причиной и следствием. Сану было больно — да. Его ломало — да. Но это не отменяет того, что он сделал и продолжает делать. Это не стирает её собственный страх, не оправдывает золотую клетку, в которой она оказалась, и не превращает его поступки во что-то допустимое. Она опускает взгляд, медленно проводя пальцами по холодной поверхности скамейки, словно заземляясь, возвращая себе контроль над эмоциями. Жалость всё ещё где-то рядом, тянется к ней липкими щупальцами, но Джиа не позволяет ей взять верх. Она может понимать. Может сочувствовать. Может даже признавать, что его боль реальна. Но она не собирается путать это с прощением. — Он был рядом, но не смог ничего сделать, — голос Ёсана становится глухим. — После этого в нём что-то окончательно сломалось. Слёзы подступают к горлу Джиа, но она молчит. Она прикусывает внутреннюю сторону щеки до тупой, отвлекающей боли, словно надеется, что это удержит эмоции внутри и не позволит им прорваться наружу. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу ладоней, оставляя после себя едва ощутимое жжение, и это странным образом помогает собраться. Она дышит медленно, размеренно, считая вдохи, опуская взгляд куда-то в сторону, лишь бы не дать никому заметить, как предательски дрожит подбородок и как напряжено всё тело. — Отец Сана позже восстановил бизнес, но к тому моменту Сан уже ушёл. Жил у меня, потом не стало моих родителей… — Ёсан сжимает зубы. — Дом пришлось продать. Мы выживали как могли. — А Сонхва? — Учился за границей. Вернулся позже, когда всё уже было… таким, — он кивает в сторону дома. — А деньги? Ёсан долго молчит. — Сан связался с Иденом, — наконец говорит он. — Это был единственный выход. Сердце Джиа ухает вниз. — Он делал ужасные вещи, — тихо добавляет Ёсан. — И сейчас он готов пойти против Идена ради тебя. Джиа застывает. — Ты украла не только его сердце, — Ёсан слабо улыбается. — Сонхва, видимо, тоже. И меня это, честно говоря, пугает. Он на секунду замолкает и, повернувшись к ней полностью, выдаёт: — Потому что история повторяется снова. Ёсан резко поднимается со скамейки и уходит обратно в дом, оставляя девушку одну — с колотящимся сердцем и ощущением, что назад дороги уже нет. Джиа остаётся сидеть на скамейке, уставившись в пустоту, и пытаясь переварить сказанное Ёсаном про то, что история повторяется. Однако мысль о Сонхва всплывает неожиданно и задерживается дольше, чем ей хотелось бы. Слова Ёсана о том, что она могла украсть и его сердце тоже, вызывают странное, неловкое чувство. Не восторг и не надежду, а запретное удовлетворение, которое она тут же пытается задавить. Она могла бы легко это отрицать. Сказать, что Ёсан ошибается. Что Сонхва ясно дал понять: он больше не будет вытаскивать её из очередного дерьма, не станет вмешиваться, не станет брать на себя чужую ответственность. Он был холоден, прямолинеен и предельно ясен в своих границах. И всё же Джиа не может полностью отмахнуться от сказанного. Ей не хочется цепляться за эту мысль, но и выбросить её не получается. Потому что Ёсан знает Сонхва слишком хорошо. Знает его дольше и больше, чем она когда-либо сможет. Если он это заметил, значит, дело не в фантазии и не в попытке напугать. Слова Ёсана не дают ей покоя, потому что слишком многое встаёт на свои места. И чем дольше она остаётся наедине с собой, тем яснее становится: история, о которой он говорил, не закончилась. Она только начинается.

***

— Наконец-то, — обессиленно выдыхает Сан, когда за его отцом с глухим стуком захлопывается дверь. Он проводит его взглядом ещё пару секунд, словно не до конца веря, что этот визит действительно закончился, а потом криво усмехается. — Я вообще не удивлён. Джухёк пробыл в доме меньше часа, хотя явился с таким видом, будто собирался остаться надолго и наверстать всё упущенное. Сану даже смешно от этого контраста: громкие слова, редкие визиты и абсолютная пустота между ними. Он закатывает глаза, делает шаг в сторону, отпуская Джиа, и, кивнув брату, коротко указывает взглядом на дверь — мол, вот и всё «отцовское внимание». — Да ладно тебе, — безразлично тянет Чонхо, фыркая и пожимая плечами, будто всё происходящее вообще не стоит обсуждения. — Я просто не понимаю, в чём был смысл этого визита, — Сан проводит ладонью по лицу, останавливаясь взглядом на лакированной шкатулке, оставшейся после отцовского визита. — Если честно, он приезжал только из-за этого антиквариата, — спокойно отвечает Чонхо, кивая в сторону предмета. Сан криво морщится, как обиженный ребёнок, и тихо цокает языком. Он ещё раз оглядывает шкатулку с нескрываемым отвращением и сглатывает, отгоняя мысль о том, сколько денег отец, вероятно, выкинул на эту бесполезную вещь, которая теперь будет просто пылиться в его доме. — Бесполезный хлам. — А где твои гусары? — с усмешкой бросает Чонхо, вызывающе приподнимая бровь. Джиа, которая до этого выпавшая из общего разговора, опускается на диван, стараясь не мешать. Она уходит в себя, позволяя голосам раствориться где-то на фоне. — Сонхва не любит попадаться отцу на глаза, — устало отвечает Сан, всё ещё разглядывая шкатулку, которую так и не решается открыть. — Обещал позвонить позже, когда все разъедутся. А ещё он сразу уехал к Хэин, потому что хочет проверить её состояние после отравления. — А Ёсан? — Где-то здесь, — Сан ухмыляется и, обернувшись, замечает на диване притихшую Джиа. Он подмигивает ей, корчит смешную гримасу, явно пытаясь разрядить обстановку. Она качает головой, но внутри всё равно что-то теплеет — от его улыбки и этой показной лёгкости. Как по сигналу, из-за угла появляется Ёсан, неся в руках бутылку дорогого алкоголя. Он быстро осматривает комнату, замечает Чонхо и приветливо улыбается. — И что это за сокровище? — усмехается он, бросая взгляд на шкатулку и подходя ближе. Брови слегка сходятся на переносице — в нём просыпается детское любопытство. — Ящик Пандоры, — Сан закатывает глаза, доставая сигарету из пачки красного «Мальборо» и поднося её к губам. Он протягивает шкатулку Ёсану так, будто та его больше совершенно не волнует. — Убери куда-нибудь подальше. Ёсан ухмыляется и принимает её. — Это всё из-за неё? — тихо спрашивает Чонхо, понижая голос и кивая в сторону Джиа. В его взгляде появляется знакомый блеск — предвкушение. Сердце у него колотится быстрее, дыхание сбивается, потому что он уже догадывается, зачем Сан собрал их всех здесь. — Ты хочешь, чтобы я начал сомневаться? — Сан резко поднимает взгляд, холодный и тяжёлый. Чонхо прищуривается и смотрит на Джиа. Сейчас она и правда выглядит безобидно — сидит спокойно, даже не пытаясь привлечь к себе внимание. Он устало вздыхает, отводя взгляд, потому что так и не находит ответа на главный вопрос. Зачем Сану ещё одна? Зачем сознательно возвращаться туда, где уже однажды всё закончилось плохо? Он не видит в ней ничего, кроме ещё одной ошибки, которую Сан, похоже, решил повторить сознательно. — Я просто хочу быть уверен, что ты всё хорошо обдумал, — оправдывается он, снова бросая на девушку цверенный взгляд, и следя за каждым её движением. Её пальцы перебирают складки на блузке, она закидывает ногу на ногу и, почувствовав пронзительный взгляд, поднимает глаза и недовольно хмурится. Она ненавидит, когда на неё смотрят настолько пристально и оценивающе. — Думаешь, я бы позвал тебя сюда, если бы не был уверен? — рявкает Сан и, не дожидаясь ответа, подходит к Джиа и садится рядом. Чонхо не сводит с него глаз, удивляясь тому, с какой настойчивостью Сан демонстрирует свою решимость, будто пытается доказать всем — и себе в первую очередь — что ни о чём не жалеет. Джиа словно во сне прижимается к его груди, как только он садится. Закрывает глаза и делает глубокий вдох, позволяя себе эту секунду тишины. — Принцесса… — тихо говорит Сан, обнимая её за талию. — Я хотел взять тебя с собой, но сейчас не лучшее время. Побудь дома с Сонхва, я скоро вернусь. Они уезжают почти сразу. Сан выходит первым, за ним Ёсан и Чонхо, не оглядываясь и не прощаясь. Дверь за ними закрывается, щёлкает замок, и в доме становится тихо. Джиа остаётся сидеть на месте ещё несколько секунд, прислушиваясь, пока звук шагов и голосов окончательно не исчезает. Только тогда она медленно выдыхает, понимая, что теперь здесь действительно одна. Сан сказал, что вернётся не раньше чем через несколько часов, а может и позже. Эта мысль неприятно оседает где-то внутри, но она старается не зацикливаться на ней. Потянувшись и разомнув затёкшие плечи, Джиа встаёт и разворачивается в сторону кухни. Открывает холодильник и на мгновение замирает, разглядывая содержимое. Еды там больше, чем она ожидала. Немного поколебавшись, Джиа достаёт контейнер с уже готовым блюдом и ставит разогреваться. Пока микроволновка тихо гудит, она опирается на столешницу и думает о Сонхва, потому что не знает, как с ним себя вести, когда он вернётся: держаться отстранённо или, наоборот, попытаться говорить спокойно и ровно. В любом случае, ей не хочется показывать растерянность. Есть она начинает без особого аппетита, но всё равно доедает до конца. После этого моет посуду, возвращается в зал и включает первый попавшийся фильм, даже не вникая в сюжет. Экран работает фоном пока её взгляд медленно скользит по комнате. Джиа понимает, что ей банально скучно, и она не представляет, чем можно заняться в таком большом доме, если ты здесь не по своей воле. Откинувшись на спинку дивана, она позволяет себе несколько минут просто сидеть и думать. Ей хочется наконец разобраться во всём происходящем и понять, как дальше себя вести, но мысли не складываются во что-то цельное. Именно в этот момент из коридора доносится звук — металлический скрежет в замке. Джиа вздрагивает и поворачивает голову. Дверь открывается, и в проёме появляется высокая фигура. Ей не нужно долго присматриваться, чтобы понять, кто это. Сонхва наконец-то вернулся. Он останавливается и на мгновение задерживает на ней взгляд. Бровь едва заметно приподнимается от удивления. Он ничего не говорит, лишь захлопывает за собой дверь и проходит мимо неё, не замедляя шага, и направляясь прямиком на кухню. Спустя секунду там уже слышится звон посуды и глухие удары о каменную столешницу. Джиа тяжело выдыхает, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. В голове мелькает усталая мысль о том, какие же мужчины всё-таки бывают обидчивые, особенно когда предпочитают игнорирование любому разговору. Посидев так ещё пару секунд, она поднимается и, не торопясь, идёт следом прекрасно зная, что её присутствие его не обрадует. На кухне она останавливается у дверного косяка и молча наблюдает. Сонхва стоит спиной к ней, закатав рукава, достаёт кастрюлю и несколько пачек рамена. Его широкая спина напряжена, плечи слегка приподняты, словно он всё ещё злится на неё. Джиа смотрит на него долго — не меньше пяти минут — не вмешиваясь и не издавая ни звука, просто позволяя этому моменту тянуться. В какой-то момент он с грохотом ставит кастрюлю на стойку и резко оборачивается. — Чего тебе надо? — раздражённо бросает он, глядя прямо на неё. Джиа прищуривается, отмечая этот внезапный всплеск злости, и пожимает плечами, не отвечая ни слова. Её молчание только усугубляет ситуацию. — Тогда проваливай к себе в комнату, — грубо добавляет Сонхва, отворачиваясь на полсекунды, словно разговор для него закончен. — А если не хочу? — спокойно отзывается она, не двигаясь с места. Он снова разворачивается, делает несколько шагов в её сторону и срывается первым. Без предупреждения Сонхва хватает её за талию, крепко сжимая пальцами, и притягивает к себе так резко, что Джиа не успевает ни возмутиться, ни оттолкнуть его. А затем его губы накрывают её в грубом поцелуе. Первые секунды она застывает, упираясь ладонями ему в грудь, но вместо того чтобы оттолкнуть, чувствует, как внутри что-то ломается и поддаётся, поэтому Джиа отвечает, приоткрывая губы навстречу. Её пальцы сами тянутся вверх и зарываются в его густые волосы, сжимая их у затылка, заставляя парня наклониться ниже. Поцелуй становится всё глубже и грубее. Сонхва ведёт, не давая ей ни секунды передышки, его рука, которая всё также покоится на её талии, удерживает Джиа на месте, не позволяя отступить. Он целует так, будто злится на неё за каждое слово, за каждое неправильное (по его мнению) действие, за само присутствие, и одновременно не может остановиться. Джиа отвечает тем же — тянет его на себя, сжимает пальцы, чувствуя, как напряжение между ними только растёт. Всё вокруг отступает на второй план — еда, шум, даже собственные мысли. Сонхва отстраняется так же внезапно, как и начал, словно в последний момент всё-таки успевает сдержать себя. Он склоняется ближе и упирается лбом в её лоб, не отводя взгляда; между ними остаётся слишком мало пространства, из-за чего Джиа чувствует на своей щеке его всё ещё неровное и ощутимо близкое дыхание. Сонхва на секунду закрывает глаза, собираясь с мыслями, а потом тихо выдыхает: — Я просто… не могу на тебя злиться. Слова звучат глухо, без привычной резкости, и от этого становится только тяжелее. Он замирает, не убирая рук, смотрит прямо в глаза напротив. Несколько секунд он молчит, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше, но всё же нехотя продолжает, словно сам не рад тому, что вынужден это сказать: — Я говорил с Юнхо, — Джиа тут же широко распахивает глаза, не веря собственным ушам. — Он хочет встретиться с тобой.