Часть 13.

Атмосфера в просторной гостиной была настолько напряжённой, что давила на плечи каждого присутствующего своей неизбежностью. Джиа сидела в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу, и с абсолютным, ледяным спокойствием наблюдала за разворачивающимся перед ней конфликтом, который она сама же и спровоцировала несколькими меткими, расчётливыми фразами. Её лицо не выражало ни капли прежнего испуга или девичьей растерянности, мышцы были расслаблены, а взгляд, лишённый всякого сочувствия, методично скользил от одного парня к другому. Она больше не чувствовала себя жертвой, зажатой в угол чужими амбициями; теперь она чётко понимала свою роль в этой истории и намеревалась довести её до финального, разрушительного конца, даже если ради этого придётся отправить на верную смерть их всех. Внутри неё больше не осталось места для жалости или сомнений — только холодный расчёт и жгучая потребность столкнуть лбами тех, кто разрушил жизнь ей и её сестре. Сонхва мерил комнату широкими, нервными шагами, то и дело запуская руки в тёмные волосы и с силой оттягивая пряди у корней, словно эта физическая боль могла помочь ему сохранить остатки ускользающего самообладания. Он резко остановился напротив Сана, который невозмутимо чистил своё оружие, и, уперев руки в бока, попытался в очередной раз достучаться до его рассудка, объясняя всю бредовость и откровенное самоубийство задуманного штурма. Он приводил веские, обоснованные аргументы, говорил о численном превосходстве охраны Идена, о бронированных дверях, о скрытых камерах и о том, что Ючон никогда не оставит свою главную финансовую жилу без серьёзного вооружённого прикрытия. Сонхва буквально умолял друга притормозить, отложить нападение хотя бы на несколько дней, чтобы собрать больше информации, разработать детальный план отхода и ударить по уязвимым точкам корпорации исподтишка, а не лезть напролом в самое укреплённое место в городе, рискуя положить там всю их команду из-за сиюминутной прихоти. Ёсан, мрачно опирающийся о широкий подоконник, активно поддерживал каждое слово Сонхва, вставляя свои комментарии относительно логистики и острой нехватки огневой мощи для такого масштабного лобового столкновения. Но их логика и здравый смысл разбивались о глухую, непробиваемую стену упрямства Сана, который лишь криво усмехался, продолжая методично проверять патроны в магазине и полностью игнорируя доводы своих людей. Именно в эту секунду Джиа, до этого хранившая молчание, чуть наклонилась вперёд и скучающим тоном поинтересовалась у Сана, неужели он действительно готов отступить и дать Ючону лишнее время на подготовку только потому, что его друзья внезапно испугались охраны какого-то борделя. Её слова прозвучали тихо, но эффект от них был сродни разорвавшейся гранате, мгновенно переключив всё внимание присутствующих на её хрупкую фигуру, удобно устроившуюся в кресле. Сонхва резко развернулся к ней, и его глаза потемнели от неприкрытой, обжигающей ярости, смешанной с глубоким отчаянием человека, понимающего, что эта девчонка намеренно и хладнокровно ведёт их всех на убой. Он преодолел разделяющее их расстояние за пару широких шагов, нависнув над её креслом так близко, что Джиа могла уловить его сбитое, тяжёлое дыхание, но она даже не вздрогнула, ответив ему прямым, уничтожающе пустым взглядом. — Заткнись, Джиа, — прошипел Сонхва сквозь крепко стиснутые зубы, едва сдерживая желание схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы выбить эту больную циничную самоуверенность. — Ты вообще не понимаешь в том, как работают такие структуры, так что сиди тихо и не лезь в мужские дела со своими ебаными провокациями. Ты ведёшь его на верную смерть, и если у тебя напрочь атрофировался инстинкт самосохранения, это не значит, что мы должны сдохнуть вместе с тобой в этом сраном клубе из-за твоих мстительных капризов! Джиа медленно, с демонстративной ленцой поднялась на ноги, ни на миллиметр не отступая под его давящим напором, и теперь их лица находились в опасной близости. Она смотрела на парня, который ещё недавно казался ей заслуживающим понимания, и видела перед собой лишь труса, покрывающего убийцу её сестры, что лишь придавало её голосу ещё больше яда. — А мне всегда казалось, что решения здесь принимает Сан, а не ты, — её голос звучал спокойно, источая сарказм и абсолютное презрение к его попыткам казаться главным в этой ситуации. — Если ты так панически боишься испачкать свои чистые руки или словить пулю от людей моего отца, то можешь просто остаться дома, запереть дверь и подождать, пока настоящие мужчины сделают грязную работу, о которой ты сам так долго и пафосно рассуждал, но на которую у тебя, видимо, так и не хватило элементарной смелости. Лицо Сонхва исказилось от дикого, неконтролируемого гнева, он сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и, круто развернувшись к Сану, взорвался окончательно, больше не выбирая выражений и не пытаясь сглаживать острые углы. — Сан, блять, очнись ты уже наконец и посмотри, что она творит! — заорал он, указывая на невозмутимую Джиа дрожащей от напряжения рукой, пока его голос эхом разносился по всему дому. — Для чего мы вообще её сюда притащили?! Напомнить тебе наш первоначальный план? Мы забрали её, чтобы использовать как ебаный рычаг давления на Ючона, чтобы шантажировать его, заставить совершить ошибку и выманить на наши условия, а не для того, чтобы эта стерва диктовала нам, когда и где устраивать собственную смерть! Она манипулирует тобой, Сан, она крутит тобой как хочет, потому что знает, что ты ничерта не соображаешь, когда дело касается её ебаного лица! Крики Сонхва отлетали эхом от стен просторной гостиной, но Сан даже не изменился в лице; он с сухим металлическим щелчком загнал магазин в рукоятку пистолета, аккуратно положил оружие на стол и медленно поднялся со своего места. Его движения были плавными, неторопливыми и пропитанными той самой пугающей, маниакальной уверенностью, которая не оставляла ни единого шанса на конструктивный диалог или изменение уже принятого решения. Он подошёл к Джиа, собственнически положил ладонь на её поясницу, властно притягивая девушку вплотную к своему боку, и одарил тяжело дышащего Сонхва пустым, ледяным взглядом, в котором не было ни капли сомнения или сожаления. — Планы изменились, хён, — безэмоционально произнёс Сан, заставляя Сонхва измениться в лице. — Первоначальный план был ошибкой, потому что я недооценил её потенциал, но теперь Джиа полностью на моей стороне, и мы ударим по Идену сегодня ночью, нравится тебе это или нет. А если кого-то из вас не устраивают мои методы, вы можете прямо сейчас развернуться и выйти за дверь, я никого не держу. Но я сожгу этот бордель дотла, и она будет стоять рядом со мной, чтобы смотреть, как гибнет империя её отца. Сан медленно повернул голову, опуская свой непроницаемый взгляд на стоящую рядом Джиа, и его лицо на долю секунды утратило ту пугающую, непоколебимую жёсткость, уступив место искажённой, больной нежности. Он наклонился ближе, ощутимо и горячо касаясь сухими губами её виска, и этот собственнический жест, пропитанный извращённой привязанностью, заставил Сонхва скрипнуть зубами от подступающего приступа гнева и отвращения. Сан задержал дыхание, втягивая запах её кожи, а затем резко отстранился, возвращая себе прежнюю холодную собранность, словно этого минутного проявления уязвимости никогда не существовало. Он перевёл властный взгляд на стоящего у окна Ёсана, который всё это время хранил молчание, и коротким, не терпящим никаких возражений тоном приказал ему собираться, сухо аргументируя это необходимостью немедленно выехать в город для предварительной проверки резервных маршрутов перед ночным штурмом. Ёсан разочарованно выдохнул, его плечи заметно опустились под гнетом осознания полнейшей безвыходности сложившейся ситуации, но он не стал вступать в бессмысленный спор, лишь покорно кивнул и медленно, словно приговорённый к казни, поплёлся вслед за уверенно шагающим к выходу Саном. Когда они поравнялись с дверным проёмом, Сонхва, до этого момента застывший в мрачном оцепенении, резко выбросил руку вперёд, перехватывая Ёсана за предплечье и заставляя его на секунду задержаться. Пак с силой притянул друга к себе, понизив голос до едва различимого шёпота, и настоятельно попросил его попытаться ещё раз поговорить с Саном в машине, попробовать достучаться до тех жалких остатков здравого смысла, которые гипотетически могли сохраниться в его помутнённом рассудке. Ёсан поднял на него пустой, потухший взгляд, в котором больше не читалось ни капли привычной надменной иронии, лишь устало вздохнул, прекрасно осознавая всю тщетность подобных попыток, но всё же слабо кивнул в знак согласия, прежде чем вырвать руку и выйти в коридор. Громкий, резкий хлопок массивной входной двери прозвучал в огромном пространстве особняка оглушительно чётко, отрезая их от внешнего мира и оставляя Сонхва один на один с девчонкой, которая методично и хладнокровно вела их всех к неизбежной развязке. В гостиной повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, тяжёлым дыханием Сонхва, который медленно развернулся, фокусируя свой потемневший от гнева взгляд на Джиа. Она даже не сдвинулась с места, продолжая стоять посреди комнаты с ровной спиной и высоко поднятым подбородком, её лицо представляло собой идеальную маску циничного равнодушия, лишённую малейших признаков сожаления или страха. Это демонстративное спокойствие, эта откровенная издёвка в её глазах послужили для Сонхва последней каплей, сорвавшей все внутренние предохранители, которые он так тщательно выстраивал на протяжении последних часов. Он преодолел разделяющее их расстояние в несколько стремительных, агрессивных шагов и остановился настолько близко, что Джиа могла почувствовать жар, исходящий от его напряжённого до предела тела. — Ты вообще понимаешь, какую херню сейчас творишь? — прорычал Сонхва, его голос сорвался на низкий, угрожающий хрип, пропитанный злобой. — Ты думаешь, это какая-то игра, где можно просто натравить одного психопата на другого и выйти сухой из воды? Ты хоть понимаешь, что своими ручками только что подписала смертный приговор не только Сану, но и Ёсану, мне и, блять, самой себе? Ючон не оставит от вас даже мокрого места, его охрана разорвёт нас на куски ещё на подходе к этому ёбаному клубу! Джиа не дрогнула, не отвела взгляд и не сделала ни единого шага назад, лишь пренебрежительно вздёрнула бровь, встречая его ярость с таким спокойствием, что это выводило Сонхва из себя ещё сильнее. Внутри неё больше не было той наивной, перепуганной студентки, которая плакала по ночам и искала у него защиты; её сердце очерствело, покрывшись непробиваемой бронёй цинизма, а разум работал с чёткостью хорошо отлаженного механизма, нацеленного исключительно на тотальное разрушение. Она смотрела на парня, который когда-то казался ей хорошим человеком, и видела перед собой лишь труса, который покрывает убийцу её сестры, что лишь подпитывало её уверенность в собственной правоте. — А мне казалось, что вы все тут такие опасные и бесстрашные, — её голос прозвучал бесстрастно, пропитанный ядовитым, обжигающим сарказмом. — Вы так легко разрушили мою жизнь, так смело заталкивали меня в машину и держали здесь взаперти, а теперь ты стоишь и трясёшься от страха перед охраной какого-то борделя. Если вам так страшно сдохнуть, Сонхва, вам не стоило вообще ввязываться в эту историю и уж тем более не стоило врать мне в лицо, строя из себя благородных мучеников, пока настоящий убийца Джуён спал со мной в одной кровати. Лицо Сонхва исказилось, челюсти сжались с такой силой, что послышался тихий скрежет, а в глазах полыхнула неконтролируемая агрессия человека, которого загнали в угол его же собственными ошибками. Он резко выбросил руку вперёд, схватив Джиа за предплечье, и с силой дёрнул её на себя, заставляя девушку потерять равновесие и болезненно столкнуться с его твёрдой грудью, но даже тогда она не издала ни звука, лишь упрямо вздёрнула подбородок, бросая ему немой вызов. — Не смей, блять, даже заикаться о Джуён таким тоном, — прошипел он ей прямо в лицо, его пальцы безжалостно впивались в её кожу, оставляя багровые следы. — Я пытался защитить тебя, я пытался вытащить тебя из этого дерьма, я, блять, открыл тебе дверь и сказал уходить, пока не стало слишком поздно! Но ты сама решила вернуться, ты сама залезла в это дерьмо, и теперь ты строишь из себя великую мстительницу, стравливая Сана со своим папашей. Ты ничем не лучше их, Джиа, ты такая же жестокая, эгоистичная дрянь, готовая идти по трупам ради удовлетворения своих амбиций! — Я делаю то, что должны были сделать вы, если бы у вас были яйца! — выплюнула Джиа, резко вырывая руку из его хватки и делая шаг вперёд, намеренно сокращая дистанцию, чтобы доказать своё абсолютное бесстрашие. — Вы годами покрывали убийцу, вы позволяли ему жить в удобной иллюзии, пока он продолжал калечить чужие судьбы. Сан заслуживает смерти, Ючон заслуживает смерти, и если для того, чтобы они уничтожили друг друга, мне придётся стать такой же жестокой дрянью, то меня это полностью устраивает. Я не собираюсь жалеть людей, которые не знают жалости ни к себе, ни к другим. Сонхва тяжело дышал, его грудь вздымалась, а глаза лихорадочно бегали по её лицу, пытаясь найти хоть каплю той прежней Джиа, но наталкивались лишь на глухую, непробиваемую стену отчуждения и холода. Он шагнул к ней, его движения были резкими, и Джиа инстинктивно отступила, но он тут же сделал ещё шаг, заставляя её пятиться назад, пока её лопатки не впечатались в жёсткую поверхность стены. Сонхва навис над ней, упираясь обеими руками по обе стороны от её головы, полностью отрезая пути к отступлению, его массивная фигура подавляла, а исходящая от него агрессия была настолько сильной, что мешала нормально дышать. В этот момент Джиа почувствовала, как её бравада даёт крошечную трещину; внутри зашевелился предательский, липкий страх, первобытный инстинкт предупреждал об опасности нахождения рядом с доведённым до предела мужчиной, но она силой воли подавила эту слабость, отказываясь опускать взгляд. — Думаешь, ты такая смелая? Думаешь, ты всё контролируешь? — его голос вибрировал от сдерживаемой ярости, он наклонился так близко, что их носы почти соприкасались. — Ты вообще не понимаешь, с кем играешь. Мы забрали тебя не для того, чтобы ты вершила тут своё ебаное правосудие, мы забрали тебя как вещь, как грёбаный кусок мяса для шантажа, и тот факт, что Сан поехал кукухой из-за твоего лица, не делает тебя неуязвимой. Ты просто удобный инструмент, Джиа, и когда Сан осознает, что ты намеренно сливаешь его Ючону, он не просто убьёт тебя, он размажет тебя по стенке так, что от твоей надменности не останется и следа. — Я не боюсь ни его, ни тебя, Сонхва, — процедила она сквозь зубы, намеренно вздёргивая подбородок выше, чтобы её губы оказались в миллиметрах от его лица. — Вы все жалкие, сломанные ублюдки, которые могут только угрожать беззащитным девушкам, но когда дело доходит до настоящих поступков, вы просто поджимаете хвосты. Ты можешь сколько угодно орать на меня и корчить из себя опасного бандита, но мы оба прекрасно знаем, что ты ничего мне не сделаешь. Потому что ты слабак, Пак Сонхва, ты всегда был слабаком, который умеет только стоять в стороне и смотреть, как гибнут те, кого он якобы любит. Эти жестокие, бьющие в самые уязвимые точки слова подействовали на него как удар хлыста. Лицо Сонхва мгновенно исказилось, зрачки расширились, поглощая радужку, а остатки рационального контроля окончательно испарились, уступив место разрушительному импульсу. Он не стал больше тратить время на пустые угрозы или словесные перепалки; его правая рука молниеносно метнулась к её запястьям, сжимая их с непреодолимой силой, в то время как левая рывком сорвала тяжёлый декоративный шнур, удерживающий портьеру на ближайшем окне. Джиа не успела даже вскрикнуть, как он грубо, но профессионально заломил её руки за спину, вжимая её телом в стену, и в несколько быстрых движений намертво стянул её запястья плотной верёвкой, полностью лишая возможности сопротивляться или нанести удар. — Отпусти меня, придурок! — вырвалось у неё, когда страх всё же прорвался сквозь ледяную маску, её голос дрогнул, а тело инстинктивно забилось в его стальной хватке, пытаясь высвободиться, но узлы шнура были затянуты слишком туго. — Ты просила настоящих поступков? Ты хотела увидеть, на что мы способны? — хрипло прорычал Сонхва прямо ей в ухо, его тяжёлое дыхание обжигало чувствительную кожу на шее, заставляя Джиа судорожно сглотнуть. — Ты заигралась, Джиа. Ты возомнила себя неприкасаемой, но ты забыла, на чьей территории находишься и по чьим правилам здесь играют. Не дав ей возможности выдать очередную циничную реплику, Сонхва резко повернул её к себе лицом, его пальцы властно вцепились в её подбородок, фиксируя голову на месте, и он впился в её губы отчаянным поцелуем. В этом жесте не было ни капли прежней нежности или сожаления, это был акт чистого доминирования, попытка заткнуть её, подавить её разрушительную волю и одновременно выплеснуть всю ту невыносимую боль, злость и извращённое влечение, которые разрывали его изнутри. Его губы жадно и грубо сминали её рот, зубы больно прикусывали её нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот, куда он тут же вторгся, углубляя поцелуй до предела, подчиняя её своему рваному, тяжёлому ритму. Джиа пыталась отвернуться, мычала в знак протеста, её связанные за спиной руки бесполезно дёргались, но тело предательски реагировало на эту грубую силу, по венам разносился обжигающий жар, а внизу живота начал пульсировать тугой узел противоречивого и запретного желания. Она ненавидела его в этот момент больше всего на свете, ненавидела себя за то, что её дыхание сбивается, а колени слабеют под его натиском, но не могла ничего поделать с тем фактом, что этот отчаянный, полный злости поцелуй пробуждал в ней те самые тёмные инстинкты, которые она так старательно пыталась в себе задушить. Сонхва прижимал её к стене всем своим весом, не оставляя ни миллиметра свободного пространства, его свободная рука собственнически скользила по её талии, сжимая бедро с такой силой, что там наверняка останутся синяки, доказывая ей и самому себе, что в этой комнате он всё ещё способен контролировать хоть что-то, даже если этот контроль разрушителен для них обоих. Сонхва разорвал поцелуй так же внезапно, как и начал, резко отстраняясь и тяжело втягивая ртом воздух, пока его грудная клетка судорожно вздымалась от переизбытка неконтролируемых эмоций. Джиа осталась стоять прижатой к холодной стене, её связанные за спиной руки болезненно затекли от неудобной позы, а распухшие губы слегка подрагивали. В её карамельных глазах, устремлённых на тяжело дышащего парня, больше не было ни капли прежней растерянности или страха, там плескалось лишь презрение человека, окончательно разочаровавшегося в собеседнике и готового идти по головам ради достижения своей собственной, разрушительной цели. Она прекрасно понимала, что эта минутная слабость Сонхва, этот его отчаянный физический выпад был лишь жалкой попыткой заткнуть её, переломить её волю и заставить отказаться от задуманного плана, который неумолимо вёл их всех к логическому и кровавому финалу. Джиа криво, издевательски ухмыльнулась, слизывая с прокушенной губы солоноватую каплю крови, и смерила Сонхва таким уничтожающим, превосходным взглядом, который ясно давал понять, что никакие поцелуи, угрозы или применение грубой силы больше не заставят её отступить от намеченного курса на взаимное уничтожение Сана и Ючона. Сонхва неотрывно смотрел на её искажённое циничной насмешкой лицо, и в этот момент до него с мучительной ясностью дошло, что любые вербальные аргументы, уговоры или попытки воззвать к здравому смыслу абсолютно бесполезны, потому что разум Джиа был полностью поглощён идеей тотального возмездия. Он видел перед собой не ту хрупкую, запутавшуюся девушку, которую хотел спасти и уберечь от криминальной грязи, а хладнокровного, сломанного манипулятора, готового использовать чужую нестабильную психику в качестве идеального оружия массового поражения. Сонхва осознал, что если он прямо сейчас позволит ей выйти из этой комнаты, если даст ей сесть в машину к Сану и поехать на этот самоубийственный штурм, то они все гарантированно превратятся в изрешечённые пулями трупы ещё до наступления рассвета. В его голове стремительно формировался единственный возможный, пусть и радикальный выход из сложившейся тупиковой ситуации: ему необходимо было физически исключить Джиа из этого уравнения, изолировать её в безопасном, скрытом месте, чтобы выиграть драгоценное время, перехватить инициативу и заставить Сана отменить или хотя бы переработать план нападения, сославшись на внезапное исчезновение их главного катализатора. Это решение было продиктовано не желанием навредить ей, а крайней степенью безысходности, необходимостью спасти жизни двоих людей, которые упорно стремились к взаимному уничтожению, совершенно не заботясь о сопутствующих потерях. Не произнося ни слова и не давая Джиа возможности снова начать говорить, Сонхва резким движением скользнул ей за спину, игнорируя её возмущённое шипение и попытку вывернуться из захвата. Его левая рука зафиксировала её связанные запястья, не позволяя нанести удар или оттолкнуть его, в то время как правая рука стремительно обвилась вокруг её шеи, применяя классический, удушающий приём, направленный на перекрытие сонных артерий. Джиа мгновенно распахнула глаза, инстинктивно дернувшись всем телом в отчаянной попытке освободиться, её связанные руки бесполезно заскользили по его одежде, а из горла вырвался приглушённый, сдавленный хрип, когда она осознала всю серьёзность его намерений. Сонхва действовал максимально собранно и методично, чётко дозируя давление, чтобы не повредить трахею, но при этом гарантированно и быстро лишить её мозг кислорода, игнорируя то, как её затылок вжимается в его грудь, а тело начинает биться в коротких, панических конвульсиях инстинктивного сопротивления. Он чувствовал биение её пульса под своим предплечьем, чувствовал её растущую панику, но заставил себя отключить любые эмоции, убеждая свой разум в том, что это вынужденная мера, необходимая для её же собственного выживания в эту безумную ночь. Темнота начала стремительно сгущаться по краям зрения Джиа, вытесняя тусклый свет торшера и превращая очертания гостиной в смазанные, серые пятна, пока кислородное голодание неумолимо отключало все её когнитивные функции. Её упрямство и ледяной цинизм, которые ещё минуту назад казались ей непробиваемой бронёй, сейчас оказались абсолютно бесполезными против грубой физической силы и чёткого тактического расчёта Сонхва, решившего оборвать её партию самым радикальным способом. Она пыталась сопротивляться, пыталась зацепиться за ускользающую реальность, её губы беззвучно шевелились, источая немые проклятия в адрес человека, который в очередной раз нарушил её планы и лишил её права выбора, но мышцы стремительно слабели, отказываясь подчиняться командам затухающего мозга. Звуки вокруг исказились, превратившись в монотонный, давящий гул, её колени подогнулись, не в силах больше удерживать вес тела, и последним, что зафиксировало её угасающее сознание перед тем, как окончательно провалиться в глубокий, спасительный обморок, было тяжёлое, прерывистое дыхание Сонхва у самого её уха и ощущение его сильных рук, которые перехватили её обмякшее тело, не позволяя рухнуть на пол. Сонхва осторожно опустился на одно колено, бережно поддерживая её лишённое сознания тело, и несколько секунд просто смотрел на расслабленное, наконец-то утратившее надменность лицо девушки, чувствуя, как внутри него смешиваются чувство вины и мрачная решимость довести задуманное до конца. Он быстро проверил её пульс, убедившись, что удушающий приём был выполнен правильно и её жизни ничего не угрожает, после чего без лишних промедлений подхватил Джиа на руки, легко поднимая её обмякшее тело, и направился к запасному выходу, ведущему к подземному гаражу особняка. Сонхва прекрасно понимал, что у него в запасе есть всего несколько часов до того момента, как Сан заметит их отсутствие и начнёт задавать вопросы, поэтому действовать нужно было предельно быстро, скрытно и безошибочно, чтобы успеть вывезти Джиа за пределы территории и спрятать её в надёжном, неизвестном никому укрытии. Укладывая её на заднее сиденье своего автомобиля и проверяя надёжность связывающих её руки узлов, Сонхва уже мысленно прокручивал диалог, который ему предстояло выстроить с Саном, планируя использовать факт её внезапного исчезновения как главный аргумент для немедленной отмены штурма и полного пересмотра их стратегии. Возвращение в реальность оказалось болезненным, резким и сопровождалось приступом тошноты, от которой внутренности буквально скручивало в тугой, пульсирующий узел. Джиа с трудом разомкнула отяжелевшие веки, жмурясь от тусклого, но неприятно режущего глаза света единственной лампы без абажура, свисающей с низкого бетонного потолка. Горло саднило при каждом вдохе, глотательный рефлекс отзывался острой, царапающей болью в области перекрытой ранее трахеи, а затылок раскалывался от тупой, пульсирующей боли, сигнализирующей о последствиях недавнего кислородного голодания. Девушка попыталась инстинктивно поднести руку к воспалённой шее, но её запястья всё ещё были туго зафиксированы за спиной той самой верёвкой, врезающейся в затёкшую кожу при малейшем движении. Осознание собственной физической беспомощности и дезориентации заставило её резко сесть на скрипучем матрасе узкой кровати, игнорируя внезапный приступ головокружения. Комната представляла собой аскетичное, лишённое окон пространство с голыми серыми стенами, минимумом старой мебели и массивной металлической дверью, что безошибочно выдавало в этом помещении подготовленный бункер или скрытое подвальное укрытие, полностью отрезанное от внешнего мира. В дальнем углу помещения, упираясь лопатками в холодную бетонную стену, сидел Сонхва, вытянув длинные ноги и скрестив руки на груди, его взгляд был неотрывно прикован к её телу с момента её пробуждения. Как только Джиа окончательно сфокусировала на нём свой затуманенный взгляд, её грудная клетка судорожно сжалась, а дыхание перехватило от волны совершенно реального, животного страха, парализовавшего конечности. Одно дело — обмениваться ядовитыми оскорблениями и провоцировать человека на эмоции в просторной гостиной, и совершенно другое — проснуться связанной в подвале после того, как этот самый человек хладнокровно, методично и без единого колебания лишил тебя сознания удушающим приёмом. В её памяти вспыхнули те самые секунды удушья, ощущение его сильных рук на своей шее и то абсолютное бессилие перед чужой физической мощью, которое она испытала перед погружением в темноту. Этот страх мгновенно трансформировался в неприкрытую агрессию, служащую единственным доступным защитным механизмом в условиях тотальной уязвимости. — Какого хера ты творишь, ебаный психопат?! — хрипло, надрывая саднящее горло, выкрикнула Джиа, инстинктивно вжимаясь в спинку кровати и пытаясь отодвинуться от него как можно дальше. — Ты совсем головой поехал, Пак Сонхва? Ты меня чуть не убил, ублюдок! Развяжи меня немедленно, пока я не начала орать так, что сюда сбегутся все соседи в радиусе километра! Сонхва медленно поднялся на ноги, игнорируя поток её нецензурной брани, его лицо оставалось напряжённым, но лишённым прежней злобы, ведь он просто хотел сократить дистанцию и попытаться стабилизировать ситуацию. Он сделал пару шагов в сторону кровати, намереваясь избавить её от стягивающего шнура, но Джиа мгновенно отреагировала на его приближение, резко выставив вперёд согнутые в коленях ноги и забившись в самый угол матраса, её глаза расширились от неприкрытой паники. — Не подходи ко мне! — её голос сорвался на визг, пропитанный неподдельным ужасом, она дёрнулась так сильно, что шнур ещё глубже врезался в кожу запястий, причиняя острую боль. — Не смей ко мне прикасаться своими руками! Отойди нахер, или я клянусь, я найду способ пробить тебе голову первым же попавшимся предметом! Сонхва резко остановился, подняв руки на уровень груди в демонстративном жесте капитуляции, его челюсти сжались от осознания того, насколько сильно он её напугал своими действиями. Он прекрасно видел её дрожащие плечи, сбитое, прерывистое дыхание и этот дикий, загнанный взгляд, который мучил его собственную совесть сильнее любых оскорблений. Парень тяжело и шумно выдохнул, заставляя себя оставаться на месте и не делать резких движений, чтобы не провоцировать очередную вспышку её панической атаки, хотя внутри него бушевало раздражение на саму необходимость прибегать к таким радикальным мерам ради её же спасения. — Успокойся, Джиа, просто дыши ровно, я не собираюсь причинять тебе вред, — его тон был ровным, в меру строгим, но лишённым угрозы. — Я подошёл только для того, чтобы разрезать верёвку. Если ты перестанешь дёргаться и орать, я освобожу твои руки, оставлю нож на тумбочке и отойду в другой конец комнаты, чтобы ты могла чувствовать себя в безопасности. Мы находимся в изолированном подземном бункере за пределами города, твои крики здесь никто не услышит даже при огромном желании, поэтому давай обойдёмся без лишних истерик. Джиа сверлила его полным недоверия и ненависти взглядом, её грудь часто вздымалась, но она заставила себя прекратить бесполезные попытки вырваться, понимая логику его слов относительно звукоизоляции этого помещения. Она медленно, неохотно кивнула, не сводя глаз с его рук, пока Сонхва осторожно, без резких движений приблизился к краю кровати, достал из кармана небольшой складной нож и одним точным, быстрым движением рассёк шнур за её спиной. Как только натяжение спало, девушка мгновенно подалась вперёд, потирая саднящие, покрасневшие запястья и массируя затёкшие суставы, одновременно с этим бросая на парня испепеляющий, пропитанный откровенным презрением взгляд. Сонхва выполнил своё обещание: он положил нож на край прикроватной тумбы, отошёл на противоположную сторону комнаты и прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди и давая ей пространство для восстановления дыхания. — Ты больной ублюдок, Сонхва, — процедила она сквозь зубы, растирая шею, на которой наверняка остались тёмные следы от его захвата. — Ты ничем не отличаешься от Сана, вы оба решаете свои проблемы исключительно через насилие и подавление чужой воли, прикрываясь какими-то высокими, благородными мотивами. — Если бы я не отключил тебя, мы бы сейчас уже ехали прямо в ловушку Ючона, — голос Сонхва стал жёстче, он больше не собирался оправдываться за свои действия, считая их единственно правильным тактическим решением. — Твой план был безумием, продиктованным слепой жаждой мести. Сан находился в состоянии аффекта, он перестал мыслить рационально, и ты намеренно подливала масло в огонь. Я не мог позволить вам обоим пойти на верную смерть только потому, что тебе, идиотке, захотелось красивой и драматичной мести. Джиа холодно усмехнулась, её страх постепенно отступал, полностью заменяясь цинизмом, который она взращивала в себе все последние часы. Она расправила плечи, подняла подбородок и посмотрела на парня с откровенным разочарованием человека, убедившегося в чужой слабости. — И что теперь? Ты будешь держать меня в этом подвале до конца моих дней, пока Сан бегает по городу, пытаясь найти свою пропавшую игрушку? — её тон стал язвительным, лишённым всякого уважения. — Каков твой гениальный, безопасный план, Сонхва? Переждать бурю в норке, пока остальные будут решать реальные проблемы? — Мой план заключается в том, чтобы выстроить нормальную, просчитанную до мелочей стратегию, которая обойдётся смертью исключительно тех людей, которых мне абсолютно не жаль, — отрезал Пак, его глаза недобро сузились, а тон стал предельно категоричным. — Я хочу уничтожить Идена, я хочу уничтожить Ючона, я хочу разрушить их систему, но я хочу сделать это так, чтобы некоторые люди оттуда, Сан, Ёсан и мы с тобой вышли из этой бойни живыми. Мне нужно было время, чтобы Сан остыл, перестал действовать на эмоциях и начал думать головой. Я не стану рисковать жизнями своих людей ради твоей поспешной вендетты. Джиа слушала его внимательно, её лицо оставалось неподвижной, ледяной маской, но внутри всё её существо сопротивлялось этой искажённой, избирательной логике Сонхва. Она понимала его мотивацию, видела его стремление минимизировать потери, но именно этот выбор приоритетов вызывал в ней наибольшее отторжение. Девушка медленно поднялась с кровати, проигнорировав лёгкую слабость в ногах, и сделала несколько шагов к центру комнаты, намеренно сокращая дистанцию. — Смертью тех, кого тебе не жаль? — переспросила она тихим, вкрадчивым тоном, в котором скрывалась острая, безжалостная издёвка. Джиа разочарованно усмехнулась, качая головой. — Какая потрясающая, избирательная гуманность. Ты так бережёшь жизни своих людей, так печёшься об их безопасности, что готов похищать, душить и запирать в подвалах несогласных. Но объясни мне одну простую вещь, Пак Сонхва. Почему тебе так отчаянно жаль человека, который собственными руками отнял у тебя любовь всей твоей жизни? В помещении повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гудением вентиляционной системы бункера. Сонхва замер, его лицо мгновенно потеряло всякое выражение, превратившись в безжизненную, серую маску, мышцы челюсти напряглись до предела, а дыхание на секунду стало рваным. Этот вопрос ударил его в самое уязвимое, незащищённое место, вскрывая старую, так и не затянувшуюся рану, которую он старательно скрывал за заботой о безопасности остальных. — Почему ты покрываешь Сана? — продолжила Джиа, её голос крепчал, наполняясь жестокой, обличающей уверенностью. — Он убил Джуён. Он убил ту, которую ты любил, ту, ради которой ты готов был пожертвовать всем. Юнхо сказал, что Сан сделал это в приступе ярости, а потом его психика просто вычеркнула этот факт, и вы с Ёсаном подыгрываете этой больной амнезии. Ты защищаешь убийцу моей сестры, ты рискуешь собой ради человека, который забрал у тебя самое дорогое, и при этом смеешь читать мне морали о том, кто заслуживает смерти, а кто нет? Ты просто жалкий трус, Сонхва, который боится остаться один, поэтому цепляется за психа, разрушающего всё вокруг! Лицо Сонхва исказилось от жгучей боли, смешанной с дикой злобой, его правая рука с силой ударила по бетонной стене, оставляя на костяшках ссадины, но он даже не заметил этой физической боли. Слова Джиа разрывали его изнутри, озвучивая те самые мысли, которые он годами пытался заглушить в собственной голове, прячась за понятием долга, дружбы и необходимости контролировать состояние Сана. — Закрой рот, Джи! Ты ничего не знаешь о том, что между нами происходило и через что нам пришлось пройти! — заорал он, срываясь с места и делая резкий шаг в её сторону, его глаза лихорадочно блестели от переизбытка эмоций. — Сан не был в себе, он потерял рассудок из-за того дерьма, которое устроил ваш отец! Ючон сломал его психику задолго до того рокового дня, он уничтожил его семью, он убил маленькую Белль! Сан не контролировал свои действия, он не осознавал, что делает с Джуён, его разум был отравлен болью и предательством! — И это его оправдывает?! — выкрикнула Джиа в ответ, ни на сантиметр не отступая перед его бешенством. — Это даёт ему индульгенцию на убийство? То, что у него было тяжёлое прошлое, не делает его жертвой в этой ситуации, Сонхва! Моя сестра тоже была жертвой, она не сбивала Белль, она не ломала бизнес его семьи, она просто хотела уйти от него, а он её застрелил! А ты… ты стоишь здесь и ищешь оправдания ублюдку, потому что тебе слишком страшно признать, что твоя преданность давно превратилась в соучастие в убийстве! Сонхва тяжело дышал, его грудная клетка ходуном ходила под плотной тканью худи, он смотрел на девчонку перед собой и понимал, что она права. Это была правда, которую он сам отказывался принимать все эти годы. Он подошёл к ней вплотную, нависая над ней, его руки дрожали от желания то ли оттолкнуть её, то ли прижать к себе, чтобы заглушить этот бесконечный поток обжигающей правды. — Ты думаешь, мне легко с этим жить? — его голос упал до сиплого, болезненного шёпота, пропитанного тотальным отчаянием. — Ты думаешь, я не просыпаюсь каждую ночь, видя перед глазами мёртвое тело Джуён? Думаешь, я не ненавидел Сана в первые месяцы так сильно, что хотел лично пустить ему пулю в лоб? Я знал, что он виноват, я знал это всё! Но когда я увидел его, когда понял, что его мозг просто заблокировал это воспоминание, чтобы он окончательно не сошёл с ума и не вышиб себе мозги… Я не смог его добить. Он мой друг, Джиа… Он единственный человек, который остался у меня в этом мире, мы прошли через ад вместе, и я выбрал нести этот грех на себе, лишь бы не дать ему умереть. Я выбрал его жизнь ценой своей совести! — И тем самым ты предал Джуён, — безжалостно припечатала Джиа, её карамельные глаза смотрели на него с глубочайшим осуждением, не оставляя ему ни единого шанса на прощение. — Ты предал ту, которую якобы любил, ради убийцы, который продолжает ломать жизни. Ты не благородный спаситель, Сонхва, ты просто выбрал более удобный путь. Ты оставил правду позади, чтобы тебе не пришлось делать тяжёлый выбор. Напряжение в воздухе достигло критической, взрывоопасной отметки. Сонхва больше не мог выносить её осуждающий взгляд, он не мог слушать эти слова, которые выворачивали его душу наизнанку, заставляя смотреть на собственное уродство без прикрас. Он резко подался вперёд, его большие ладони с силой обхватили её лицо, пальцы впились в щёки, фиксируя её голову, и он грубо, с отчаянной жестокостью впился в её губы поцелуем, желая лишь одного — заставить её замолчать, перекрыть этот поток ядовитой правды физическим воздействием. Джиа мгновенно напряглась, её руки инстинктивно упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть парня, но Сонхва не собирался останавливаться. Он целовал её агрессивно, жадно, сминая её губы, проникая языком в рот, передавая через этот контакт всю свою скопившуюся боль, злость и извращённое, запретное влечение, которое он испытывал к ней вопреки всякому здравому смыслу. Она мычала в протест, её кулаки глухо ударяли по его телу, но он лишь перехватил её запястья одной рукой, с лёгкостью заводя их за её спину и прижимая девушку вплотную к своему телу, лишая малейшего пространства для манёвра. Свободной рукой Сонхва скользнул по её талии, крепко фиксируя её на месте, продолжая этот пропитанный отчаянием поцелуй, пока её сопротивление постепенно не начало слабеть под напором его физического и эмоционального давления. Джиа ненавидела себя в этот момент, ненавидела то, как её пульс ускоряется, а тело предательски реагирует на эту грубую, доминирующую силу, но она не могла отрицать тот факт, что в этом было больше искренности, чем во всех их предыдущих разговорах. Сонхва оторвался от её губ, тяжело дыша, его лоб упёрся в её лоб, он всё ещё крепко удерживал её руки за спиной, глядя прямо в её расширенные, потемневшие глаза, в которых смешались страх, гнев и неконтролируемое желание, и тихо, обречённо прошептал: — Ты можешь презирать меня сколько угодно, Джи. Но я не позволю тебе умереть из-за ошибок моего друга или грехов твоего отца. Ты останешься здесь, пока я не закончу то, что должен был закончить много лет назад. Сонхва разжал пальцы, освобождая её запястья и, не проронив больше ни единого слова, направился к выходу из помещения. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за его спиной с глухим лязгом, а последовавший за этим скрежет поворачиваемого ключа в замочной скважине окончательно отрезал Джиа от внешнего мира, оставляя её в гробовой тишине подземного бункера. Девушка осталась стоять посреди комнаты, тяжело и прерывисто дыша, её распухшие губы всё ещё хранили фантомное давление его жестокого, но чертовски сладкого поцелуя, а внизу живота медленно угасал пульсирующий узел противоречивого возбуждения, уступая место рациональности и очередной вспышке гнева. Она категорически не собиралась тратить драгоценное время на бессмысленные истерики, слёзы или рефлексию по поводу произошедшего эмоционального срыва Сонхва; её разум работал с чёткостью хорошо отлаженного механизма, сканируя замкнутое пространство на предмет любых доступных инструментов для немедленного освобождения. Взгляд Джиа мгновенно зацепился за тумбочку возле скрипучей кровати, где в тусклом свете лампы блеснуло лезвие складного ножа, который Сонхва опрометчиво оставил после того, как разрезал стягивающий её руки шнур. Джиа схватила нож, крепко сжимая рифлёную рукоять, и решительным шагом направилась к запертой двери, методично изучая старый, частично открытый изнутри механизм замка, металлические детали которого поддались коррозии из-за постоянной сырости подвального помещения. Она вставила тонкое лезвие в узкий зазор между крепежной пластиной и массивным дверным полотном, применяя максимальное физическое усилие, полностью игнорируя ноющую боль в стёртых запястьях и высокий риск сломать свой единственный инструмент. Старый металл противно скрипел, упрямо сопротивляясь её настойчивому давлению, лезвие несколько раз опасно соскальзывало, оставляя на коже глубокие, кровоточащие царапины, но Джиа продолжала методично расшатывать механизм, направляя всю свою тщательно сдерживаемую ярость на этот кусок ржавого железа. Тем временем салон автомобиля был погружён в удушающую, вязкую тишину, которая нарушалась лишь монотонным, раздражающим гулом мощного двигателя и шорохом шин по мокрому после недавнего ливня асфальту, пока Сонхва на автомате, не обращая внимания на дорожные знаки и светофоры, гнал машину обратно к загородному особняку. Его пальцы намертво вцепились в кожаную оплётку рулевого колеса, а дыхание оставалось прерывистым и тяжёлым, словно каждый вдох давался ему с колоссальным физическим трудом, не принося необходимого кислорода. В его голове непрерывным, оглушающим потоком бились слова Джиа, эхом отскакивающие от стенок его воспалённого сознания, въедаясь в самые уязвимые, тщательно охраняемые уголки его психики и безжалостно вскрывая те раны, которые он годами пытался игнорировать. Она не просто обвинила его в трусости или малодушии, она методично и хладнокровно растоптала весь тот фундамент мнимого благородства, на котором Сонхва выстраивал своё оправдание за соучастие в самом страшном преступлении, совершенном его лучшим другом. Джиа абсолютно чётко, без малейших колебаний озвучила ту самую отвратительную, разъедающую изнутри истину, от которой он так долго и трусливо бежал: он предал память Джуён, предал ту единственную девушку, которую искренне и глубоко любил, променяв справедливость и возмездие за её смерть на комфортную ложь и иллюзии ради сохранения рассудка обезумевшего убийцы. Сонхва до зубовного скрежета стиснул челюсти, чувствуя, как по венам начинает циркулировать обжигающий гнев, направленный в первую очередь на самого себя, на свою бесхребетность и патологическую привязанность к человеку, который методично разрушал жизни всех, кто имел неосторожность оказаться в радиусе его влияния. Он вспоминал изувеченное тело Джуён, вспоминал тот липкий, парализующий ужас, который сковал его внутренности в ту роковую ночь, когда он осознал, что следы принадлежат не наёмникам Идена, а Чхве Сану, впавшему в состояние слепого, животного аффекта из-за её решения уйти. И вместо того, чтобы уничтожить Сана на месте, вместо того, чтобы заставить его ответить за отнятую жизнь, Сонхва позволил Ёсану убедить себя в необходимости скрыть правду, позволил больной психике Сана стереть это воспоминание, убедив себя в том, что спасение друга важнее справедливости, тем самым превратившись в соучастника этого чудовищного преступления. А теперь, спустя столько времени, эта гнилая ложь привела к тому, что в их жизни появилась Джиа — живое, дышащее напоминание о совершенном грехе, которое Сан похитил, запер в золотой клетке и начал систематически ломать, пытаясь заменить ею свою утраченную, собственноручно уничтоженную одержимость. И Сонхва снова стоял в стороне, снова смотрел, как Сан творит дичь, прикрываясь высокими мотивами мести за Белль, в то время как истинная причина всего этого хаоса крылась в его тотальной безнаказанности, обеспеченной молчанием самых близких людей. Непреодолимая, удушающая волна ярости окончательно затопила его сознание, вытесняя любые остатки рационального контроля, тактического расчёта или банального инстинкта самосохранения, когда массивные кованые ворота особняка плавно разъехались в стороны, пропуская его автомобиль на освещённую территорию внутреннего двора. Заглушив двигатель дёрганым движением, Сонхва даже не стал блокировать двери, стремительно покинув салон и направляясь к главному входу. Он с силой распахнул тяжёлые входные двери, игнорируя приглушённые голоса, доносящиеся из просторной гостиной, и целенаправленно двинулся на звук, прекрасно понимая, что сейчас произойдёт нечто необратимое, нечто, что навсегда разрушит их многолетнюю, построенную на крови и лжи дружбу, но его это больше совершенно не волновало. Преодолев длинный коридор, он буквально влетел в помещение, мгновенно фиксируя периферийным зрением присутствие не только застывшего у окна Ёсана, но и Хонджуна, Чонхо, Минхёка и Чангюна, которые явно обсуждали детали предстоящей операции, рассредоточившись по разным углам комнаты с бокалами дорогого алкоголя в руках. Однако весь этот фоновый шум, все эти лица мгновенно утратили для него всякое значение, слившись в неразборчивое, серое пятно, потому что его потемневший, налитый кровью взгляд намертво сфокусировался на одной-единственной фигуре — Чхве Сан непринуждённо восседал в центре огромного кожаного дивана, вальяжно закинув руку на спинку, и при виде вошедшего Сонхва лишь лениво повернул голову, демонстрируя непоколебимое превосходство. — Где Джиа? — вопрос Сана прозвучал сухо и предельно требовательно, в его тоне не было ни капли беспокойства за её состояние, лишь собственническое недовольство тем фактом, что его личная игрушка посмела исчезнуть из поля зрения без прямого на то разрешения, и именно эта интонация, этот властный, потребительский тон стал той искрой, которая мгновенно подорвала пороховую бочку внутри Сонхва. Рассудок отключился окончательно, уступая место первобытным рефлексам, не обременённым моралью или последствиями, и Сонхва, не издав ни единого звука, молниеносным, агрессивным рывком преодолел разделяющее их расстояние, сбивая с ног опешившего от такой внезапности Сана и всем своим весом обрушиваясь на него прямо поверх низкого журнального столика. Дорогое стекло с оглушительным треском разлетелось на сотни мелких осколков под тяжестью двух крепких мужских тел, бутылки и пепельницы с грохотом полетели на паркет, но Сонхва даже не заметил этого физического дискомфорта, его правая рука мёртвой хваткой вцепилась в воротник чужой рубашки, а левая, сжатая в кулак, с глухим звуком врезалась в скулу Сана. Удар был нанесён с такой чудовищной, вложенной в него ненавистью, что голова парня резко дёрнулась в сторону, из рассечённой губы мгновенно брызнула густая кровь, пачкая светлую ткань обивки, но Сонхва не собирался останавливаться на достигнутом, нанося второй, затем третий удар, методично и жестоко выбивая из этого самодовольного лица всё то высокомерие, которое он ненавидел всем своим существом. Комната мгновенно взорвалась хаосом: Ёсан истошно заорал, сорвавшись с места в тщетной попытке оттащить обезумевшего друга, Чангюн и Минхёк бросились на помощь, перехватывая руки Сонхва, в то время как Чонхо и Хонджун блокировали любые пути к отступлению, пытаясь стабилизировать вышедшую из-под контроля ситуацию. — Какого хера ты творишь, Сонхва, отпусти его немедленно! — надрывался Ёсан, безуспешно пытаясь разжать его пальцы, вцепившиеся в горло Сана, пока Чангюн, применив грубую физическую силу, с трудом оттащил тяжело дышащего, вырывающегося Сонхва в сторону, отшвырнув его к противоположной стене и преграждая путь своим корпусом. Сонхва тяжело хватал ртом воздух, его грудная клетка ходуном ходила от колоссального выброса адреналина, сбитые в кровь костяшки пульсировали тупой болью, но его взгляд, горящий бешеной яростью, оставался намертво прикованным к фигуре Сана, которому Ёсан помогал подняться с усыпанного осколками пола. Сан медленно выпрямился, брезгливо отстраняя предложенную помощь, тыльной стороной ладони утёр стекающую по подбородку кровь и, даже не поморщившись от боли, поднял на Сонхва абсолютно спокойный, немигающий, пугающе мёртвый взгляд, в котором не было ни удивления, ни ответной агрессии, лишь бесконечная, ледяная пустота человека, чья психика давно функционирует за пределами нормальных человеческих реакций. Это жуткое, ненормальное спокойствие в ответ на жестокое избиение послужило для Сонхва окончательным катализатором, прорвавшим плотину долгих лет вынужденного молчания, и он, проигнорировав удерживающего его Чангюна, выплюнул слова, которые должны были навсегда похоронить их извращённую дружбу под руинами горькой, невыносимой правды. — Ты спрашиваешь, где Джиа? — прохрипел Сонхва, его голос дрожал от переполняющей его ненависти, а каждое произнесённое слово сочилось ядом. — Я спрятал её от тебя, ублюдок. Я спрятал её в безопасном месте, чтобы ты не смог до неё добраться, чтобы ты не смог сломать её так же, как сломал Джуён! Сан, хватит прикрываться смертью Белль, чтобы оправдывать свою больную жестокость! Ты думаешь, ты вершишь правосудие, преследуя Идена и Ючона? Ты думаешь, они виноваты в том, что Джуён больше нет с нами? — Закрой свой рот, Сонхва, прямо сейчас, или я клянусь, я вырублю тебя нахуй! — панически заорал Ёсан, его лицо побледнело от ужаса, он рванулся вперёд, намереваясь физически заткнуть друга, но стоящий рядом Минхёк перехватил его за плечи, железной хваткой удерживая на месте и не позволяя вмешаться в происходящее, потому что напряжение в комнате достигло такой критической точки, где любая попытка скрыть правду была уже бессмысленной. — Нет, пусть все слушают, пусть этот больной психопат наконец-то услышит то, что его мозг так старательно пытался забыть! — продолжал кричать Сонхва, не сводя налитых кровью глаз с неподвижного Сана. — Иден не убивал Джуён! Ючона не убивал Джуён, потому что она была его дочерью, придурок! Её убил ты, Сан, своими собственными руками, когда она узнала правду о твоих мотивах и попыталась уйти от тебя! Ты застрелил её, ты отнял жизнь у единственного человека, который пытался вытащить тебя из дерьма, а потом твоя сломанная психика просто заблокировала этот момент, чтобы ты не вышиб себе мозги от осознания того, каким чудовищем ты являешься! А мы с Ёсаном, как последние трусливые мрази, годами поддерживали эту иллюзию, позволяя тебе жить в придуманном мире, где ты жертва, а не преступник! Голос Сонхва сорвался на болезненный хрип, он замолчал, тяжело дыша, ожидая, что эти слова произведут эффект разорвавшейся бомбы, что Сан сорвётся, начнёт всё отрицать, впадёт в истерику или, как они всегда боялись, окончательно сломается под тяжестью восстановленной памяти. В гостиной воцарилась настолько гнетущая тишина, что было слышно, как капли крови с подбородка Сана глухо падают на деревянный пол; все присутствующие замерли, шокированные внезапным откровением, переваривая чудовищную информацию, которая в одно мгновение перевернула всё их представление о друге и его мотивах. Однако реакция Сана оказалась настолько далёкой от нормальной человеческой, что заставила ледяной холод пробежать по спинам всех присутствующих в комнате: он не стал кричать, не схватился за голову и не бросился с кулаками в ответ на прозвучавшее обвинение. Вместо этого Сан медленно, грациозно провёл большим пальцем по рассечённой губе, стирая свежую кровь, и его губы растянулись в короткой, абсолютно безрадостной, сухой усмешке, не затронувшей пустые, безжизненные глаза, после чего он ровным, лишенным каких-либо эмоций произнёс всего два слова: — Я знаю. Эта короткая, брошенная с пугающим равнодушием фраза обрушилась на комнату с разрушительной силой, заставляя Сонхва в оцепенении застыть на месте, а удерживающего его Хонджуна инстинктивно ослабить хватку, так как никто из них не был готов к подобному развитию событий. Ёсан, до этого отчаянно пытавшийся вырваться из захвата Минхёка, резко замер, его глаза расширились до предела, а лицо исказилось в гримасе неподдельного шока, он смотрел на друга так, словно перед ним стоял совершенно опасный незнакомец, чьи мотивы находились за гранью любого человеческого понимания. — Что значит, ты знаешь? — сипло, с трудом выдавливая из себя слова, переспросил Ёсан, делая неуверенный шаг вперёд. — Когда… когда ты вспомнил об этом, Сан? Мы же были уверены, что ты искренне веришь в виновность Идена… Как давно ты носишь это в себе? Сан лениво повёл плечами, словно они обсуждали не факт осознанного убийства любимой девушки, а какую-то незначительную, бытовую деталь, его взгляд снова сфокусировался на побледневшем Сонхва, но в нём не читалось ни раскаяния, ни чувства вины, лишь тёмная, поглощающая всё живое бездна человека, давно смирившегося с собственной чудовищной природой. — В тот самый день, когда мы впервые притащили сюда Джи, — спокойно, без единой запинки ответил Сан, засовывая руки в карманы брюк и чуть склоняя голову набок. — Когда я увидел её лицо, когда услышал её голос, блок в моей голове просто рухнул, возвращая мне каждую секунду той ночи во всех её красочных подробностях. Я помню, как навёл на неё пистолет, помню, как выстрелил, помню абсолютно всё, Ёсан, до мельчайших деталей. И именно поэтому я не собираюсь отпускать Джиа, потому что она — мой второй шанс, моя возможность исправить допущенную ошибку и довести эту игру до конца, уничтожив Ючона так, как он того заслуживает, даже если ради этого мне придётся перешагнуть через каждого из вас. Сонхва стоял посреди разнесённой в щепки гостиной, жадно глотая ртом спёртый воздух, пока его мозг отчаянно пытался переварить тот факт, что вся его жизнь последние годы была построена на гнилой и больной лжи. Осознание того, что он добровольно взял на себя эту вину, что год не спал по ночам и ненавидел себя за слабость, прикрывая парня, который всё это время до мельчайших деталей помнил своё собственное преступление, ударило его под дых сильнее любого приёмчика в боевых искусствах. В этот момент вся его слепая преданность, вся эта идиотская собачья верность другу, ради которой он закрывал глаза на откровенный криминал и бесконечное насилие, рассыпалась в пыль, оставив после себя лишь тошнотворное чувство, будто им тупо вытерли ноги. Ёсан, застывший неподалёку в руках Минхёка, нервно сглотнул, его руки безвольно повисли, а в расширенных зрачках читался чистый, неразбавленный ужас перед тем монстром, которым на самом деле оказался их лучший друг. Никто из них даже близко не представлял до этого момента, насколько глубоко прогнила кукушка Сана, насколько искусно он играл на их чувстве вины, позволяя им считать себя спасителями, пока сам просто хладнокровно выжидал удобного момента для воплощения своих планов. Сан даже не поморщился от того напряжения, которым буквально фонило пространство комнаты. Он медленно, с какой-то издевательской грацией провёл большим пальцем по разбитой губе, стирая всё новые капли крови, и обвёл остальных немигающим взглядом. Он сделал уверенный шаг вперёд, хрустя битым стеклом под подошвами тяжёлых ботинок, и произёс: — Выбор предельно прост, и я не собираюсь повторять дважды, — отчеканил Сан, его интонации резали слух своей бескомпромиссной жёсткостью, чётко обозначая новые правила. — Вы либо идёте со мной до самого конца, не открывая рты и беспрекословно выполняя каждый приказ, либо прямо сейчас становитесь против меня и будете гнить в сырой земле вместе с остальным мусором, который посмел встать у меня на пути. Моя цель не поменялась, и я сотру в порошок любого ублюдка, кто попытается помешать мне добраться до Ючона. Никаких компромиссов, никаких ебаных моральных терзаний и соплей. Вы либо со мной, либо расходный материал. Закончив эту короткую речь, Сан целенаправленно перевёл свой пронизывающий взгляд на тяжело дышащего Сонхва, прекрасно понимая, что именно он сейчас представляет для него главную занозу в заднице. Повреждённый, но всё ещё гениально соображающий в стрессовых ситуациях разум Сана мгновенно просчитал уязвимые точки друга, безошибочно выбрав самую болезненную мишень для того, чтобы залезть ему под кожу. Губы Сана растянулись в кривой, обнажающей окровавленные зубы усмешке, когда он начал методично и безжалостно давить на психику Сонхва, намеренно используя Джиа как главный козырь. — Ты думаешь, я не секу, что с тобой происходит, хён? — ядовито протянул Сан, делая ещё один шаг навстречу и нагло вторгаясь в личное пространство Сонхва, провоцируя его на новую драку. — Ты смотришь на эту девчонку и видишь в ней свой шанс отмыть совесть. Думаешь, что если спрячешь её в какой-нибудь крысиной норе, если убережёшь её от моих рук, то это каким-то магическим образом спишет тебе должок за то, что ты не смог спасти Джуён? Но ты жалок в своих попытках играть в рыцаря на белом коне. Очнись, Сонхва, Джиа нахер не упёрлась твоя защита. Она такая же поломанная, такая же гнилая внутри, как и мы все, и она сама с головой нырнула в это дерьмо, потому что хочет увидеть кровь своего папаши не меньше моего. Ты прикрываешься заботой о ней, но на самом деле ты просто ссышь признать, что девчонка выбрала сторону слетевшего с катушек убийцы, а не скучного праведника, который вечно мнётся и не может нажать на курок в нужный момент. Слова Сана били без промаха, загоняя ржавые гвозди прямо в душу, и Сонхва почувствовал, как мышцы спины сводит дикой судорогой от желания снова вцепиться в его глотку и выбить из него остатки дерьма. Но колоссальным усилием воли, выжимая из себя все внутренние резервы, Сонхва заставил свой мозг абстрагироваться от этой дешёвой манипуляции. Он чётко понимал: если сейчас сорвётся, если поведётся на провокацию Сана и снова полезет в драку, то они все неминуемо отправятся на тот свет ещё до рассвета. Его главной задачей было не отстаивать свою поруганную гордость или доказывать, что Сан несёт больной бред, а любой ценой предотвратить этот суицидальный штурм клуба. Сонхва выпрямился, расправляя плечи, его тёмные глаза встретились с маниакальным взглядом Сана, и он ответил абсолютно ровным, пропитанным ледяным прагматизмом тоном, переключая разговор с личных разборок на суровую реальность. — Твои попытки залезть мне в голову выглядят так же убого, как и твой план, Сан, — процедил Сонхва сквозь стиснутые зубы, выплёвывая каждое слово, чтобы достучаться до его затуманенного местью мозга. — Ты думаешь только своими травмами и больной одержимостью, напрочь забив на то, как вообще работают такие заведения. Мы были у Идена буквально несколько дней назад. Если мы прямо сейчас, на голых эмоциях, завалимся туда со стволами наперевес, нас превратят в дуршлаг ещё на подступах к парковке. Это не просто дерьмовый план, это стопроцентная гарантия того, что мы все там ляжем. С последней встречи с этим ублюдком прошло слишком мало времени. Иден — параноик до мозга костей, он уже наверняка прокрутил в голове все расклады и поднял свою охрану по тревоге после твоих угроз ему. Если мы заявимся туда сегодня ночью, нас встретят пушками из каждого блядского окна его борделя. Сонхва сделал короткую паузу, сканируя реакцию Сана, замечая, как едва уловимо дрогнули желваки на его лице, выдавая процесс обработки информации. Он не стал тормозить, продолжая вбивать логические аргументы в крышку гроба этой безумной идеи, используя весь свой опыт человека, который вечно вытаскивал их задницы из самых безнадёжных ситуаций. — Нам нужно выждать минимум несколько дней, — жёстко продолжил Сонхва, подкрепляя свои слова резкими жестами рук. — Мы должны дать им расслабиться, позволить Идену поверить, что мы сглотнули наживку и забились по углам. Нам нужно время, чтобы пробить их слепые зоны, узнать графики смен охраны и найти точное местонахождение Ючона. Я сильно сомневаюсь, что этот драгоценный папаша сейчас сидит там в кресле и ждёт, пока ты придёшь и пустишь ему пулю в лоб. Мы ударим только тогда, когда будем иметь хоть какое-то преимущество, а не сейчас, когда у тебя чешутся кулаки от переизбытка адреналина и желания выпендриться перед девчонкой, которой здесь даже нет. Хонджун и Ёсан, стараясь не отсвечивать, напряжённо переводили взгляды с одного на другого, внутренне молясь, чтобы Сан всё-таки включил мозги и прислушался к Сонхва. Сам Сан стоял неподвижно, его пустые глаза сверлили лицо друга, словно он пытался найти в его словах подвох или признаки предательства, но видел лишь железобетонную уверенность человека, который знает, о чём говорит. Повреждённый разум Сана дико сопротивлялся любой отсрочке, требуя немедленно пустить кровь, но его инстинкт выживания, благодаря которому он до сих пор не гнил на кладбище, подсказывал, что Сонхва чертовски прав. Переть напролом в логово параноика было не просто тупостью, это лишило бы его возможности лично насладиться смертью Ючона. — Ладно, — медленно, с явной неохотой выдавил из себя Сан, и это согласие прозвучало скорее как отложенный смертный приговор, от которого у всех по коже пробежал неприятный холодок. — Твоя взяла, хён. Мы подождём. Дадим этому куску дерьма расслабиться и поверить в свою безнаказанность. У тебя есть пара дней, чтобы пробить информацию и подготовить пути отхода. Ёсан шумно выдохнул, прикрывая глаза от накатившего облегчения, но эта разрядка оказалась слишком преждевременной. Лицо Сана вновь исказилось той самой больной, собственнической гримасой, его взгляд потемнел, намертво приклеившись к Сонхва, и он озвучил своё единственное, бескомпромиссное условие, ради которого согласился притормозить. — Но ты прямо сейчас садишься в тачку, едешь в ту дыру, где ты её спрятал, и привозишь мою Джи обратно, — отчеканил Сан, его голос понизился до угрожающего, вибрирующего рыка, не терпящего ни малейших возражений. — Она должна быть здесь. В этом доме, в моей комнате и под моим личным контролем. Я не собираюсь сидеть и гадать, какие ещё гениальные идеи она вынашивает в своей голове, находясь вне моей досягаемости. Верни её, Сонхва. И мы сделаем вид, что твоей сегодняшней истерики не было. Сонхва даже не дёрнулся, ни один мускул на его лице не дрогнул в ответ на этот прямой приказ. Внутри него уже всё было решено, и он не собирался сдавать назад ни под какими угрозами, чётко понимая, что возвращение Джиа в этот рассадник безумия равносильно её медленному убийству руками Сана. Сонхва смотрел прямо в мёртвые глаза друга, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, злое пламя человека, которому больше нечего терять и который готов идти до конца. Её никаким, блять, образом не должно было быть в этом доме. Он увёз её в бункер не для того, чтобы через пару часов привезти обратно на растерзание. — Нет, — коротко, сухо и абсолютно безапелляционно отрезал Сонхва, и это заставило остальных парней синхронно напрячься, предчувствуя новую драку. — Она останется там, где сидит сейчас. Её и близко не будет в этом доме, пока мы не закончим дела с её отцом. Джиа — это нестабильная бомба замедленного действия. Она хуёво влияет на твою концентрацию, Сан. Стоит ей оказаться рядом, как ты вообще перестаёшь соображать, начинаешь пороть косяки и действовать на инстинктах, а не по плану. Она будет сидеть в бункере, отрезанная от всех, пока я не решу, что её жизни ничего не угрожает. И я не собираюсь тащить её обратно по твоей первой прихоти. Лицо Сана мгновенно превратилось в каменную маску, зрачки расширились, а вокруг него образовался физически ощутимый вакуум смертельной угрозы. Он сделал плавный, текучий шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и его голос опустился до едва различимого, опасного шипения. — Я не спрашивал твоего мнения о её влиянии на мой мозг, Сонхва, — прорычал Сан, его рука непроизвольно дёрнулась к поясу, где обычно висела кобура. — Я дал тебе чёткий приказ. Верни её сегодня же ночью. Иначе… — Иначе что? — с откровенным, презрительным вызовом кинул ему в лицо Сонхва, намеренно делая шаг навстречу, так что их грудные клетки почти столкнулись. В его взгляде полыхнула чистая готовность к открытой войне, он не собирался отводить глаза или демонстрировать покорность. — Иначе что ты сделаешь, Сан? Убьёшь меня? Достанешь ствол и вышибешь мне мозги прямо здесь, на глазах у Ёсана и остальных, чтобы показать, какой ты крутой альфа? Давай, сделай это! Жми на курок! Но запомни одну простую вещь: если ты грохнешь меня сейчас, ты в жизни не узнаешь, где она. Ты перевернёшь весь город, поднимешь всех своих шавок, но ты нихера не найдёшь, потому что об этом бункере нет ни одной записи. Джиа сгниёт там от жажды в полном одиночестве, а ты до конца своих дней будешь знать, что сам просрал свой драгоценный «второй шанс» из-за ущемлённого эго. Так что выбирай: либо ты принимаешь мои условия и мы работаем по моему плану, либо стреляй и оставайся ни с чем. Воздух между ними искрил от зашкаливающего напряжения, где любое лишнее движение могло закончиться чьей-либо смертью. Ёсан перестал дышать, боясь даже пошевелиться, Хонджун инстинктивно положил ладонь на рукоять своего пистолета, готовый вмешаться, но никто не смел влезать. Сан неотрывно сверлил потемневшие от ярости глаза Сонхва, его мышцы были напряжены до предела, а в мозге стремительно просчитывались риски, взвешивая желание немедленно свернуть шею непокорному другу и необходимость сохранить жизнь Джиа. В этой игре Сонхва не показывал ни капли страха, его позиция была железобетонной, основанной на чётком понимании того, что Сан не рискнёт потерять девчонку. И эта пугающая уверенность Сонхва стала тем самым фактором, который заставил Сана впервые за очень долгое время скрипнуть зубами и молча отступить на полшага назад. Сан ещё несколько долгих секунд сверлил Сонхва своим пустым взглядом, словно взвешивая на невидимых внутренних весах желание прямо сейчас спустить курок и ту рациональную необходимость, которая всё же заставила его затормозить на самом краю пропасти. Его челюсти сжались так плотно, что под кожей отчётливо проступили желваки, но он не стал продолжать, осознавая, что Сонхва действительно не сдаст назад даже под дулом пистолета. Сан медленно убрал ладонь от пояса, где пряталось оружие, и, брезгливо дёрнув плечом, словно стряхивая с себя остатки этого бесполезного разговора, отступил на шаг назад. — На сегодня этот цирк окончен, — сухо отрезал Сан, разворачиваясь к выходу так резко, что полы его ветровки взметнулись в воздухе. — У тебя есть сорок восемь часов, Сонхва. Ищи маршруты, пробивай охрану, делай что хочешь, но если через двое суток у меня не будет идеального плана захода в бордель, я лично поеду и разнесу там всё в щепки, и мне будет абсолютно насрать, кто попадёт под перекрёстный огонь. А до тех пор постарайся не попадаться мне на глаза, потому что моё терпение нихуя не безгранично. Он не стал дожидаться ответа или каких-либо комментариев от остолбеневших ребят, просто направился к массивным дверям особняка, шагая по усыпанному стеклом паркету. Спустя пару секунд раздался оглушительный хлопок парадной двери, от которого в окнах жалобно звякнули стёкла, а затем с улицы донёсся рёв автомобильного двигателя. Все присутствующие в гостиной невольно задержали дыхание, вслушиваясь в то, как покрышки внедорожника с диким, режущим слух визгом проскальзывают по мокрому асфальту, стремительно отдаляясь и растворяясь в ночном пространстве. Как только физическая угроза в лице Сана покинула пределы территории, густое, удушающее оцепенение, сковывавшее комнату последние полчаса, мгновенно лопнуло, словно перетянутая струна. Воздух снова стал пригоден для дыхания, и Чангюн первым нарушил тишину: он тяжело и надрывно выдохнул, запустил пятерню в свои волосы и буквально рухнул на уцелевший край кожаного дивана. Парень выглядел так, будто из него выкачали все жизненные соки, он устало потёр переносицу двумя пальцами, зажмурившись до цветных пятен перед глазами, совершенно не скрывая того факта, что сегодняшний эмоциональный перегруз выпотрошил его до самого дна. Чонхо, до этого момента застывший соляным столбом у противоположной стены, на негнущихся, ватных ногах подошёл к дивану и тяжело осел рядом с Чангюном, полностью игнорируя хруст битого стекла под ботинками. Его взгляд был абсолютно расфокусирован, он неотрывно смотрел в одну-единственную точку на испорченном ковре, а руки, свободно свисающие между колен, мелко и бесконтрольно подрагивали. — Я просто… я даже не ебал, что мой брат такой конченый уёбок, — сипло пробормотал Чонхо, словно разговаривая сам с собой, его голос ломался от осознания той чудовищной реальности, в которой он оказался. — Я всегда знал, что у него фляга свистит, знал, что он жестокий ублюдок, когда дело касается бизнеса или врагов, но чтобы вот так… Своими собственными руками застрелить девчонку, которую любил, а потом просто стереть это из башки и жить дальше, строя из себя праведного мстителя? Это же какой-то ёбаный сюр, так просто не бывает… Сонхва, всё ещё тяжело дышащий после всплеска адреналина, медленно выпрямился, разминая затёкшие плечи и стряхивая с одежды пыль. Он перевёл взгляд на раздавленного Чонхо, и его губы неожиданно изогнулись в короткой, горькой и абсолютно безрадостной усмешке, которая больше походила на оскал загнанного в угол хищника. Он подошёл к дивану, тяжело опустил свою массивную ладонь на плечо младшего брата Сана, ободряюще, но с явной долей цинизма похлопав того по напряжённым мышцам, словно пытаясь вернуть парня в суровую реальность. — Расслабься, малой, не загоняйся ты так, — хрипло произнёс Сонхва, его голос всё ещё звучал сипло после недавних криков. — Мы все тут годами думали, что знаем его вдоль и поперёк. Я бок о бок с ним спал в одной траншее в армии, спину ему прикрывал, но такого абсолютно оторванного, непробиваемого психопата, как сегодня, я тоже увидел впервые в жизни. Тот Сан, которого мы знали, был просто жестоким мудаком с кучей комплексов, но тот тип, который только что смотрел на нас и угрожал всех закопать, — это вообще другая личность, пустая оболочка, в которой не осталось ни грамма человечности. Минхёк, который всё это время молча стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди и внимательно сканируя состояние каждого, наконец подал голос, и его тон прозвучал настолько обыденно, что это резко контрастировало с общим фоном осознания того, что их друг окончательно слетел с катушек. — В этом нет ничего удивительного, если хоть немного шарить в том, как работает человеческая психика при критических перегрузках, — спокойно начал Минхёк, отталкиваясь от стены и проходя в центр комнаты, обходя стороной осколки разбитого столика. — У таких людей, как Сан, которые пережили тяжелейшую травму, а потом ещё и сами совершили нечто, выходящее за рамки их собственной морали, мозг включает режим жесточайшей самообороны. Это классическая диссоциативная фуга на фоне глубокого расщепления личности. Когда он застрелили Джуён, его сознание просто не смогло переварить масштаб пиздеца, поэтому психика буквально раскололась надвое, изолировав воспоминания об убийстве в отдельный, заблокированный сектор. А сегодня, когда триггер сработал и блок рухнул, наружу вылезла та самая изолированная, тёмная часть его сознания — чистый, неконтролируемый ид, лишённый эмпатии, страха и тормозов. Минхёк обвёл парней внимательным взглядом, убеждаясь, что они слушают, и продолжил свою импровизированную лекцию с таким видом, будто объяснял устройство автомобильного двигателя, а не диагноз их слетевшего с катушек друга. — Самое хреновое в этой ситуации то, что такие люди с диссоциативным расстройством могут переключаться между состояниями совершенно непредсказуемо, — добавил он, пожимая плечами. — Тот Сан, который только что хотел пустить нам всем кровь, завтра утром может проснуться, спокойно спуститься на кухню, попросить сварить ему кофе и вообще не отстреливать, почему мы смотрим на него с таким ужасом. Он может снова вернуться в свою базовую настройку холодного, но адекватного человека, полностью вытеснив из оперативной памяти сегодняшний срыв. Это ёбаная русская рулетка, и мы теперь сидим на пороховой бочке, не зная, какая именно личность проснётся в нём в следующую секунду. Ёсан, до этого пытавшийся унять дрожь в руках, вскинул голову и удивлённо приподнял брови, откровенно охеревая от того, с какой экспертной точностью и ледяным хладнокровием Минхёк раскладывает по полочкам диагноз Сана, оперируя терминами, которые в их среде обычно никогда не использовались. — Ебать копать, профессор, ты откуда вообще таких умных слов нахватался? — недоверчиво фыркнул Кан, криво усмехнувшись. — Ты у нас теперь подпольный мозгоправ или просто сериалов про маньяков пересмотрел на досуге? Минхёк даже не изменился в лице, он лишь равнодушно пожал плечами, засовывая руки глубоко в карманы своей чёрной куртки, и его следующий ответ прозвучал настолько обыденно, что от этого по спине пробежал ещё один, куда более неприятный холодок. — У меня мать была точно такой же поехавшей, — безразлично бросил он, словно рассказывал о погоде на завтрашний день. — У неё кукушка отлетела ещё когда я пешком под стол ходил. Сначала она мило улыбалась, пекла нам оладьи на завтрак и заплетала сестре косички, а через пару часов её перемыкало, и она с абсолютно стеклянными глазами гонялась за отцом по всему дому с кухонным тесаком, чтобы на следующее утро проснуться и искренне плакать над его порезами, нихера не помня о ночном припадке. Мы годами жили на этой карусели, пытаясь угадать, кто именно выйдет к нам из её спальни. Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день её светлая личность не осознала, что творит тёмная, и она не решила просто повеситься на бельевой верёвке прямо в ванной. Так что поверьте мне на слово: с такими психами договориться невозможно, их можно только изолировать или закопать, пока они не утянули вас за собой на тот свет.