Часть 17.

Спустя 7 месяцев.

Июньское солнце щедро заливало Сеул ярким, по-настоящему летним золотом, прогревая город и наполняя оживленные улицы предвкушением грядущих каникул. В небольшой, уютной кофейне на углу, спасающей посетителей долгожданной прохладой кондиционеров, пахло свежемолотой арабикой, корицей и выпечкой. Джиа сидела за столиком у панорамного окна, лениво помешивая трубочкой кубики льда в своем айс-латте, и с лёгкой улыбкой слушала эмоциональный рассказ Сынхо о грядущих экзаменах. Если бы кто-то из прошлой жизни увидел Джиа сейчас, он бы вряд ли узнал в ней ту сломленную, затравленную девчонку, которая когда-то дрожала от каждого громкого звука. За эти семь месяцев она кардинально изменилась. Первым делом она безжалостно отрезала свои длинные волосы, сделав стильное, удлиненное каре, словно вместе с отрезанными прядями сбрасывая с себя тяжесть всех пережитых кошмаров. Её лицо больше не было пугающе бледным; на щеках появился здоровый румянец, под глазами исчезли залегавшие когда-то тёмные синяки, а сам взгляд — некогда испуганный и пустой — снова наполнился жизнью, спокойствием и уверенностью в завтрашнем дне. Она с головой ушла в учёбу на своём психологическом факультете, находя в лекциях и семинарах своеобразную терапию, которая помогала ей шаг за шагом восстанавливать собственную ментальную стабильность. — Я серьёзно тебе говорю, этот профессор по когнитивной психологии меня просто ненавидит! — возмущалась Сынхо, активно жестикулируя. — Я уже третью ночь не сплю из-за его конспектов! А ты? Ты вообще готовишься к летней сессии, отличница? — Готовлюсь, конечно, — рассмеялась Джиа, отпивая холодный кофе. — Но я решила, что летнюю сессию буду закрывать у Юнхо. В моей комнате Уён опять развел какой-то творческий беспорядок со своими проектами, а у Юнхо в новой квартире тихо, спокойно, и там есть огромный рабочий стол у окна. Плюс, он обещал кормить меня нормальной едой, а не раменом из круглосуточного. Упоминание Юнхо вызвало у обеих девушек мягкие улыбки. То, как этот высокий, когда-то совершенно чужой парень органично и намертво влился в их маленькую семью, до сих пор казалось Джиа настоящим чудом. В ту самую первую ночь, когда они вернулись из больницы, состоялся долгий, тяжёлый, но исцеляющий разговор. Мирин, выслушав сбивчивый рассказ о том, кем на самом деле является Юнхо, не выгнала его на улицу. Наоборот, она раскрыла тайну, которая шокировала их всех. Оказалось, что Мирин и Юнджи — мама Юнхо — не просто знали друг друга. В молодости, во время учёбы в университете, они были близкими подругами. Мирин прекрасно знала о том, что Юнджи угораздило влюбиться в Ючона и стать его любовницей. Она отговаривала подругу, пыталась вытащить её из этих токсичных отношений, но Юнджи была слепо влюблена, а потом забеременела. Пути женщин разошлись, когда Мирин забрала маленькую Джиа и пустилась в бега от криминального мира, и всё же она никогда не держала на Юнджи зла. Узнав в Юнхо черты своей покойной университетской подруги, Мирин просто расплакалась и обняла его так крепко, как только может обнимать мать. С тех пор Юнхо официально стал частью их семьи. Мирин души в нём не чаяла, постоянно наготавливала ему контейнеры с домашней едой и ласково называла его «сыночек». Юнхо, который лишился материнского тепла и рос последний год в холодном особняке отца, каждый раз буквально таял от этого обращения. Его уши предательски краснели, а на губах появлялась такая смущенная, по-детски счастливая улыбка, что Джиа не могла удержаться от смеха. Конечно, Уён не упускал возможности по-братски подстебать старшего. — «Ой, сыночек, ты не голоден? Ой, сыночек, надень шарф!» — смешно пародировал Уён маму за семейными ужинами, за что тут же получал от неё полотенцем по спине, а от Юнхо — снисходительный щелчок по лбу. Хотя в самом начале отношения между парнями напоминали пороховую бочку. Уён, узнав, что в жилах Юнхо течёт кровь Ючона, долгое время относился к нему с крайним недоверием, скалился и огрызался, защищая свою территорию и свою сестру. Льдины растаяли только пару месяцев назад, когда Уён в очередной раз безуспешно пытался реанимировать во дворе старую машину их дедушки. Юнхо, который отлично разбирался в автомобилях, молча вышел к нему, закатал рукава дорогой рубашки и залез под капот. Они провозились в мазуте и масле до глубокой ночи, стёрли ладони в мозоли, но всё-таки завели эту рухлядь. Сидя на капоте в грязной одежде, они распили упаковку пива, поговорили по душам без свидетелей, и с тех пор стали практически неразлучны. Юнхо оказался тем самым надёжным старшим братом, которого Уёну всегда не хватало. — Кстати о семье, — голос Сынхо стал чуть тише, возвращая Джиа в реальность. Подруга потянулась к своей сумке. — Я ведь так и не отдала тебе это в прошлый раз. Сынхо достала на стол пухлый фотоальбом. За эти семь месяцев они провели вместе десятки часов. Сынхо стала для Джиа тем самым мостиком к настоящей Джуён. Она рассказывала ей забавные истории из их школьной жизни, делилась воспоминаниями, в которых не было ни грамма боли. Сынхо приносила альбомы, но Джиа замечала, что подруга предварительно тактично вытаскивала из них все до единой фотографии, на которых могли мелькнуть Сан, Сонхва или другие члены их старой компании. Она берегла психику Джиа, показывая ей только чистую, светлую сторону жизни её сестры — ту, где Джуён смеялась на пикниках, ела сладкую вату и дурачилась на уроках. Джиа с благодарностью провела кончиками пальцев по обложке альбома. — Спасибо, Сынхо. Я обязательно посмотрю его вече… Звон колокольчика над входной дверью кофейни совпал с тихим стуком подноса о поверхность их столика. — Ваш заказ. Ледяной американо для девушки и… Глубокий, бархатный голос с едва уловимой хрипотцой, раздавшийся прямо над её ухом, заставил Джиа замереть. Лёгкие словно забыли, как функционировать. Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, который преследовал её в снах и звучал в памяти каждый раз, когда она вспоминала палату реанимации по сей день. Джиа медленно, словно в замедленной съёмке, подняла голову. Напротив их столика стоял официант. На нём была простая униформа: чёрные брюки, безупречно выглаженная белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и фирменный тёмный фартук кофейни. Никакого оружия, никаких следов крови, никаких дизайнерских костюмов. Тёмные волосы были мягко уложены, а на лице играл здоровый цвет, навсегда вычеркнувший ту пугающую бледность после того, как он балансировал на грани жизни и смерти. Пак Сонхва. Их взгляды пересеклись, и время в кофейне вдруг остановилось. Глаза Сонхва удивлённо распахнулись. Его зрачки сузились, а руки дрогнули так сильно, что маленький фарфоровый соусник на подносе жалобно звякнул, чудом не перевернувшись. Он смотрел на Джиа так, словно увидел перед собой призрака. Джиа тоже не могла вымолвить ни слова. Сердце колотилось о рёбра с такой неистовой силой, что отдавало в ушах. Он выжил! Пак Сонхва стоял прямо перед ней, живой, здоровый, в нелепом фартуке официанта, и смотрел на неё этими своими тёмными, бездонными глазами, от которых по коже, как и раньше, побежали мурашки. Сонхва судорожно сглотнул. Впервые в жизни этот холодный, невозмутимый парень, чьи нервы всегда были крепче стальных канатов, выглядел абсолютно растерянным и загнанным в угол. На его острых скулах проступил предательский румянец смущения. Он открыл рот, попытался что-то сказать, запнулся, и его взгляд заметался по столику. — П-простите… — его голос дрогнул, выдавая тотальную панику. Он резко поставил чашку кофе на стол, чуть не расплескав половину. — Мне… извините, мне нужно… Мне нужно срочно уйти! Вызовите другого официанта, пожалуйста! Он не просто ушёл — он буквально сбежал. Сонхва развернулся на пятках, бросил поднос на ближайшую барную стойку, что-то быстро и скомкано крикнул ошарашенному менеджеру и пулей вылетел через служебную дверь, даже не сняв рабочий фартук. Джиа продолжала сидеть в полном ступоре, не сводя широко распахнутых глаз с той двери, за которой он скрылся. В груди всё пылало, а сотни вопросов роились в голове. Почему он здесь? Почему работает обычным официантом? Как он выжил? Почему сбежал, как нашкодивший мальчишка? Мысли о Сонхва, которые она так старательно хоронила в себе эти семь месяцев, затопили её сознание, не позволяя выбросить его образ из головы ни на секунду. Внезапно Сынхо, сидевшая напротив, неловко прокашлялась. — Джи… — тихо, с изрядной долей нервозности позвала подруга. Джиа перевела на неё ошарашенный взгляд, всё ещё не до конца придя в себя. Сынхо нервно теребила бумажную салфетку, кусая губы и явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Джи, ты только… ты пойми меня, пожалуйста, — пробормотала девушка, виновато опуская глаза. — И прости. Я не хотела тебе говорить, чтобы не бередить старые раны, но… Джиа в непонимании свела брови к переносице. О чём она говорит? Какое отношение Сынхо имеет к тому, что Сонхва оказался в этой кофейне? Но ответ пришёл сам собой, прежде чем Сынхо успела договорить. Входная дверь кофейни снова звякнула колокольчиком, после чего Джиа рефлекторно повернула голову и застыла. В зал уверенным шагом вошёл Кан Ёсан. Он выглядел повзрослевшим, одетым в стильное светлое пальто, с расслабленной полуулыбкой на губах. Ёсан сразу же нашёл взглядом их столик. Он не смотрел на Джиа — весь его фокус, всё его тепло и нежность были направлены исключительно на Сынхо. Он подошёл к столику, мягко коснулся плеча девушки, и только в этот момент Джиа, переведя взгляд на руки подруги, заметила то, что ускользало от её внимания весь этот час: на безымянном пальце Сынхо ярко блестело тонкое кольцо с аккуратным бриллиантом. Пазл в голове Джиа моментально сложился: Ёсан и Сынхо снова были вместе. И судя по кольцу и виноватому взгляду подруги, Кан-чёртов-Ёсан сделал ей предложение. А это значило, что появление здесь Сонхва было далеко не случайностью. Прошлое, от которого Джиа так отчаянно убегала, снова стояло прямо перед ней, но теперь оно выглядело совершенно иначе. Джиа сидела, как громом поражённая. Её рот приоткрылся, глаза комично округлились, а руки начали совершать какие-то нелепые, дерганые движения в воздухе. Она переводила ошарашенный взгляд то на виновато поджимающую губы Сынхо, то на абсолютно спокойного Ёсана, то на служебную дверь, за которой только что скрылся Сонхва. — Вы… он… кольцо… — Джиа начала заикаться, не в силах связать и двух слов в осмысленное предложение. Её мозг просто отказывался обрабатывать такой объём шокирующей информации за одну минуту. — Какого чёрта здесь вообще происходит?! Ёсан, ничуть не смутившись такой реакции, обогнул столик и по-хозяйски присел на диванчик рядом с Сынхо. Он мягко, с нескрываемой нежностью поцеловал девушку в обе щёки, переплёл свои пальцы с её и только после этого перевёл взгляд на Джиа. Его губы сразу же растянулись в широкой усмешке. — Ну привет, подруга, — спокойно произнёс Ёсан, словно они расстались только вчера. — Давно не виделись! Отлично выглядишь, кстати. Тебе идёт каре. Сердце Джиа, которое только-только начало успокаиваться после внезапного появления Сонхва, вдруг остановилось, а затем рухнуло куда-то в район желудка. В голове с пугающей ясностью вспыхнула мысль, от которой кровь заледенела в жилах. Сонхва… Ёсан… Они ведь золотое трио, не разлей вода и всё в таком духе! Так Ёсан описывал их когда-то давно. Если эти двое находились здесь, в центре Сеула, живые, здоровые и ведущие нормальный образ жизни, это могло означать только одно: Сан тоже жив. И он может быть где-то рядом. Прямо сейчас. За соседним столиком, на улице, в этой самой кофейне! Внутри всё мгновенно перевернулось. Внутренности скрутило тугим узлом, а к горлу подступила едкая, тошнотворная желчь. Паника, липкая и холодная, накрыла Джиа с головой, перекрывая кислород. Она судорожно вцепилась побелевшими пальцами в край стола, её дыхание стало рваным, а перед глазами замелькали чёрные мушки. Заметив, как Джиа буквально зеленеет на глазах, Ёсан мгновенно растерял всю свою лёгкую надменность и весёлость. Он отпустил руку Сынхо, слегка подался вперёд и мягко, успокаивающе улыбнулся. — Эй, Джи, дыши, — Ёсан привычным жестом провёл пятернёй по своим осветлённым волосам. В его голосе не было ни капли насмешки, только искреннее понимание. — Тебе не стоит волноваться, правда. Его здесь нет. И никогда больше не будет. Джиа тяжело, со свистом втянула воздух через нос, не отрывая от него перепуганного взгляда. — Сана здесь больше нет, — чётко, с расстановкой повторил Ёсан, чтобы до неё точно дошёл смысл его слов. — Он улетел из страны в тот же вечер, когда ты уехала. Мы сами посадили его на частный рейс до Европы, и с тех пор он не возвращался в Корею. У него там новая жизнь, новые документы. Он больше никогда не появится в твоей жизни, обещаю. Слова Ёсана подействовали как отрезвляющий душ. Паника начала медленно отступать, оставляя после себя лишь колотящееся сердце и лёгкую дрожь в коленях. Джиа шумно выдохнула, откидываясь на спинку стула, и прикрыла глаза на пару секунд, пытаясь выровнять сбитое дыхание. Он уехал! Он действительно исчез из её жизни навсегда! — Господи… — пробормотала она, потирая пульсирующие виски. — Вы двое… вы просто ненормальные. Сынхо! Ты выходишь замуж за мафиози?! Сынхо густо покраснела, а Ёсан весело рассмеялся, откидываясь на спинку дивана. — Бывшего мафиози, попрошу заметить! — картинно поднял указательный палец Ёсан. — И вообще-то, мы теперь честные, законопослушные бизнесмены. Юнхо не рассказывал тебе? Джиа отрицательно покачала головой, всё ещё пытаясь переварить происходящее. — После того, как дядя Юнхо прилетел из Токио и взял управление на себя, мы с Сонхва заключили с ним сделку, — начал объяснять Ёсан, и в его голосе появились деловые нотки. — Мы передали ему все контакты, чёрную бухгалтерию Ючона и помогли легализовать остатки бизнеса. Взамен он обеспечил нам чистое криминальное досье и свободу. Мы окончательно вышли из игры, Джи! Сонхва… ну, как ты видела, он восстановился после ранения. Это было долго и чертовски тяжело, но он выкарабкался. А потом мы вместе открыли эту кофейню. Решили начать всё с чистого листа. Джиа посмотрела на дверь, за которой скрылся Сонхва, и горько усмехнулась. — И как успехи с чистым листом? Судя по тому, что ваш бариста только что сбежал с рабочего места со скоростью света, не очень. Ёсан тяжело вздохнул, его улыбка стала немного грустной. — Хён… изменился. Очень сильно, — Ёсан посмотрел ей прямо в глаза. — После того, как он пришёл в себя в реанимации и узнал, что ты ушла… он словно потерял себя. Он больше не берёт в руки оружие, почти не разговаривает с незнакомыми людьми и он до сих пор не может простить себе то, что мы тебя во всё это втянули. Твое появление здесь… он просто не был готов посмотреть тебе в глаза. Джиа опустила взгляд на свой недопитый айс-латте. Внутри снова шевельнулось то самое странное, щемящее чувство, которое она испытывала тогда, стоя у смотрового стекла в реанимации. — А вы с Сынхо? — тихо спросила она, переводя тему. — Как давно вы… снова вместе? Сынхо робко улыбнулась и влюблённо посмотрела на Ёсана, который в свою очередь ответил ей точно таким же очаровательно-влюблённым взглядом. — Мы встретились случайно, около трёх месяцев назад, — призналась девушка. — Он подошёл ко мне в библиотеке. Я сначала хотела его убить, честно! За то, что он бросил меня тогда, за все эти тайны и что они сделали, но… потом он всё рассказал. О том, почему ему пришлось бросить меня, почему Сан слетел с катушек и что на самом деле произошло с Джуён. О том, что он сделал это, чтобы защитить меня. — И она, к моему огромному счастью, оказалась достаточно сумасшедшей, чтобы простить такого идиота, как я, — мягко закончил Ёсан, целуя костяшки её пальцев. — Я не собираюсь упускать её во второй раз, Джи. Я сделал ей предложение на прошлой неделе. И я очень надеюсь, что ты согласишься стать подружкой невесты, несмотря на то, что шафером будет мой нерадивый хён. Джиа посмотрела на их переплетённые руки, на счастливую улыбку Сынхо и на Ёсана, в глазах которого больше не было той пугающей холодной отстранённости. Они прошли через кошмар, но смогли найти дорогу обратно к свету. И сейчас, глядя на них, Джиа почувствовала, что и её собственная история, казавшаяся ей законченной и разрушенной, возможно, только начинала свой истинный путь к исцелению. Они просидели в кофейне ещё около трёх часов. Разговор, поначалу склеенный из неловких пауз и потрясённых вздохов, постепенно вошёл в более спокойное русло. Ёсан и Сынхо старались не давить на неё. Они много шутили, рассказывали о том, как мучительно долго делали ремонт в этом самом помещении, как сами красили стены и выбирали мебель, пытаясь построить своё будущее собственными руками. Ёсан ни разу не упомянул ни Сана, ни прошлое, словно между ними существовал негласный договор — беречь Джиа от любых триггеров. Перед тем как попрощаться, Ёсан мягко улыбнулся и сказал, что они всегда будут рады видеть её здесь, но никогда не станут навязываться, оставляя право выбора исключительно за ней. Когда Джиа вышла из кондиционированного помещения на прогретую солнцем улицу, время близилось к вечеру. Сеул постепенно погружался в сумерки, зажигая первые неоновые вывески и уличные фонари. Воздух стал прохладнее, наполнившись запахами уличной еды, выхлопных газов и цветущих деревьев. Джиа достала из сумочки беспроводные наушники, вставила их в уши и включила свой любимый плейлист, позволяя меланхоличной, ритмичной инди-музыке отрезать её от городского шума. Она решила пойти пешком. Ей жизненно необходимо было проветрить голову и уложить по полочкам всё то, что сегодня обрушилось на неё неожиданным и сбивающим с ног потоком. Семь месяцев. Двести с лишним дней она жила с твёрдой, непоколебимой уверенностью в том, что та страшная глава её жизни закрыта на замок и выброшена на дно океана. Джиа шла по тротуару, глядя себе под ноги, и воспоминания о том, как именно она выкарабкивалась из этого, накрыли её с головой. Это не было похоже на чудесное исцеление по щелчку пальцев, как показывают в кино. Первый месяц после возвращения домой был похож на затяжной, беспросветный кошмар наяву. Джиа не могла спать без включенного ночника. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней вырисовывались мёртвые люди, слышались звуки выстрелов, а в носу намертво оседал фантомный запах хлорки и железа. Она просыпалась посреди ночи в холодном поту, крича от ужаса, и Мирин часами сидела на краю её кровати, гладя по волосам и укачивая, как маленькую девочку. У неё случались панические атаки от резких звуков — хлопнувшая дверь, звук автомобильной сирены или даже громкий смех на улице заставляли её внутренности скручиваться в тугой, болезненный узел, а лёгкие отказывались принимать кислород. Юнхо в то время стал её самой настоящей защитой. Он приезжал почти каждый день, привозил продукты, молча чинил сломанные вещи в доме и часами сидел с ней на веранде, просто держа за руку. И сейчас Джиа отчётливо поняла: он ни разу, ни единым словом не обмолвился о Сонхва или Ёсане, а уж тем более о Сане, который, как последний трус, покинул страну. Он знал. Он абсолютно точно знал, что они остались в Сеуле, что они открыли кофейню и начали легальный бизнес, ведь именно дядя Юнхо помог им выйти из игры! Но брат намеренно отсекал любую информацию о них, возводя вокруг Джиа непробиваемую стену. Он видел, как она ломается от ПТСР, и не хотел, чтобы даже малейшее упоминание этих имён отбрасывало её назад в прошлое. Он защищал её так, как и обещал в ту ночь в машине. На втором месяце Джиа заставила себя пойти к психотерапевту. Будучи студенткой психфака, она прекрасно понимала механизмы своей травмы в теории, но на практике её собственный мозг отказывался ей подчиняться. Сеансы были изматывающими. Она плакала, злилась, кричала, вытаскивая из себя всё то дерьмо, которое в неё влили. Врач помог ей осознать главное: она не виновата. Она не виновата в том, что Сан сломал её. Она не виновата в том, что оказалась втянута в игру психопа. И, что самое страшное, она не должна винить себя за тот Стокгольмский синдром и болезненную привязанность, которая возникла у неё к Сонхва. Постепенно, шаг за шагом, она начала возвращать себе контроль над собственной жизнью. На четвёртый месяц панические атаки стали редкими гостями. На пятый она пошла в салон и отрезала волосы, физически лишаясь того, за что её так часто и грубо хватали. На шестой — начала снова искренне смеяться над шутками Уёна. Она с головой нырнула в учёбу, обложилась учебниками по когнитивной и клинической психологии, находя спасение в сухих, научных терминах, которые объясняли её боль. Ей казалось, что она победила. Она искренне верила, что её сердце покрылось надёжной бронёй, а прошлое осталось лишь тусклым шрамом на её душе. Но сегодня, стоило ей только поднять глаза и увидеть перед собой Пак Сонхва с подносом в руках, как вся эта выстроенная, выстраданная броня дала гигантскую трещину. Оказалось, что можно убедить свой разум в чём угодно, но заставить сердце забыть того, кто истекал кровью, защищая тебя до последнего, — невозможно. Погружённая в свои мысли, Джиа не заметила, как добралась до современного жилого комплекса в центре, где находилась квартира Юнхо. Она зашла в просторный, залитый мягким светом холл, кивнула знакомому консьержу и шагнула в кабину лифта. Она вышла на нужном этаже и пошла по длинному коридору, приближаясь к массивной двери квартиры, как внезапно её шаги замедлились, а затем и вовсе остановились. Она моргнула один раз. Затем второй, не веря собственным глазам: у двери квартиры Юнхо, облокотившись широкой спиной на прохладную стену коридора, стоял Сонхва. Джиа застыла метрах в десяти от него, чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног. В мягком свете потолочных ламп он казался совершенно другим человеком — не тем холодным парнем в идеальном костюме, которого она знала, и даже не тем растерянным баристой из кофейни. На нём была простая, объёмная серая толстовка с капюшоном, свободные тёмные джинсы и обычные белые кроссовки. Но больше всего Джиа поразило его лицо. Точнее то, что от него было видно. Сонхва, всегда маниакально следивший за своей укладкой, за эти месяцы сильно оброс. Его тёмные, густые волосы отросли настолько, что падали ему на глаза и скулы небрежными, непослушными прядями, делая его похожим на какого-то растрёпанного льва с роскошной гривой. Эта небрежность лишала его всей той хищной, опасной ауры, к которой она привыкла, делая его до безумия… домашним и уязвимым? Он не замечал её. Сонхва стоял, засунув руки в карманы толстовки, и опустив голову. Он медленно пинал носком своего белоснежного кроссовка ворсистый край коврика у двери. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Словно он стоял здесь уже очень, очень давно, не решаясь ни позвонить в звонок, ни уйти прочь. Внутри Джиа вдруг всё оборвалось в один миг. Дыхание перехватило так резко, что закололо в лёгких. Вся та терапия, все те умные книжки по психологии, все попытки вычеркнуть его из своих мыслей разлетелись в пыль в ту самую секунду, как она увидела, как нервно дёргаются его плечи под плотной тканью толстовки. Она смотрела на него, и перед глазами вспыхивали фрагменты: как он приносит ей тёплое молоко в запертую комнату; как его ледяные пальцы осторожно касаются её запястья, когда он пытается вывести её из клуба; как он, захлебываясь кровью, падает на мокрый асфальт. ​А самое главное, она помнила те моменты, когда он целовал её. Помнила его обжигающие пальцы на своих щеках, сбитое дыхание и то, с каким отчаянием он прижимал её к себе. В этих поцелуях не было той жестокости, которой была пропитана вся его жизнь — в них была только нежность, которую он больше никому не показывал. В те короткие секунды его непроницаемая маска спадала, оставляя лишь парня, который просто хотел спасти её. Её сердце билось так громко, что, казалось, перекрывало музыку в наушниках. Боже, как же ей хотелось злиться на него! Злиться за то, что он пришёл и нарушил её покой. Злиться на Юнхо за то, что скрыл от неё правду. Но глядя на этого парня, который когда-то держал в страхе других, а сейчас стоял под её дверью, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь нажать на кнопку звонка, она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, пронзительной нежности. Джиа медленно, дрожащими пальцами потянулась к ушам и вытащила наушники. Музыка стихла, уступая место ровному гулу вентиляции и тихому шороху подошвы кроссовка о половик. Сонхва, услышав тихий стук её шагов, замер. Нога застыла в воздухе. Он медленно поднял голову. Из-за отросшей густой челки, падавшей ему на глаза, его взгляд казался еще более глубоким и до боли пронзительным. Он выпрямился, вытаскивая руки из карманов, и его грудная клетка судорожно вздымалась, выдавая то колоссальное напряжение, которое он сейчас испытывал. Они стояли друг напротив друга, разделённые лишь парой метров длинного коридора, и ни один из них не решался сделать первый шаг. Джиа смотрела на него, и внутри неё боролись два совершенно разных человека. Одна часть её души, всё ещё израненная и помнящая его тепло, отчаянно хотела броситься к нему, обнять и убедиться, что он действительно дышит, что его сердце бьётся, что он больше не истекает кровью на холодном асфальте. Но вторая часть — та, которую она с таким трудом собирала по кускам на сеансах психотерапии, та, что научилась спать без света и перестала вздрагивать от каждого шороха, — кричала об опасности. Этот парень всё ещё был частью мира, который её сломал. Джиа судорожно вдохнула воздух, пахнущий озоном и едва уловимым ароматом его парфюма, и силой воли заставила себя закрыть эту дверь в прошлое. Она буквально натянула на лицо маску ледяного равнодушия, пряча за ней всю ту пронзительную нежность, которая только что рвалась наружу. Джиа выпрямилась, вздёрнула подбородок, а во взгляде появился жестокий, колючий холод. Она сделала несколько уверенных шагов вперёд, остановившись в метре от него. — Что тебе нужно? — её голос прозвучал ровно и сухо, словно она обращалась к совершенно постороннему человеку, который ошибся дверью. Сонхва заметно растерялся. Он явно не ожидал такого сухого приёма. Его плечи дрогнули, а во взгляде на секунду мелькнула искренняя, ничем не прикрытая боль, от которой у Джиа предательски защемило сердце. Но он быстро взял себя в руки. Сонхва прочистил пересохшее горло, стараясь придать своему голосу хоть каплю уверенности. — Джи… нам нужно поговорить. Девушка лишь раздражённо хмыкнула, скрестив руки на груди. Эта поза была её инстинктивной защитой и невидимым барьером между ними. — Нам не о чём разговаривать, Сонхва, — чеканя каждое слово, произнесла она. — То, что было в прошлом, осталось в прошлом. Теперь я живу другой жизнью. Уходи. Тебе лучше уйти прямо сейчас, пока Юнхо не вернулся. Она развернулась, собираясь обойти его и подойти к двери, но в этот момент воздух в коридоре словно наэлектризовался. Неуверенность Сонхва мгновенно испарилась. Его лицо ожесточилось, челюсти плотно сжались, а в потемневших глазах снова вспыхнул тот самый устрашающе-упёртый, маниакальный блеск, который Джиа помнила по сей день. В долю секунды перед ней снова оказался тот самый пугающий, хладнокровный парень, который не терпел отказов. Тот самый Сонхва, который однажды без малейших колебаний связал её шнуром от торшера, когда она пыталась сопротивляться. Память услужливо подкинула ту страшную сцену: как он, в своих искаженных попытках сделать «как лучше», чуть не задушил её, безжалостно перекрывая кислород, чтобы просто вырубить, засунуть в машину и отвезти в какой-то сырой, изолированный бункер. Сонхва резко шагнул наперерез и его широкая ладонь крепким, стальным капканом сомкнулась на её локте, не давая пройти. Джиа боязливо и громко сглотнула. Её тело среагировало быстрее, чем мозг: она испуганно дёрнулась всем телом, вжимая голову в плечи, и из её горла вырвался задушенный писк, полный животного ужаса. Глаза широко распахнулись, глядя на его руку, сжимающую её локоть. Эта реакция стала для Сонхва отрезвляющей пощёчиной, после чего он словно очнулся от транса. Осознание того, что именно он сейчас делает и как сильно он её напугал, отразилось на его лице глубочайшим потрясением. — Боже… прости, — хрипло, едва слышно пробормотал он. Сонхва мгновенно разжал пальцы и, быстро спотыкаясь, сделал два шага назад, вжимаясь спиной в противоположную стену коридора. Он поднял руки на уровень груди, показывая пустые ладони, и в его взгляде читалось такое отчаянное чувство вины, что Джиа стало тяжело дышать. Она облегчённо выдохнула, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе горла, и потянулась дрожащими пальцами к электронному замку на двери. — Ёсан и Юнхо убьют меня, — очень чётко произнёс Сонхва ей в спину, заставив её руку замереть в сантиметре от панели. — Они буквально прикончат меня, если узнают, что я пришёл сюда и рассказал тебе правду. Правду о том, что на самом деле произошло после того, как ты уехала в ту ночь. Джиа закрыла глаза и глубоко, прерывисто вдохнула, чувствуя, как лёгкие обжигает холодный воздух. Из её горла вырвался тихий, отчаянный звук, похожий на скулёж раненого животного. Боже, как же она не хотела снова возвращаться в это дерьмо! Она только-только выбралась, только-только начала нормально жить! Но слова Сонхва уже въелись в её мозг ядовитым крючком. Значит, Ёсан всё-таки солгал ей сегодня в кофейне? Значит, Юнхо, её брат, который обещал её защищать, тоже что-то скрывал? Джиа постояла так несколько секунд, борясь со своими внутренними демонами, а затем резко приложила ключ-карту к замку. Дверь тихо пискнула и открылась. Девушка не стала оборачиваться, лишь молча, коротким и резким жестом руки пригласила его внутрь. Сонхва тихо выдохнул и шагнул за порог, аккуратно закрывая за собой дверь. Небольшая квартира Юнхо была полной противоположностью тому огромному, холодному и мрачному особняку, в котором они жили раньше. Здесь всё было светлым, минималистичным и невероятно уютным. Стены тёплого бежевого оттенка, большой светлый диван в гостиной, панорамные окна, из которых открывался вид на ночной Сеул, и обилие живых растений, за которыми Джиа тщательно ухаживала, и которые почему-то вечно раздражали Юнхо. В воздухе пахло свежестью, цитрусовым диффузором и домом. Это было её безопасное убежище, и сейчас присутствие в нём Сонхва ощущалось как инородное, тревожное вторжение, но в то же время… как нечто правильное. Джиа, не говоря ни слова и даже не предложив ему снять кроссовки, прошла в небольшую кухонную зону, отделённую от гостиной барной стойкой. Её руки всё ещё мелко дрожали, когда она набрала воду в электрический чайник и нажала на кнопку. После достала из навесного шкафчика две кружки, банку с кофе и принялась отмерять ложки. Всё это время она всем телом чувствовала, как Сонхва буравит её спину своим пронзительным, невероятно внимательным взглядом. Он не двигался с места, остановившись у края гостиной, и просто молча наблюдал за каждым её движением, словно пытался запомнить её образ. Тишина была неловкой, но никто не стремился нарушить её первым, а закипевший чайник спас Джиа от необходимости нарушать это молчание первой. Джиа залила кофе кипятком, взяла обе кружки и, обогнув стойку, поставила их на небольшой журнальный столик перед диваном. Она села на самый край кресла, подтянув колени к груди в закрытой позе, и кивком указала ему на диван напротив. Сонхва медленно подошёл и опустился на край мягкой обивки, не сводя с неё глаз. — Тебе очень идёт эта причёска, — вдруг негромко, с какой-то нежностью произнёс он, нарушая тишину. — Правда. Ты выглядишь… очаровательно. Это простое, банальное замечание стало последней каплей. Искусственно выстроенная броня ледяного равнодушия, которую Джиа так старательно на себя натягивала, пошла мелкими трещинами и осыпалась к её ногам: она не выдержала. — Как ты пришёл в себя? — её голос дрогнул, сорвавшись на болезненный шёпот. Глаза мгновенно наполнились слезами. — Как проходило твоё восстановление? Расскажи мне, Сонхва, пожалуйста. Он опустил взгляд на дымящуюся кружку с кофе, словно собираясь с мыслями. Его длинные пальцы, изрезанные старыми мелкими шрамами, нервно сцепились в замок. — Я пробыл в коме три недели, — начал он, и его голос звучал глухо, возвращаясь к тем страшным дням. — Врачи не давали никаких гарантий. Пуля прошла в миллиметрах от жизненно важных артерий, я потерял слишком много крови на той парковке. Когда я впервые открыл глаза, то не мог дышать сам. В горле была трубка аппарата ИВЛ, а боль была такой, что я несколько раз снова терял сознание просто от болевого шока. Джиа слушала его, и её сердце сжималось от невыносимой боли. Она пальцами вцепилась в свои колени, представляя эту страшную картинку. Это она была виновата! Если бы она не поехала в тот клуб, если бы она послушала Юнхо, Сонхва никогда бы не лежал на той больничной койке, борясь за свою жизнь… Уродливое чувство вины, с которым она так долго боролась на терапии, снова волной поднялось внутри, но она силой заставила себя слушать дальше. — Но я был не один, — продолжил Сонхва, усмехаясь. — Ёсан спал в кресле прямо в моей палате, сутками не выходя из клиники. Он ругался с медсёстрами и следил за каждой капельницей. Хонджун и Чонхо дежурили по очереди в коридоре, отгоняя от палаты полицию и людей Идена, пока дядя Юнхо улаживал дела. Даже Минги… — Сонхва слабо усмехнулся. — Минги приходил каждый вечер. Он просто садился в углу на пол, молчал и смотрел в окно, но его присутствие странным образом успокаивало. Именно они заставляли меня бороться. Когда меня отключили от аппаратов, началась физиотерапия, потому что мои мышцы атрофировались. Мне приходилось заново учиться ходить, превозмогая боль. Хонджун буквально таскал меня на себе по коридорам отделения, пока я сам не смог сделать первые шаги. По щеке Джиа скатилась одинокая, горячая слеза. Ей было так больно слушать о его мучениях, но в то же время внутри неё расцветало огромное чувство облегчения. Он не был брошен. Эти парни, несмотря на всю ту грязь, в которых они варились, оказались настоящей семьёй. Они вытащили его с того света. — Я так рада, что они были рядом с тобой, — искренне, сквозь слёзы прошептала Джиа, вытирая влажную щеку рукавом кофты. Сонхва поднял на неё тяжёлый, потемневший взгляд, и вся мягкость, появившаяся во время рассказа о друзьях, мгновенно испарилась. Лицо парня стало каменным, а челюсти снова плотно сжались. — Сан тоже был там, — тут же отрезал Сонхва. Джиа вздрогнула, словно от удара током. — Что? — севшим голосом переспросила она, отказываясь верить в услышанное. — Но… Ёсан сказал… Ёсан сказал сегодня, что вы посадили его на самолет в ту же ночь! Он сказал, что Сан в Европе! — Ёсан солгал тебе, чтобы… Я даже не знаю зачем, если честно, — Сонхва подался вперёд, упираясь локтями в колени, и посмотрел на неё взглядом, от которого у Джиа всё внутри замлело. — Сан никуда не улетал, Джи. Он не мог улететь, потому что в ту ночь, когда Юнхо увёз тебя, а меня забрали в реанимацию, Сан окончательно сошёл с ума. Джиа замерла, боясь даже дышать. Её широко распахнутые глаза неотрывно смотрели на губы Сонхва, из которых лилась страшная реальность, разрушающая её спокойный мир, которые выстраивала вокруг себя последние семь месяцев. — Это была не просто истерика или злость, — продолжил Сонхва, и его голос понизился до шёпота. — Его психика просто раскололась на куски. Он постоянно, каждую секунду превращался в того самого неуправляемого, слетевшего с катушек психопата, которого ты видела в его худшие моменты, только теперь это было перманентно. Он крушил всё на своем пути. Однажды он разнёс половину загородного дома голыми руками. Он кричал твоё имя, он кричал имя Джуён, путая реальность с галлюцинациями. Джиа закрыла рот ладонью, из её глаз непрерывным потоком хлынули слёзы. Картинки безумного, сломленного Сана, мечущегося в агонии, вспыхивали перед её глазами яркими, пугающими моментами. Словно кто-то упорно перелистывал слайды в её голове. — Ребятам приходилось сдерживать его физически, — Сонхва сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Хонджун, Чонхо и Минги даже дрались с ним. Дрались насмерть, чтобы он не покалечил себя или кого-то из них. Они кололи ему лошадиные дозы транквилизаторов, которые доставал Ёсан, просто чтобы заставить его уснуть на пару часов. Это был настоящий ад для всех них, пока я прохлаждался в больнице, и не мог быть рядом со своим лучшим другом. — Почему вы… почему вы не отправили его в клинику?! — сквозь рыдания выкрикнула Джиа, не в силах больше сдерживать эмоции. — Ему нужна была профессиональная помощь! — Они пытались! — так же рявкнул в ответ Сонхва, повышая голос. — Юнхо через свои связи нашел закрытую, частную психиатрическую клинику. Они пытались отвезти его туда на лечение. Но Сан… он словно превратился в зверя. Он вырвался, избил санитаров, чуть не переломал рёбра Чонхо и сбежал. Он не хотел лечиться, понимаешь? Он хотел наказать себя. Сонхва замолчал на несколько долгих секунд, переводя тяжёлое дыхание. Вся его поза выражала крайнюю степень истощения — морального и физического. Он смотрел в одну точку на полу, и по его скуле вдруг медленно скользнула блестящая дорожка, которую он даже не попытался смахнуть. — В какой-то момент к нему вернулось прояснение, — голос Сонхва стал таким тихим, что Джиа пришлось податься вперёд, чтобы расслышать его. — Он просто сел на пол среди обломков и начал плакать. Он осознал всё, что натворил. Он осознал, что из-за своей больной жажды мести он убил Джуён, разрушил жизни всех вокруг, отправил меня на больничную койку и сломал тебя. Он понял, что стал именно тем самым монстром, которых сам так ненавидел. Джиа перестала дышать. Комната вокруг неё начала вращаться, а звуки стали глухими, словно она находилась под толщей водой. — Сан не выдержал того, что сам сотворил, — Сонхва поднял на неё абсолютно пустые, мёртвые глаза, в которых плескалась бездна горя. — Он не смог жить с осознанием того, что он чудовище, поэтому достал пистолет из сейфа, пока ребята спали на первом этаже… и застрелился. Последняя фраза буквально разнесла в щепки пространство квартиры, словно разорвавшийся артиллерийский снаряд, оставив после себя лишь оглушающий звон в ушах и выжженную пустоту. Джиа перестала дышать. Её лёгкие просто отказались принимать кислород, а сердце, до этого бившееся о рёбра раненой птицей, замерло, пропуская один, два, три мучительных удара. Время остановилось, сгустилось до состояния вязкой смолы. Воздух стал невыносимо тяжёлым, пропитанным невыразимым горем, которое теперь затопило всё пространство вокруг них. Перед её широко распахнутыми, остекленевшими глазами больше не было уютных бежевых стен квартиры Юнхо. В её сознании вспыхивали лишь обрывки прошлого: Сан, улыбающийся своей фирменной, хищной улыбкой с ямочками на щеках; Сан, с маниакальным блеском в глазах загоняющий её в угол; Сан, сломанный, уничтоженный собственной виной, прижимающий холодное дуло пистолета к своему виску в пустом, разрушенном доме. Он мёртв… Чхве Сан, человек, который стал её персональным ночным кошмаром, который разрушил её жизнь до самого основания и который так отчаянно, больной любовью тянулся к её сестре, сам вынес себе приговор. Джиа медленно, словно сквозь густую толщу воды, перевела взгляд на Сонхва. И то, что она увидела, окончательно добило её. Тот стальной, пугающе-невозмутимый фасад, который Пак Сонхва носил всю свою сознательную жизнь, треснул. Сначала это была лишь крошечная паутинка, но с каждой секундой трещины расползались всё шире, обнажая то, что скрывалось за ними долгие годы. Его широкие плечи мелко, судорожно затряслись. Сонхва опустил голову, пряча лицо в ладонях, и из его груди вырвался звук — страшный, надломленный, задушенный хрип, в котором было столько нечеловеческой боли, что у Джиа на секунду потемнело в глазах. Он плакал. Тот самый Пак Сонхва, который когда-то хладнокровно перезаряжал оружие, стоя над чужими телами, который ни одним мускулом не дрогнул, когда ему самому зашивали раны без анестезии, сейчас рассыпался на куски прямо на её глазах. Слёзы текли сквозь его дрожащие пальцы, разбиваясь мокрыми каплями о джинсы, а грудная клетка судорожно вздымалась от рыданий, которые он больше не мог сдерживать. В этот момент в голове Джиа отключились все рациональные механизмы защиты. Все выученные на сеансах психотерапии правила, все инстинкты самосохранения, вопившие об опасности, просто испарились. Осталось только сердце — израненное, покрытое шрамами, но всё ещё бьющееся и способное чувствовать чужую боль острее своей собственной. Она даже не задумалась ни на долю секунды. Джиа резко соскользнула с кресла на пол. Её колени глухо стукнулись о паркет, но она не почувствовала боли. Она преодолела разделяющее их расстояние за одно мгновение, оказавшись прямо перед сидящим на диване парнем. Джиа решительно подалась вперёд, обхватила его дрожащие, напряжённые плечи руками и изо всех сил, крепко-крепко прижала его к своей груди. Это прикосновение послужило тем самым триггером, который окончательно снёс последние остатки его самоконтроля. Сонхва шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы, и его руки, до этого закрывавшие лицо, отчаянно вцепились в ткань лёгкой кофточки на спине. Он уткнулся лбом в её плечо, пряча лицо в изгибе женской шеи, и зарыдал в голос. Это были не просто слёзы — это была истерика человека, который держал эту ядовитую, сжигающую внутренности боль внутри себя долгие месяца. Он содрогался всем телом, каждый его всхлип отдавался дрожью в её собственном теле. Сонхва вжимался в неё так, словно Джиа была его единственным якорем в этом бушующем, чёрном океане скорби, словно боялся, что если отпустит её хоть на миллиметр, то просто захлебнётся и пойдёт ко дну следом за своим лучшим другом. Джиа зажмурилась, чувствуя, как ткань её одежды мгновенно пропитывается его слезами. Она обняла его ещё крепче, переплетая руки на его спине, и начала медленно, ритмично поглаживать по лопаткам. Её вторая рука зарылась в ту самую густую, отросшую копну его тёмных волос. Пальцы мягко перебирали непослушные пряди на затылке, гладили его так бережно и осторожно, как гладят маленького, насмерть перепуганного ребёнка. Она смотрела в пространство над его плечом, и в её собственной груди разливалась щемящая нежность, смешанная с глубоким шоком. Боже мой, думала она, чувствуя его надрывное, прерывистое дыхание на своей груди. Впервые! Впервые в жизни она видит его таким расклеившимся, таким беззащитным и обнажённым в своих эмоциях. Тот старый Пак Сонхва, которого она видела в доме Сана, был идеальной, безупречной машиной. Он практически не позволял себе показывать даже малейшую тень чувств: ни страха, ни радости, ни усталости. А слёзы? Слёзы для него были чем-то из разряда невозможного, слабостью, которую он выжигал в себе калёным железом. Он был щитом для всех остальных, стеной, за которой прятался Сан, скалой, на которую опирался Ёсан. Но кто был щитом для самого Сонхва? Кто позволял ему быть слабым? — Тише… тише, я здесь, — зашептала Джиа, и её собственный голос сорвался, задрожал от подступивших слёз. Она прижалась щекой к его макушке, продолжая убаюкивающе гладить его по волосам. — Дыши, Сонхва, просто дыши. Выпусти это всё. Он мотнул головой, ещё сильнее зарываясь лицом в её плечо, и его пальцы до побеления костяшек сжали её кофту. — Я не спас его… — глухо, сквозь рыдания, прохрипел Сонхва. Каждое слово давалось ему с невыносимым трудом, словно он выплёвывал битое стекло. — Я лежал в этой грёбаной больнице, пока он сходил с ума! Я должен был быть там, Джи! Я должен был остановить его! Я обещал, что всегда буду приглядывать за ним… Я обещал… А вместо этого я позволил ему пустить пулю себе в голову совершенно одному в том доме! Это моя вина! — Нет! — резко перебила его Джиа. Она чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы взять его заплаканное лицо в свои ладони. Она заставила его поднять голову. Большие пальцы ласково, но уверенно стирали влагу с его горячих щёк. Она посмотрела прямо в покрасневшие, полные отчаяния глаза. — Послушай меня внимательно, Пак Сонхва, — её голос звучал твёрдо, несмотря на слёзы скатывающиеся по её собственному лицу. — Ты. Не. Виноват. Слышишь меня? Ни ты, ни Ёсан, ни остальные ребята. Вы не виноваты в том, какой выбор сделал Сан. Ты лежал в коме, потому что принял на себя пулю! Ты почти отдал свою жизнь, чтобы спасти мою! Как ты мог остановить его, будучи на грани смерти?! Сонхва судорожно выдохнул, его губы дрожали, и он попытался отвести взгляд, не выдерживая, но Джиа не позволила. Она лишь крепче сжала его щёки, заставляя смотреть только на неё. — Перестань винить себя, прошу, — уже мягче продолжила она. — Сан сам выбрал этот путь. Он сломался под тяжестью собственных решений и ошибок. Ты сделал всё, что мог, и даже больше, потому что всегда был рядом с ним. Сонхва прикрыл глаза, и новые слёзы покатились по его щекам, обжигая ладони Джиа. Он тяжело, прерывисто вздохнул, и обмяк, словно из него разом выкачали все силы. — Мне так больно, Джи, — прошептал он. — Он был… он был моим братом и просто частью меня. А я даже не смог сказать ему прощай… — Я знаю, — Джиа снова притянула его к себе, позволяя ему положить голову ей на плечо. — И это нормально — горевать по своему лучшему другу, Сонхва. Не нужно прятать эту боль за равнодушием. Не нужно строить из себя железного человека. Она снова начала медленно перебирать его отросшие волосы на затылке, чувствуя, как под её пальцами пульсирует его горячая кожа. — Каким бы он ни был в конце… — Джиа сглотнула тяжёлый ком, заставляя себя произнести эти слова вслух. Это было тяжело признавать, но это было необходимо им обоим. — Каким бы монстром он ни казался в последний год, он не всегда был таким. Я видела старые фотографии в альбомах Сынхо и слушала всё, что она рассказывала. Сан был весёлым, он умел любить, он смеялся так, что у него появлялись ямочки на щеках… Он заботился о вас всех. Болезнь, месть, смерть Джуён — всё это разрушило его разум и превратило в чудовище. Но ты плачешь не по монстру, а по тому парню, с которым вы когда-то давно сидели на крыше и мечтали о будущем. И это нормально, что тебе сейчас так невыносимо больно. Ты потерял кусок своего сердца. Эти слова подействовали на Сонхва как сильное успокоительное. Признание того, что его горе имеет право на существование, что Сан не был для неё абсолютным злом, прорвало последний нарыв в его душе. Рыдания начали медленно, очень медленно затихать. Дрожь, бившая его тело, сменилась мелким мандражем от истощения. Он больше ничего не говорил. Джиа тоже замолчала, понимая, что сейчас любые слова будут лишними. Она просто была рядом. Была его опорой, его тихой гаванью, в которой он наконец-то мог спрятаться от своего чувства вины. В какой-то момент Сонхва тяжело, глубоко вздохнул, и его тело окончательно расслабилось. Он медленно сполз с дивана на пушистый ковёр, на котором сидела Джиа, и, словно совершенно обессилев, положил голову прямо ей на колени. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и смотрел куда-то в пустоту перед собой покрасневшими глазами. Джиа не отстранилась. Она лишь поудобнее устроилась на полу, прислонившись спиной к основанию дивана, и её руки продолжили свои ласковые, монотонные движения. Она зарылась тонкими пальцами в его роскошную, густую гриву тёмных волос, мягко массируя кожу головы, поглаживая затылок, пропуская длинные пряди сквозь пальцы. В квартире повисла тяжёлая, но уже не удушающая тишина. Слышалось лишь ровное гудение холодильника на кухне и их синхронное, глубокое дыхание. Она смотрела на его профиль, освещаемый лишь мягким светом торшера, и думала о том, насколько причудливо и жестоко порой переплетаются судьбы людей. Они должны были ненавидеть друг друга. Она должна была сбежать от него с криками, едва увидев в дверях кофейни. Но вместо этого она сидела на полу своей квартиры, убаюкивая на коленях человека, который когда-то держал её в страхе. И самое странное — ей было не страшно. Впервые за семь месяцев она чувствовала кристально чистый покой. Они просидели так не меньше получаса. Сонхва дышал ровно, его веки потяжелели, и Джиа на секунду показалось, что он уснул, сморенный эмоциональным истощением. Она перевела взгляд на окно, за которым ночной Сеул сиял тысячами огней. Внутри неё зрело решение. Страшное, тяжёлое, но абсолютно необходимое. Она не могла перевернуть эту страницу, не поставив финальную точку. Она не могла просто сделать вид, что Сана никогда не существовало. Ей нужно было отпустить его. Ради себя. И ради парня, который сейчас мирно дышал на её коленях. Джиа медленно остановила руку, поглаживающую его волосы. Она провела пальцами по его щеке, заставляя Сонхва открыть глаза. Он посмотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде читался немой вопрос. Джиа сглотнула, собираясь с силами, и нарушила затянувшееся молчание. Её голос звучал тихо, но предельно уверенно. — Сонхва… — она мягко коснулась его лба. — Пожалуйста, отвези меня к нему. Сонхва замер. Он не мигая смотрел в её глаза, пытаясь понять, правильно ли он расслышал. — Отвези меня на его могилу, — повторила Джиа, и её голос вдруг приобрёл силу. — Я знаю, что он похоронен где-то в колумбарии. Мне нужно… мне нужно с ним попрощаться. И тебе тоже нужно это сделать. Вместе со мной. Сонхва на мгновенно замер. Его глаза, ещё секунду назад затуманенные слезами, резко сфокусировались на её лице. Вся та уязвимость, которую он только что позволил себе проявить, начала стремительно исчезать, уступая место его привычному, защитному инстинкту. — Нет, — отрезал он, и его голос прозвучал неожиданно резко, даже грубо. Сонхва покачал головой, и в его взгляде вспыхнуло упрямство. — Ни за что, Джиа. Я не повезу тебя туда. Девушка нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает ответное упрямство. Она убрала руки с его плеч и чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. — Мне это нужно, — твёрдо произнесла она, не отступая ни на миллиметр. — Я должна увидеть это своими глазами. Я должна попрощаться с ним, чтобы окончательно перевернуть эту страницу! — Ты не понимаешь, о чём просишь! — Сонхва рывком поднялся с пола, возвышаясь над ней. Он нервно провёл обеими руками по своим отросшим волосам, откидывая их назад, и принялся мерить шагами небольшое пространство между диваном и телевизором. — Ты только-только начала приходить в себя! Я вижу это, Юнхо тоже видит! Ты больше не вздрагиваешь от каждого шороха, ты живёшь нормальной жизнью! Поездка на его могилу… это отбросит тебя назад! Это снова раскопает ту травму, которую ты так старательно лечила! Я не позволю тебе снова шагнуть в этот кошмар! — Ты не имеешь права решать за меня, как мне лечить мою травму! — Джиа тоже вскочила на ноги, её голос сорвался на возмущённый крик. Эмоции, сдерживаемые весь этот вечер, наконец-то вырвались наружу. — Вы все думаете, что знаете, как для меня лучше! Юнхо скрывал от меня, что вы живы и находитесь в Сеуле! Ёсан врал мне в лицо, что Сан улетел в Европу! А теперь ты пытаешься запретить мне увидеть его могилу, потому что думаешь, что это меня сломает?! Сонхва резко остановился, тяжело дыша. Его грудная клетка вздымалась, а в глазах плескалась отчаянная потребность защитить её. — Я делаю это, потому что не хочу видеть, как ты снова рассыпаешься на куски! — выкрикнул он в ответ, и в его голосе прозвучала неприкрытая мука, что Джиа на секунду опешила. — Я видел, что он с тобой сделал! Я видел твои глаза, твои слёзы, твой страх! Я не повезу тебя к человеку, который стал причиной твоей искалеченной жизни! — Он не только мой кошмар, Сонхва! — надрывно, со слезами на глазах ответила она, делая шаг навстречу парню. — Он часть моей жизни, которую я не могу просто стереть ластиком! Если я не увижу его, если я не постою перед ним… я всегда буду подсознательно ждать, что он появится из-за угла! Ты понимаешь это?! Мне нужна эта точка, иначе я никогда не буду свободна. Она смотрела на него снизу вверх, глубоко дыша. По её щекам катились слёзы, но во взгляде горела такая неистовая, непреклонная решимость, что Сонхва понял — он проиграл этот спор. Он смотрел на неё, на эту невероятно сильную, сломленную, но не побеждённую девушку, и чувствовал, как его собственная броня окончательно осыпается прахом. Он прерывисто выдохнул, опуская голову. — Это частный колумбарий на окраине, — сдаваясь, произнёс Сонхва, избегая её взгляда. — Дядя Юнхо выкупил там VIP-сектор, поэтому у нас есть электронные пропуска. Мы можем поехать туда прямо сейчас, если ты… если ты действительно уверена. — Я уверена, — твёрдо ответила Джиа, вытирая слёзы. Дорога заняла около сорока минут. Ночной Сеул проносился за окнами чёрного внедорожника Сонхва смазанными неоновыми пятнами. В салоне играла тихая, меланхоличная музыка по радио, но она не могла заполнить то звенящее, тяжёлое напряжение, которое повисло между ними. Джиа сидела на пассажирском сиденье, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Она смотрела на мелькающие фонари, но её мысли были далеко отсюда. Она всё ещё переваривала тот факт, что Сан мёртв. Что человек, который сломал ей жизнь, больше не существует в этом мире. Она медленно повернула голову и посмотрела на профиль Сонхва. В тусклом свете приборной панели он казался сосредоточенным и мрачным. Его руки уверенно сжимали руль, но побелевшие костяшки выдавали его внутреннее состояние. Вопрос, который крутился у неё на языке с того самого момента, как они вышли из квартиры, больше не мог оставаться невысказанным. — Сонхва… — тихо позвала Джиа, нарушая густую тишину салона. Он не отвёл взгляда от дороги, но его челюсть слегка напряглась. — Да? — Почему ты всё-таки решил рассказать мне правду? — Джиа внимательно вглядывалась в его лицо, пытаясь прочитать эмоции. — Ты ведь сам сказал, что Ёсан и Юнхо убьют тебя за это. Что заставило тебя прийти сегодня к моей двери и рассказать правду? Сонхва долго молчал. Машина плавно свернула на более тёмную, пригородную трассу. Джиа уже начала думать, что он проигнорирует её вопрос или отделается какой-нибудь дежурной фразой о том, что она имела право знать. Но Пак Сонхва, который за этот вечер успел обнажить перед ней свою душу, больше не собирался прятаться за масками. — Потому что я больше не мог притворяться, — начал он, его голос стал ниже. — Я увидел тебя сегодня в кофейне, и… сбежал, потому что испугался. Испугался того, насколько сильно всё внутри меня перевернулось от одного только взгляда на тебя. Он на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Я должен быть с тобой честен. В самом начале, когда я только пришёл в себя в реанимации и Ёсан сказал мне, что ты ушла… я злился. Я так чертовски злился на тебя. Я лежал там, подключённый к трубкам, не в силах даже пошевелиться, и думал: как она могла просто уйти? Как могла вычеркнуть нас, вычеркнуть меня, после всего, через что мы прошли? Это было эгоистично, я знаю. Но мне было больно. Сонхва крепче сжал руль, и его голос стал мягче, наполнившись какой-то горькой нежностью. — Но потом, когда прошли месяцы, когда я начал заново учиться ходить и когда мы начали строить эту новую, нормальную жизнь… я понял. Я понял, что твой уход был самым верным, самым смелым решением, которое ты могла принять. Ты спасла себя и вырвалась из этого болота. И я начал искренне радоваться за тебя. Я радовался, что ты где-то там, живая, свободная, что ты учишься жить снова и улыбаешься. Джиа затаила дыхание, слушая его исповедь. Её сердце снова начало отбивать сумасшедший ритм. Она и правда училась жить снова. Но и Сонхва, этот чёртов Пак Сонхва, тоже учился жить по новой одновременно с ней, разделяя физическую сторону одной медали, пока у неё была моральная. — Но проблема в том, — Сонхва наконец-то повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза, из-за чего у Джиа перехватило дыхание. — Что со временем я понял… одной радости за твою свободу мне недостаточно. Я ловил себя на том, что постоянно думаю о тебе. Что я хочу знать, как прошёл твой день. Хочу видеть, как ты улыбаешься. Хочу просто сидеть рядом с тобой. Хочу… обнимать тебя, Джи. Он снова перевёл взгляд на дорогу, сглотнув тяжёлый ком в горле. — Долгое время я убеждал себя, что это просто чувство вины. Что я просто проецирую на тебя то, что не смог дать Джуён, но это ложь. — Сонхва покачал головой. — То, что я чувствовал к Джуён, было долгом. Желанием защитить хрупкий цветок, который Сан так отчаянно пытался вырастить в грязи. Это была вина за то, что мы не смогли её спасти. Но то, что я чувствую к тебе… это совершенно другое. Ты не Джуён. Ты не хрупкий цветок. Ты боец. И то, как ты смотрела мне в глаза, то, как ты заставляла меня чувствовать себя живым… это не имеет никакого отношения к прошлому. Машина начала плавно сбавлять скорость, подъезжая к высоким кованым воротам элитного мемориального парка. Сонхва остановил внедорожник у обочины, заглушил двигатель, но не спешил открывать дверь. В салоне повисла оглушительная тишина, прерываемая лишь их дыханием. Сонхва повернулся к ней всем корпусом. Его тёмные глаза смотрели на неё с такой обезоруживающей откровенностью, что Джиа почувствовала, как её щёки обжигает внезапный румянец. — Правда в том, Джиа, почему я пришёл сегодня к твоей двери и рассказал тебе всё… — он сделал паузу, словно собираясь перед прыжком в пропасть. — Я просто искал любой, даже самый безумный повод, чтобы снова заговорить с тобой. Просто чтобы увидеть тебя. Потому что… кажется, я люблю тебя… Джиа замерла. Её глаза расширились от шока, а губы приоткрылись, но она не могла произнести ни звука. Сердце остановилось, а затем забилось так сильно, что отдавало в висках. Она не ожидала этого. Только не сегодня, только не после всех тех страшных откровений, которые обрушились на неё за последние часы. Сонхва, увидев её панику, мягко, но решительно поднял руку и накрыл её дрожащие пальцы своей тёплой ладонью. — Эй, — успокаивающе произнёс он, слегка сжимая её руку. — Тебе не нужно ничего отвечать. Я клянусь тебе, Джиа, я ничего от тебя не требую. Я не жду, что ты бросишься мне на шею или ответишь взаимностью. Я знаю, сколько боли я тебе причинил, и знаю, что у меня нет никакого права на взаимность. Я просто… я просто больше не мог носить это в себе. Я счастлив уже от того, что смог сказать тебе правду. И про Сана, и о себе. Он отпустил её руку, отвернулся и потянулся к ручке двери. — Пойдём. Оставшиеся минуты они шли в молчании. Мемориальный парк был пуст. Аллеи, освещённые мягким, приглушённым светом фонарей, выглядели умиротворяюще и печально. Сонхва приложил электронный пропуск к считывателю на массивных стеклянных дверях закрытого VIP-павильона. Двери бесшумно разъехались в стороны, пропуская их в прохладное, отделанное светлым мрамором помещение. Здесь пахло свежими лилиями и благовониями. Вдоль стен тянулись ряды аккуратных стеклянных ниш, а их шаги эхом отдавались от высоких потолков. Джиа чувствовала, как с каждым метром её ноги становятся всё тяжелее, словно наливаются свинцом. Страх, который она пыталась загнать вглубь себя, снова поднимался к вверх. Сонхва остановился у одной из секций в самом конце зала. Он молча указал рукой на нишу, расположенную на уровне глаз. Джиа сделала последний, невыносимо тяжёлый шаг и подняла взгляд. Она думала, что готова. Думала, что выплакала все слёзы и выстроила достаточную броню, чтобы просто посмотреть на его имя и уйти. Но то, что она увидела за толстым, идеально чистым стеклом, просто раздавило её и уничтожило на месте. В центре небольшой ниши стояла урна из тёмного, полированного камня. А рядом с ней стояла фотография. На Джиа смотрел Сан. Но это был не тот безумный, искажённый злобой и маниакальной одержимостью монстр, которого она боялась до дрожи во всём теле. На фото был запечатлён молодой, невероятно красивый парень. Его глаза щурились в искренней, заразительной улыбке, превращаясь в очаровательные полумесяцы, а на щеках играли те самые глубокие, мальчишеские ямочки, о которых она столько слышала. Это был снимок из той, другой жизни, до того, как тьма поглотила его душу. Он выглядел таким живым, таким настоящим и таким счастливым… Джиа зажала рот ладонью, и из её груди вырвался первый всхлип. Но это было ещё не всё. Слева от урны Сана стояла точно такая же, но поменьше, с фотографией маленькой, улыбающейся девочки с косичками — его младшей сестры. А справа… справа стояла урна с именем Чон Джуён. На фотографии её сестра лучезарно улыбалась, глядя прямо в камеру, такая же красивая и живая, какой Джиа помнила её с фотографий в альбомах Сынхо. — Мы решили оставить его здесь, — тихо прозвучал голос Сонхва над её ухом. Он подошёл ближе, вставая рядом с ней. — Рядом с двумя девочками, которых он по-настоящему когда-либо любил. И ради которых сжёг бы этот мир дотла. У Джиа началась истерика. Настоящая, неконтролируемая истерика, которая смела все её психологические барьеры. Осознание всей чудовищности, всей несправедливости и трагичности этой истории обрушилось на неё бетонной плитой. Она смотрела на улыбающегося Сана, на свою убитую сестру, на ни в чём не повинную девочку, и её сердце просто разрывалось от боли. — Трус… — её голос сорвался на отчаянный, болезненный крик, эхом разлетевшийся по пустому мраморному залу. Джиа ударила сжатыми кулаками по пуленепробиваемому стеклу ниши. — Какой же ты трус, Чхве Сан! Она била по стеклу, не чувствуя боли в костяшках, и слёзы текли по её лицу сплошным водопадом. — Бессовестный, эгоистичный трус! — кричала она, задыхаясь от собственных рыданий. — Ты разрушил всё! Ты сломал жизнь мне, ты убил мою сестру, ты заставил своих друзей страдать! И вместо того, чтобы жить с этим, вместо того, чтобы искупать свою вину, ты просто сбежал! Ты просто пустил себе пулю в лоб, оставив нас всех расхлёбывать последствия! Ненавижу! Как же я тебя ненавижу! Но сквозь этот крик ненависти прорывалась невыносимая, щемящая тоска по тому парню с ямочками на щеках, которым он мог бы быть. По той жизни, которую они все могли бы прожить, если бы не этот проклятый круг мести. Сонхва даже не пытался её остановить. Он стоял позади неё, и по его лицу тоже текли безмолвные, горькие слёзы. Он плакал вместе с ней, оплакивая своего лучшего друга, брата, свою юность и ту боль, которую они причинили этой девушке. Силы окончательно покинули Джиа, из-за чего её колени подогнулись, и она, словно тряпичная кукла, медленно осела на холодный мраморный пол прямо перед стеклянной нишей, продолжая горько, безутешно рыдать, закрыв лицо руками. Сонхва мгновенно оказался рядом. Он опустился на корточки, ни на секунду не задумываясь, и крепко, отчаянно прижал её к себе. Он обхватил её дрожащее тело обеими руками, укрывая в своих объятиях, создавая для неё безопасный кокон. Джиа инстинктивно вцепилась в его толстовку, утыкаясь лицом в мощную грудь, и её рыдания стали глухими, но от этого не менее болезненными. — Сонхва… — захлёбываясь слезами, проскулила она, сжимая ткань его кофты. — Пожалуйста… умоляю тебя… больше никуда не уходи. Не бросай меня. Сонхва крепко зажмурился, чувствуя, как его собственное сердце разрывается от любви и боли к этой невероятной девушке. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая их запах, и ещё крепче прижал к своей груди, словно клянясь защищать её до последнего вздоха. — Я никуда больше не уйду, — горячо, как самую страшную клятву, прошептал он прямо ей в шею, и его тёплое дыхание обожгло её кожу. — Я здесь и всегда буду. Я больше никогда тебя не оставлю, Чон Джиа. Обещаю.