Ватсон,
Дорогой В
Доктор Ватсон,
Я пишу Это письмо
Джон,
Со дня похорон прошло две недели.
Четырнадцать дней назад мы с твоим братом Генри встретились на военном кладбище близ Бирмингема. Я решил, что ему стоит знать правду. К моему удивлению, он поддержал план. Но сперва пришлось уклониться от хука справа. К счастью, у Генри Ватсона совершенно не поставлен удар. Да и шок, что он испытал, узнав о причине нашей встречи, явно выбил из колеи.
Итак, дне недели назад на военном кладбище близ Бирмингема, участок 34би – это практически в самом конце: повернуть с главной аллеи направо сразу за мемориал воинам Майвандского сражения, а после - третий поворот налево возле раскидистой ивы – появилась могила офицера Джона Х. Ватсона.
Памятник более, чем скромный, но и на похоронах не было военного оркестра. Только твой покорный слуга, Генри и священник. Мистер Ватсон и Святой отец были освобождены мною от обязанности лицезреть тело в гробу, но я уверил их, что переодел тебя в парадный мундир и причесал.
Что и правда сделал. На сколько было возможно в твоем посмертном облике… Благо, священник был скуп на вопросы равно, как я был щедр на пожертвования.
Все награды и регалии, а также офицерский кортик я передал Генри в качестве наследства. Он молча забрал сверток из рук и в одиночестве удалился.
Согласно легенде, дорогой Ватсон, ты отбыл обратно в Афганистан, продолжать деятельность военного врача и выступать дипломатом в военном конфликте. Я уже подготовил подтверждающие документы. Стараниями Генри, намекнувшего кому надо о твоей причастности к безопасности Короны, никто из родственников и близких знакомых не решится искать связи, опасаясь военной разведки.
Таким образом, честь Джона Ватсона в глазах общественности как джентльмена и как доктора спасена.
Единственным человеком, кто отказывается принимать текущую версию событий, выступает милая Мэри. Твоя невеста обивает порог Беккер стрит с утра до ночи. Я покидаю дом исключительно через окно и боюсь, как бы это не вошло в привычку. Хотя с каждым днем все заметнее, как ее настрой вывести «мошенника Холмса» на чистую воду угасает. Думаю, письмо, составленное на основе вырезок из рукописных записей и переписок, что так кстати нашлись в твоем столе, уже достигло адресата.
С ней все будет в порядке. Она быстро свыкнется, уверяю. Задетое самолюбие у женщин лечится быстрее, чем скорбь. Молодая девушка с чудным нравом, как у Мэри Морстен, еще встретит достойную партию. Если только можно быть достойнее…
На Бейкер-стрит все идет своим чередом: миссис Хадсон вспоминает о «соседе мистера Холмса» крайне редко, в основном вечером после бренди, что она принимает вместо снотворного. Полагаю, для хозяйки эта тема так же болезненна. Или она боится задеть чувства своего эксцентричного квартиранта, играющего заунывные мотивы на скрипке много чаще, чем раньше.
По делу о Потрошителе нет никаких подвижек. Каждую ночь я дежурю в Уайтчепел и высматриваю хотя бы намек на его присутствие. Но Бист Вилах словно растворился в трущобах. Или ушел охотиться в другое место. Однако после нашей встречи не было ни одной схожей жертвы. Как ты и говорил, это существо крайне разумно. Не будет лезть на рожон, зная, что его ищут.
Сегодняшняя ночь вновь прошла впустую. Я вымотан и разбит. И, хоть мои ночные вылазки остаются секретом для миссис Хадсон, будет не лучшей идеей заснуть прямо за столом.
Это письмо… вроде терапии. Мне подсказали этот метод, и я решился его испытать. Быть может, я буду писать снова. Я тоскую, мой дорогой Ватсон. Тоскую и не могу принять реальность. Мой
близкий единственный друг, я обязательно доберусь до истины.
Искренне твой, Холмс.
***
Дорогой Джон,
В жизни своей не вел дневников. И уж тем более никогда не писал писем в никуда. Сам факт существования твердой копии мыслей и откровений создает колоссальную угрозу, как для частной жизни, так и для моей, не побоюсь этого слова, рискованной деятельности. Ты – человек военный, должен согласиться.
Разумеется, я хочу объяснить, зачем этой ночью я вновь сижу в твоем кабинете за твоей машинкой и набираю негнущимися пальцами текст, рискуя разбудить несчастную миссис Хадсон шумом, который издает этот допотопный агрегат. Но в свое оправдание подчеркну – письмо набрано в шифре, что мы установили для рабочих переписок. А, значит,
прочесть его сможем содержание его умрет вместе со мной.
Дорогой Ватсон, спешу тебе сообщить, что дней этак с десять назад твой неугомонный сосед решил развеяться в одном из пабов Пэлл-Мэлла, спустив при этом солидную часть своих сбережений.
На следующее утро я обнаружил себя избитым на крыльце собора святого Петра.
Не буду вдаваться в смутные детали вечера, могу лишь отметить, что тощий кошелек, часы и фамильный перстень остались при своем владельце. Из этого можно сделать вывод, что избивали меня представители привилегированного сословия; быть может, я спьяну оскорбил кого-то из джентльменов, проводивших свой вечер за классической игрой в карты и бокалом портвейна.
Пока я приходил в себя, сидя на ступенях собора, один из прихожан любезно предложил провести несчастного пьянчугу к исповедальне, где можно снять с себя бремя грехов, которых только за минувший вечер он натворил не меньше, чем с дюжину. Сама идея разговора с духовником только усилила тошноту, но возможность скрыться от утреннего солнца и толпы работяг, спешащих на службу, пересилила мой скептицизм. Радости не было предела, когда выяснилось, что священник не сможет сегодня провести исповедь из-за собственной хвори, а потому новый знакомый оставил меня на одной из скамеек в часовне, где я мог спокойно перевести дух.
Но я не просидел в одиночестве и пяти минут. Стоило только сердобольному прихожанину скрыться, как рядом – не смотря на множество пустующих скамеек подле алтаря – опустилась пожилая леди.
Не припомню, рассказывал ли я, как в детстве, ввиду большой занятости, дражайшая матушка пренебрегала своими прямыми обязанностями, и укладывать спать четырехлетнего меня, как правило, было работой Майкрофта. Старший брат, впрочем, не был сильно заинтересован в выборе подходящей для ребенка литературы, а потому на сон грядущий читал мне то же, что и себе. Так я ознакомился с преданиями о ведьмах Беневенто и швейцарских оборотнях, а после страдал бессонницей, опасаясь каждого шороха в нашем ветхом особняке. Представь теперь мой трепет, когда, повернувшись к бестактной прихожанке, я увидел перед собой образ из детского ночного кошмара. Седые торчащие во все стороны волосы выбивались из-под черной шляпки, изъеденная молью старая шаль прикрывала скромное платье из плотного хлопка с засаленными рукавами. На поясе у старухи висело множество пузырьков с жидкостями неизвестной природы, мешочков и пучков шалфея. Изюминкой в облике городской сумасшедшей был стеклянный перламутровый шарик на подобии того, с которыми играют дети. Однако у женщины он выполнял функцию глазного протеза. Но что меня удивило меня больше всего, так это отсутствие омерзительного амбре, которое имеют свойство источать типичные представители церковных попрошаек. Хотя, быть может, от меня пахло еще хуже, раз обычно чувствительный нюх подвёл.
Уже ожидая мольбы о подати, я было потянулся к кошельку, но старая леди вдруг проворчала, глядя перед собой:
- Ужасно выглядите, мистер Холмс.
Представляю, каким хохотом ты бы разразился, услышь, как попрошайка делает замечание по поводу внешнего вида твоему соседу. Она чем-то напомнила мне миссис Хадсон, когда поджала свои бледные старые губы и скептически осмотрела меня своим единственным глазом, который уже затронула катаракта. Я даже невольно одернул пальто и стряхнул пыль с плеч, а после учтиво извинился перед подозрительно осведомленной леди. Она это проигнорировала.
- Говорят, что если помолиться об упокоении, то мертвые отпускают. Ну не вздор ли? - на этом старуха громко втянула содержимое своего носа и звонко сплюнула на пол. Я, все еще пребывая в шоке, лишь протянул ей платок, от которого она, увы, не отказалась.
- Кому как не вам знать, что беспокойных мертвецов не загнать в могилу простой молитвой, - на этом она вытерла губы моим платком и спрятала его в рукаве. - Они боятся серебра, мистер Холмс. Ну а про голову вы, должно быть, уже в курсе.
На этих словах я задрожал. С той проклятой ночи я не смел вспоминать свой поступок. Не позволял памяти освежать воспоминания. Мое дыхание стало прерывистым. Как бы мне не было стыдно, но, дорогой Ватсон, я потерял контроль в ту минуту и выдал себя перед незнакомой старухой с потрохами.
- Ну-ну, мой мальчик. Не стоит себя корить. То уже был не Доктор. И кто знает, сколько еще душ он погубил бы, не прими Вы то сильное решение.
Никуда не годится рассказывать джентльмену о таком, но, Бог мой, Ватсон, я чувствовал, как кровь отлила от лица, а глаза увлажнились. Старуха словно читала мои воспоминания. Я молчал. И слушал. Терпеливо слушал, про себя отмечая, что речь ее была слишком чистой и грамотной для простой нищенки.
- Дикий зверь опасен. Он идет на поводу у инстинктов. А зверь, в инстинктах которого служить разумному хозяину опаснее втройне. Обсудите это с доктором Ватсоном. Думаю, Вас это приведет в чувства.
Я неловко попытался сказать ей хоть слово, но мой язык словно одеревенел.
- Кто я такая? Вы ведь уже дали ответ самому себе, - старуха едва заметно мне улыбнулась и поднялась со скамьи.
Действие ее заклятия онемения начинало меня отпускать. Но я задал самый что ни на есть детский, но волновавший меня, вопрос.
- Тогда… как вы прошли…в церковь?
- Не стройте из себя дурака, мистер Холмс. Его здесь никогда и не было. Приятного дня. И благодарю Вас за платок.
С этими словами ведьма оставила мой платок на скамье и удалилась в сторону выхода. Я же отмер только через пару минут. Словно находясь под действием чар, я не мог нормально шевелиться. Быть может, старуха оказалась гипнотизером. Или же ее одежда была обработана веществом, незаметный запах которого постепенно парализовал моё и так ослабевшее от похмелья тело.
В платке, который я нехотя поднял, она оставила темно-синий камень. Мне сложно рассчитать степень его ценности по огранке. Так же я не нашел ни в одном из геологических справочников к какой породе он может относиться. Должно быть, редкая разновидность корунда. Откуда в кармане у побирушки оказался драгоценный камень размером с орех, объяснить разумно не удается.
Я еще несколько раз приходил к утренней службе. Моей знакомой там не было. Сказать по правде, я и не ожидал вновь встретиться с загадочной леди. Но и признавать ее принадлежность к потустороннему не хотелось бы. Однако пережитое подтолкнуло меня к неожиданному поступку. Впервые со школьных лет я молился. Вопреки замечаниям старой ведьмы, я молился за упокой души твоей, друг, а также несчастной прохожей, что в тот злополучный день столкнулась с новой ипостасью доктора Ватсона.
Подвергать все сомнению – часть моей работы. На этот раз сомнению подверглось мое тотальное безбожие. Жизнь движется, изменяется, а я меняюсь вместе с ней. И кто его знает, мы с тобой еще сыграем партию в шахматы и выкурим по трубке райского табака, но уже по ту – другую и непонятную современной науке – сторону.
Все же не рассчитываю на скорую встречу,
Искренне твой, Холмс.
***
Дорогой Джон,
Прекрасный день, наконец, наступил и на Бейкер-стрит. За последние двое суток я не спал и часу, однако проделанная работа должна существенно обезопасить наше расследование.
Ночной рейд по Уайтчепелу прошел весьма успешно. Предвосхищая твой вопрос, скажу сразу – гнездо Бист Вилаха пока не было обнаружено. Но мне удалось столкнуться с одним из обращенных. Бедолага – по виду юноша-подмастерье – обратился прямо на моих глазах. А вот мастера многозначительного укуса на шее несчастного я, судя по всему, спугнул. Что примечательно, мальчишка, вернее то, во что он превратился, долго тянул с нападением. Словно что-то в моем облике его сильно пугало. Быть может, дело в нежном возрасте, а может в том, что теперь меня всюду сопровождает серебряный эсток, замаскированный умелым оружейником под трость.
Дорогой Ватсон, если небеса все же существуют, молю не рассказывать моей дражайшей матушке, что все столовое серебро Холмсов, перешедшее в наследство самому непутевому из сыновей, было переплавлено в два узких, но необычайно острых клинка.
Оглушив тварь всего одним ударом эфеса по голове, я сумел достать немного его крови, которая, к стати, приобрела изумрудный оттенок. Так же мною была прихвачена уже отсеченная голова монстра – так сказать для научных целей.
Скажу откровенно, исследование крови обращенного дало совсем немного. Да и материал свернулся намного быстрее, чем кровь обычного человека. Она стала похоже на слизь, стоило только заполнить пробирку. А вот с головой дела пошли куда лучше. Мне удалось извлечь достаточно слюны, чтобы испытать ее действие на лабораторной мыши. Конечно, она сразу же обратилась и, не без моей помощи, отправилась к праотцам. Но вот, уменьшив дозу яда, с другим грызуном я отмечаю, что уже на протяжении пары часов в поведении мышонка нет изменений. А, значит, яд в столь малом количестве не поразил его крошечное тельце, то есть организм борется с отравой.
У нас будет антидот!
Остатков слюны хватит, чтобы узнать выработался ли у малыша иммунитет к яду. И кровь его послужит во спасение всех несачтных лондонцев.
Друг мой, единственное, что омрачает триумф – это невозможность твоего личного присутствия. Я как никогда нуждаюсь в поддержке. Да и твой бесценный опыт работы в пустыне, кишащей ядовитыми тварями, нам бы сильно пригодился.
Знай я раньше о том, что есть шанс на спасение, смог бы избежать столь отчаянного шага? Смог бы вернуть тебе человеческий облик и разум и не изводить себя чувством собственной ничтожности?
С антидотом я положу конец череде безжалостных убийств.
Но смогу ли я заслужить твое прощение? А главное, смогу ли когда-нибудь простить себя?
Искренне твой, Холмс.
***
Дорогой Джон,
Пишу, чтобы вновь обрадовать. Мой антидот успешно прошел испытание на живом человеке. Хотя для подопытной обстоятельства теста вряд ли можно назвать удачными, я крайне рад, что оказался в нужное время и в нужном месте. Но обо всем по порядку.
Впервые за эти долгие месяцы я смог выйти на след Бист Вилаха. Представь мое удивление, когда я обнаружил, как одноногий горбун из трущоб, которого мы с тобой не раз встречали во время расследования, оказался оборотнем. Словно наёмник, что ждёт заказа, он шатался по трущобам под ликом старого калеки. Но, получив какой-то сигнал, что мне не удалось уловить, Бист Вилах принял истинную форму.
Сам процесс его превращения я смог пронаблюдать, затаившись на одной из крыш близ главной площади Уайтчепел. Мерзавец только зашел в подворотню, в темноте которой в миг обратился в знакомое мне существо и бросился бежать на четвереньках в неизвестном направлении. Я отследил его путь вплоть до Кливленд-стрит, где он пробрался в окно одного из домов терпимости.
Как бы я хотел надеяться, что монстр отправился на свидание. Но, прыгнув вслед за ним в открытое окно, я, к ужасу, обнаружил, как зубы монстра впиваются в шею одной из работниц заведения. Завидев меня с обнаженным мечом в руке, монстр предпочел покинуть комнату и, больно отпихнув меня в сторону вышел на улицу тем же путем, что и пришел. Похоже, страх перед серебром для него оказался сильнее, чем осуществление задуманного. Что касается девушки, то, когда я пришел в себя, она уже ускользнула в общий коридор и скрылась за одной из многочисленных дверей борделя.
Ах, Ватсон, давно ли ты был в доме терпимости? Эти запахи дорогой выпивки, духов и разврата. Никто из посетителей, ослепленный блаженством, даже не заметил, как окровавленная девица убегает по коридору от мужчины с мечом.
Комната, куда она сбежала, похоже служила рабочим кабинет управленца заведения. К своему несчастью, девушка оказалась не одна. Отсутствие освещения, и вскрытый сейф, из которого свисали купюры и золотые украшения, сданные в залог, дали мне четко понять, что женщина, за которой спряталась моя беглянка, здесь такой же гость, как и я. И ей помешали.
Но воровка, в которой непонятно почему взыграла женская солидарность, довела меня до бешенства, угрожая лучшему сыщику Лондона оружием, спрятав при этом смертельно опасное существо за своей спиной. Образец антидота я по рассеяности оставил на Бейкер-стрит. И, когда дверь за проклятым Робином Гудом в платье, закрылась, мне с досадой пришлось признать, что драгоценное время безвозвратно упущено, и испытания будут вновь отложены на неопределенный срок.
Я быстро нашел обращенную. В своем новом обличии, она уже успела разорвать шею сослуживице. А после напала на свою бестолковую спасительницу, миссия по спасению которой уже легла на мои плечи.
Я думал собрать еще яда для исследований, но тут мой взгляд зацепила та женщина. А точнее ее шея. Рана на ней, что я не сразу заметил, красноречиво говорила о начале обращения. И у меня оставались считанные минуты, чтобы доставить ее уже бессознательное тело на Беккер стрит.
Мисс Ирэн Адлер – безродная девушка, выросшая в трущобах Лондона, но уже заработавшая солидный авторитет в кругу воров, мошенников, а также полисменов. Помню, как ты читал заметку о ее подвигах в Таймс, восхищаясь отвагой молодого дарования и портретом жгучей красавицы, которую газетный художник составил по показаниям очевидцев.
Представляю, как любитель сплетен и бульварных романов доктор Ватсон изумился бы новости, что в постели отставного сыщика Шерлока Холмса сегодня ночевала одна из известнейших воровок столицы. Но давай оставаться джентльменами. Я лишь ввел мисс инъекцию своего препарата. К моменту, как оказаться в моей спальне, она вся побледнела и начала биться в припадке. Мне ничего не оставалось, кроме как ослабить её корсет - насколько позволяли приличия - и уложить ее в постель, чтобы в судорогах гостья не разбила голову, а самому устроится подле в кресле, держа меч наготове.
Эффект наступил поразительно скоро. Антидот быстро разнесся по венам, и приступ прекратился по истечению семи минут и тридцати одной секунды после инъекции. Кожа женщины вернулась к естественному цвету и потеплела уже на двадцать первой минуте эксперимента. Тут я смог обработать ее рану, кровь из которой имела привычный глазу рубиновый цвет, и, не видя более необходимости находится подле, покинул комнату.
С момента введения препарата прошло три часа. В комнате, где спит пациент, тихо. Лишь равномерное сопение доносится из вороха перин.
Пациент жив, а значит препарат сработал, как я и запланировал. Теперь, когда кризис миновал, мое недовольство поведением этой женщины в борделе не дает спокойно воспринимать совершенный ею, в качестве лабораторной мыши, подвиг. Из-за приступа альтруизма, проявленного мисс Адлер, я чуть было не упустил возможность увидеть результаты многомесячной кропотливой работы. И бедная куртизанка, чья смерть теперь грузом будет лежать на моей душе... Зачем же, именем королевы, она встала на пути?!
Мой дорогой Ватсон, ты всегда выступал на стороне дам, доказывая в наших дискуссиях, что по интеллекту они ничуть не уступают мужчинам. Но я вновь убеждаюсь, что ни одна из них не достойна доверия, так как в критической ситуации не способна проявить и толики верности здравому смыслу. Ни одна. Даже самая расчетливая из них.
Светает. Мне следует немного отдохнуть. А после я навещу нашу гостью и справлюсь о ее состоянии. Не смотря на ряд сложностей, признаю, что эта ночь была одной из самых продуктивных за минувший год. Жалею, что не могу разделить радость с другом.
Искренне твой, Холмс.