Глава 3: Ритуал

      — Оставь всё и выйди.       Холодный приказной тон расколол тишину пополам. Юки едва заметно дрогнула, но не посмела перечить. Склонив голову ниже, чтобы остаться незамеченной, она поставила собранное в комнате Сакуры на подставку у двери. Пучок волос выбился из-под чепца и упал на лицо, но горничная даже не пошевелилась, чтобы его убрать. Она знала — любые задержки и колебания лишь добавят к раздражению госпожи. Шаги Юки были бесшумны, и вот она уже исчезла за тяжёлой деревянной дверью, окованной чёрным железом.       — Бесполезная, — бросила ей в спину мачеха, хотя Юки уже не могла этого услышать.       Кагами осталась одна. Комната снова погрузилась в глухую, давящую тишину. Но на этот раз в ней чувствовалось что-то живое, присутствие того, что наблюдало, выжидало, скрываясь в тени. Будто сама комната следила за каждым её движением.       Женщина дёрнула плечами, сбрасывая липкое ощущение чужого взгляда. Она заперла дверь и подошла к подставке, где стоял медный таз. Вода в нём мутно-розовая, пахла железом. Здесь же лежали и осколки разбитого зеркала: блестящие края были заляпаны кровью и затуманены отпечатками, словно ритуал уже начался, теперь ожидая своего завершения. Взгляд карих глаз зацепился за части куклы. Ехидная усмешка искривила губы вдовы.       — Поторопис-с-сь, — по стенам пробежал шипящий шепоток.       Кагами поднесла руку к лбу, отгоняя наваждение. Всё должно быть выверено и совершено без ошибок. Она знала цену промедления или малейшего просчёта — не раз видела, как прежние глупцы платили за свою оплошность. На секунду женщина всё же замедлилась, глядя в мутную воду. Казалось, что её поверхность дрожит, как зеркало на грани трещины, отражая что-то большее, чем просто комнату. В глубине воды кто-то смотрел на неё в ответ.       Смотрел янтарными злыми глазами.       Вода вздрогнула, как будто от тихого смеха, который Кагами не могла слышать, но ощущала всем телом — он напоминал невидимые холодные руки, скользящие по коже. Женщина заставила себя отвести взгляд. От сердца к горлу поднимался липкий страх с примесью отвращения, к которому невозможно было привыкнуть.       Подхватив коробку с тазом, Кагами направилась к дальнему концу комнаты. Там, в тени, подступавшей почти к самому потолку, стоял большой монолитный камень, гладкий, как алтарь. На его поверхности мерцали свечи, их огонь дрожал, будто предчувствуя то, что вот-вот должно произойти.       — Скоро, совсем скоро, — прошептала Кагами, обращаясь то ли к себе, то ли к тёмной силе, что таилась за гранью мира.       Уголки её губ изогнулись в слабой, мимолётной улыбке. Затем она рывком распустила чёрную ленту на своих запястьях и принялась развязывать шёлковый платок, которым обвила амулет на поясе. Всё должно быть готово. Время не ждёт.       Вдова выдохнула — медленно, сдержанно, — и склонилась над тазом. Аккуратно омыла реликвию в остывшей кровавой воде, нашёптывая слова, которым её научили. Повторяла-повторяла-повторяла их, пока за спиной шевелились тени, подступая ближе и теперь возвышаясь над ней.       Кагами чувствовала затылком чужое мерзкое дыхание, знала, что Он стоит к ней близко-близко, заставляя мурашки сбежать вниз по спине. Вдова сбилась лишь раз — когда мокрый язык мазнул по её щеке, однако даже так она не обернулась к зловещему существу, пришедшему на зов. Она знала, что скоро ему надоест забавляться.       Надо просто потерпеть.       Так оно и случилось. Тень перегнулась через её плечо, длинные влажные волосы свисали так близко, что Кагами почувствовала характерный серный запах, и вдруг в таз закапала чёрная кровь. Это тень надрезала свою ладонь длинным острым когтем. Когда вода в тазе стала совершенно чёрной, тень вернулась к ней за спину, а женщина вытащила из воды амулет.       — Ты оказалась умнее многих, — с явным недовольством прошипел мужской голос.       Слова облепили Кагами холодом, подобно ледяному туману в зимнюю ночь. Она промолчала, понимая, что каждое неверное слово может её сгубить. Вместо этого медленно и сосредоточенно раскрыла амулет. Тусклый янтарь в центре камня вспыхнул болезненным светом, словно жаждал этой крови. С безупречной точностью она соскребла засохшие пятна с зеркальной поверхности, не позволяя себе лишнего движения. Каждый кусочек крови имел значение, каждая капля была важна для сделки.       Её дыхание участилось, но женщина продолжала работать, как заклинатель змей, дрожа и не давая страху одержать верх. Паника разливалась по телу, цепляясь за рёбра и душа в горле, но отступить означало умереть. Она знала это слишком хорошо.       Кагами обязана закончить ритуал, если хочет жить.       — Почему ты выбрала эту реликвию? — тень не унималась, хотела ответов или просто взбесить её.       — Амулет принадлежал матери Сакуры, — стараясь подавить дрожь в голосе, ответила женщина и аккуратно закрыла крышку.       — Так ты заставишь её надеть? — вновь зашипела тень.       — Нет, — ответ вышел резче, чем планировался. — Она сама заберёт амулет и ни за что с ним не расстанется.       Мужчина, скрытый тьмой, хмыкнул.       — Ты действительно готова на всё ради себя.       — Как и любой другой человек, — Кагами вздёрнула подбородок, понимая, что дальше игнорировать его не получится.       — Не каждый пойдёт на сделку с дьяволом, — тон прозвучал ниже, в нём скрывалась ощутимая опасность. — Двойную сделку, — с удовлетворением поправил себя демон.       — Орочимару… — севшим голосом выдавила из себя женщина.       Он наконец явил себя. Сначала показалось, что это лишь иллюзия — игра теней от свечей. Но потом из густой тени выступила бледная, неестественно гладкая фигура. Запах серы щекотал ноздри и вызывал лёгкую дурноту. Орочимару скользнул вперёд, как огромная змея, его движения были вкрадчивыми, словно он примерялся к ней.       Кожа демона казалась неживой, словно её вылепили из воска и забыли добавить тёплых тонов. Под бледной поверхностью угадывалась мелкая, змееподобная чешуя, которая мерцала в тусклом свете, словно покрытая маслом. Его лицо едва ли выглядело по-человечески, с каким-то трудноуловимым изъяном, как будто всё это — лишь маска, и за ней скрывается нечто гораздо страшнее.       Жёлтые глаза с узкими вертикальными зрачками впивались в Кагами, и она почувствовала себя мышью, попавшей в ловушку. Язык Орочимару выскользнул изо рта, раздвоенный и скользкий, как у змеи, пробуя воздух, будто мог ощутить её страх. Когда он улыбнулся, тонкие губы обнажили длинные клыки, острые и белые, как иглы.       — У тебя мало времени, Кагами, — предупредил демон, а голос его был низким и холодным, как шипение гадюки.       Каждое слово обвивалось вокруг вдовы, затрудняя дыхание. Длинные пальцы с когтями скользнули вдоль края амулета у Кагами в руках, и этот лёгкий жест был пугающе интимным, как прикосновение хищника, играющего с добычей.       — Сакура… будет твоей, обещаю!.. — женщина сглотнула, в горле пересохло, как в сгоревшем чайнике с накипью.       — Сакура… — Орочимару растянул её имя как горячую смолу и хищно облизнулся. — Хочу снова увидеть её.       Кагами не успела ответить. Тень в комнате мгновенно развеялась. Орочимару исчез тотчас, оставив после себя лишь удушающий серный шлейф и противное покалывание в том самом месте, где коснулся её. Кагами судорожно вздохнула и обессиленно осела на пол, прислонившись спиной к холодному алтарю. Ладонь крепко сжимала амулет — он теперь свершит судьбу. Её жизнь вновь была на волоске. Но скоро… совсем скоро она вернёт себе право жить.       Жить вместо Сакуры.

* * *

      Сакура ворочалась без сна. Голод уже стал невыносимым, и девушка, сжав покрывало в кулаках, боролась с собой. Наконец, сдавшись, она решилась выйти из комнаты. Её босые ступни мягко ступили на холодный пол. Коридор, обычно тихий и безобидный, в эту ночь дышал чем-то чуждым. Влажная темнота лениво оседала на стенах, и каждый её шаг, казалось, отзывался эхом во внезапно возникшей пустоте.       Сакура убедила себя идти дальше, но с каждым новым шагом что-то в пространстве менялось. Пол казался скользким, будто по нему прокатилась слизь. Звуки становились приглушёнными, а лёгкий ночной ветерок, проникавший в дом, обретал тонкое шипение.       Вдруг на стенах мелькнули тени — они вытягивались и изгибались, словно живые существа. В тусклом лунном свете Сакура заметила плавные очертания, похожие на змеиную чешую, которые появлялись и исчезали прямо у неё на глазах. Она остановилась и прислушалась. Сердце билось так громко, что казалось, его звук был единственным в этом вязком пространстве. Он перебивал даже тиканье часов, доносившееся будто из другого мира. Но вот… откуда-то сверху, с потолка, донёсся…       Шелест.       Он напоминал медленное, тягучее движение чего-то длинного и скользкого, словно огромная анаконда ползла прямо над ней, оставляя липкий след в воздухе. Сакура испуганно вскинула голову — там, разумеется, ничего не было. Только темнота. До абсурда живая и голодная.       Харуно сделала осторожный шаг назад и ощутила, как устилающий пол ковёр будто присасывается к её ногам, затягивая вниз. Коридор вокруг сомкнулся теснее. Воздух стал горячим и влажным, словно её заключили внутрь застоявшегося аквариума с прилипшими к стенкам водорослями. И тогда Сакура почувствовала это.       Чей-то взгляд.       Недобрый, холодный, извращённый, как у змеи перед броском.       Он был повсюду, расползался по её коже липкими волнами страха. Казалось, будто кто-то следит за каждым её движением, изучая исподтишка, упиваясь каждой секундой девичьей тревоги. Внезапно на краю зрения мелькнул слабый отблеск янтаря. Глаза — всего на миг, словно тень хищника в глубине травы. Однако этого хватило, чтобы дыхание Сакуры сбилось. Она отшатнулась и прислонилась к стене, пытаясь понять, где он. Его невозможно было увидеть, но Харуно знала: он здесь. В тишине, в стенах, в каждой дрожащей тени. Он наслаждался её страхом, как паук, смакуя затягивающуюся агонию пойманной мухи.       — Беги, если осмелишься, — прошелестел голос в самой глубине её разума, оставив за собой ледяной след.       Сакура оцепенела. Вскинула руку к вискам, словно пыталась избавиться от этого звука, но он остался. Слабое эхо смеха — глухое и липкое, — разлилось по коридору. И тогда она поняла: это не смех человека. В этом звучании было нечто иное, непостижимое и потустороннее.       Сакуре не нужно было повторять дважды. Она резко развернулась и бросилась обратно в комнату. В тот же миг тени за её спиной дрогнули, словно скользнули назад, в глубины тьмы. И когда дверь с грохотом захлопнулась, в коридоре снова воцарилась мёртвая тишина. Только где-то далеко, на краю восприятия, всё ещё звучало еле слышное шипение, убаюкивающее, будто обещание, что ночь будет долгой.       Сакура с ногами забралась в кровать. Впервые она испытывала такой дикий первобытный страх. Он не был ни на что похож, сдавливал горло и не давал ни вскрикнуть, ни задышать полной грудью. Хотелось накрыться с головой под одеялом. Ещё лучше — зажечь свечи и помолиться. Однако у девушки даже не получалось совладать телом. Дрожь пробирала до самых костей, пробуждая в ней животные инстинкты.       Сакуру пронзила внезапная мысль.       В мире хищников ей была бы уготована роль жертвы.       Той ночью она так и не заснула. Каждый шорох в темноте отзывался глухо в её голове, словно тихие удары молота по наковальне страха. Ей мерещилось, что в дверь кто-то ломится — сильный, бесформенный, как сама тьма. Просто Сакура ещё не знала, что тени никогда не стучат. Они не торопятся, а медленно сочатся в щели, растекаются, как вино по трещинам камня. Они всегда ползут на цыпочках — и захлопывают капкан лишь тогда, когда уже нет дороги назад.       А ещё Сакура не знала, что наблюдает теперь за ней не только тень.       Голые ветви за окном качнулись под весом чёрной птицы. Ворон возник будто из тумана, расправив крылья и расползаясь в ночи, как пятно на пергаменте. Его перья блестели мраком под холодным лунным светом, а глаза сияли багровым огнём за тёмной пеленой — не тёплым, а хищным пламенем, что жрёт всё на своём пути.       Ворон положил глаз на Сакуру.