Глава 2: Юки

      Столовая тонула в полумраке, освещённая лишь несколькими свечами на массивном столе из чёрного дерева. На стенах висели старые портреты предков, покрытые налётом времени, — их глаза словно следили за каждым движением гостей за столом. В детстве эти картины казались Сакуре живыми — она могла часами рассказывать о своих занятиях далёким родственникам, которые никогда не отвечали взаимностью. Тогда малышку всё устраивало — главное, у неё были слушатели.       Между рамами стояли большие часы с боем. Они тикали неумолимо медленно, подчёркивая тяжесть каждой минуты, проведённой Сакурой в особняке. Время ужина едва началось, а всё уже было готово. Слуги двигались по комнате бесшумными тенями, словно не касаясь пола. Двое наполнили чаши отцовским вином, а старая горбящаяся женщина с опущенной головой принесла на подносе фарфоровые тарелки с тушёным мясом, овощами и горячим бульоном. Их лица были лишены эмоций, движения выверены и отточены до автоматизма. Было в этом что-то тревожащее — как будто слуги боялись даже дышать громко.       И ни одного из них Сакура не узнавала.       Кагами, облачённая в элегантное платье чёрного и золотого цветов, сидела во главе стола, её осанка была безупречна, а выражение лица — пугающе спокойным. Она разделывала кусок мяса медленными, резковатыми движениями ножа. Каждый кусочек аккуратно отправлялся в рот, но даже еда не отвлекала её внимания от собеседницы.       — Ты сегодня бледнее обычного, дорогая. Кажется, Юки плохо справляется со своими обязанностями, — женщина говорила размеренно, даже равнодушно, будто Сакура на самом деле нисколько её не волновала.       Сакура оторвала взгляд от своей почти не тронутой тарелки и посмотрела на мачеху. Тотчас ощутила, как по спине пробежал холодок. Взгляд карих глаз Кагами был острым и безразличным одновременно, как у хищной птицы, лениво наблюдающей за добычей, которая никуда не денется.       Почувствовав внимание девушки, Кагами остановилась и чуть склонила голову набок:       — Скажи, если это так. Я накажу её.       Слова повисли в воздухе, как тонкие ледяные иглы. Непристойно холодные, беспощадные, как будто речь шла не о человеке. О сломанной кукле, которую можно выбросить. В этой фразе не было ни намёка на заботу — только контроль. Тотальный.       Сакура почувствовала, как её пальцы невольно сжались под столом, ногти вонзились в ладони. Её «накажу» прозвучало так, что девушку пробрала дрожь. Дикая, первобытная, неконтролируемая. Могло ли это быть пустой угрозой? Кому она угрожала?.. Сакура знала, что у мачехи не было привычки шутить.       — Благодарю за заботу, госпожа Кагами, — Сакура попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и неубедительной. — Боюсь, это долгая дорога и неожиданная потеря подействовали на меня.       К концу фразы её голос стал тише. Она сглотнула, пытаясь избавиться от комка в горле, но тот, казалось, прочно засел в груди. В этот момент вся еда в тарелке внезапно показалась безвкусной, а само присутствие за этим столом — удушающим. Прошло всего три дня с возвращения домой.       Три дня, казавшиеся вечностью.       Кагами на миг остановилась. Обдумала её ответ и вернулась к своему ужину, не удостоив Сакуру даже малейшей улыбки. Слуги, словно почувствовав невидимый знак, синхронно зашевелились вокруг стола. Один из них бесшумно подошёл и поправил свечу, что начала потухать. Другой наполнил чашу Сакуры.       Пальцы девушки дрогнули, пролив каплю вина на скатерть.       — Аккуратнее, дорогая, — мягко заметила Кагами, не отрывая глаз от своей тарелки. — Не хочу, чтобы твоё возвращение омрачали подобные мелочи.       Мелочи…       Словно гибель отца — одна из них.       — Эти дни выдались тяжёлыми, госпожа.       Сакура почувствовала, что её горло сдавило ещё сильнее, а вино в чаше вдруг показалось слишком горьким. Она сделала вид, что пробует пищу, но рука дрожала, и ложка тихо стукнулась о фарфоровый край. В комнате вдруг стало невыносимо тихо, как будто все ждали чего-то — возможно, ошибки, за которой сразу последует кара.       — Как бы ни было тяжело, — неторопливо заговорила мачеха после долгой паузы, аккуратно вытирая губы салфеткой, — мы все несём своё бремя. Даже такие нежные создания, как ты, должны научиться терпеть.       Сакура опустила взгляд на свою тарелку, чувствуя, как её руки снова сжимаются в кулаки. В комнате внезапно стало душно — словно стены, покрытые тенями, начали медленно подступать ближе, загоняя её в ловушку. Пламя свечей мелькало перед глазами, растекаясь тусклыми бликами по позолоченным рамам и тяжёлой деревянной мебели. Однако выбора не было. Ни сбежать, ни отказаться от ужина. Сакура знала — любое неповиновение только усилит хватку мачехи.       А она говорит о терпении.       Губы дёрнулись в едкой усмешке.       Церковь учила терпению. Быть сдержанной. Смиренной. Благодарной. Слишком много уроков терпения — и слишком мало, как жить эту жизнь, оставшись совершенно одной.       — Вы правы, — наконец выдохнула Сакура, подавляя в себе желание бросить приборы. — Но и терпение имеет свои пределы. Даже у таких нежных созданий, как я.       Мачеха усмехнулась, её взгляд стал хищным, но лишь на мгновение. Волосы, густые и тёмные, струились по плечам, будто змеи, готовые обвиться вокруг шеи собеседника. Лёгкая волна пробежала по прядям, когда мачеха повернула голову, словно тени шевельнулись вместе с ними. Улыбка, искусно скрывающая удовлетворение, снова вспыхнула на алых губах.       — Мудрый ответ, дорогая. Приятно видеть, что ты не растеряла свои манеры, несмотря на все эти годы вдали от дома.       Сакура замерла, чувствуя, как в животе растёт странная смесь обиды и ярости. Кагами всегда умела завуалированно уколоть, напомнить о её отсутствии, словно каждый день разлуки был предательством. Даже если это предательство женщина сотворила собственными руками.       — Дорогая, ты ведь не думала, что всё будет по-прежнему, верно? — продолжала мачеха, невозмутимо разрезая тушёное мясо на мелкие кусочки. Взгляд её был тяжёлым, словно весы, оценивающие каждое слово Сакуры. — Твой отец изменился за то время, что ты была далеко. Всё это время мы были здесь. Одни.       Эти слова ударили, как плеть. Сакура с трудом удержалась, чтобы не вцепиться в скатерть. Девушка вскинула глаза на мачеху, и на мгновение между ними повисло молчание, гулкое, как пустой колокол.       — Мне тоже пришлось нелегко, — продолжила Кагами, и в её голосе послышались едва уловимые нотки горечи. — Я старалась, как могла. Но осталась одна. Одна с тобой.       Сакура поджала губы. Лицо мачехи было, как всегда, красивым, но отчего-то вызывало в девушке необъяснимое отторжение. Она чувствовала, что явно не в порядке — внезапная смерть отца не могла не оставить свой след. Удушающий и тяжёлый. Такой, что хотелось выброситься в окно на хризантемы мачехи. Но Сакура не могла. Господь её за это не простил бы ни за что. И отец, и матушка тоже.       Внутри всё бушевало, переплетаясь в неразрешимый клубок: ненависть, подозрение, горечь, и где-то глубоко внутри мелькнула смутная мысль. Совсем сырая, ещё даже не оформленная в слова. Она подкралась незаметно и вдруг слетела с языка.       — Вы полагаете, мне стоит быть благодарной за то, что у меня остались вы? — голос Сакуры дрогнул.       Кагами посмотрела на неё долгим взглядом, словно взвешивая слова, которые собиралась сказать.       — Благодарность… Это такая редкая добродетель, не находишь? — она улыбнулась мягко, но эта улыбка обожгла сильнее, чем любые упрёки. Свет свечей придавал её лицу оттенок чего-то нечеловеческого, слишком правильного и холодного.       Слуги продолжали двигаться по комнате безмолвными тенями, будто не замечали того, что разворачивалось за столом. Сакура чувствовала, как каждый их шаг усиливает тяжесть воздуха вокруг неё, словно особняк тоже подслушивал этот разговор.       И тогда она поняла: в этом доме у неё нет союзников.       — Я благодарна. Благодарна вам, госпожа Кагами, за ужин.       Сакура сглотнула и поднялась со своего места, нарочито подчеркнув последние слова.       — С вашего позволения, — и, сдвинув стул, направилась к двери.       — Я оставила подарок в твоей комнате, — вдруг бросила вдогонку мачеха.       Девушка замерла на полпути, обернувшись. Кагами спокойно поднесла чашу с вином к губам, словно её слова ничего не значили, и, отпив глоток, вернулась к трапезе. На этом разговор был окончен — как будто между ними ничего и не происходило.       Сакура с трудом сдержала раздражение, провела рукой по виску и покинула столовую. В душе горел беспокойный огонь, которому она не могла дать имя, но он разрастался с каждым шагом, едва её каблуки коснулись лестницы. Тринадцать ступеней. Сакура знала их все до мельчайшей щепки: помнила, как третья ступенька всегда скрипит чуть громче остальных, а пятая — отзывается хрустом, будто что-то внутри трещит, когда на неё ступаешь.       И всё же теперь это место казалось чужим. Будто дом был живым, и его когтистая лапа лежала на её плече, заставляя почувствовать каждую мелочь — каждый шорох за стенами и невнятный шёпот в дальних коридорах.       — Это просто усталость, — пробормотала она себе под нос, прикрыв глаза и сделав глубокий вдох. Её собственное дыхание эхом отражалось от пустых коридоров, сливаясь с тенями, что затаились в углах, где свет вечерних ламп не доставал.       Она двинулась вперёд, шаги гулко отзывались в тишине. Знакомые коридоры словно растягивались перед ней, увлекая в темноту. Сакура продолжала идти, заставляя себя не оглядываться. Её пальцы уже привычно скользнули по лакированной ручке двери, холодной на ощупь. Дверь открылась с лёгким скрипом, и слабый свет из коридора пролился внутрь. Она оглядела комнату — всё было таким же, как и до ужина, но что-то неуловимо изменилось. Где-то в глубине этой знакомой обстановки таилась неизвестность.       Подарок мачехи.       Сакура стояла на пороге, чувствуя, как неведомая тяжесть оседает на её плечах, не давая войти. Вдох. Выдох. «Ну же», — подстегнула она себя, чувствуя, как неприятный холодок заскользил по позвоночнику. Дом словно наблюдал за ней, выжидая. Наконец, пересилив странное оцепенение, Сакура вошла в комнату и огляделась.       Подарок нашёлся почти сразу. На кровати лежала изящная коробка, перевязанная чёрной лентой. Сердце на мгновение пропустило удар. Это он. Сакура приблизилась, а лента, как змейка, заскользила под пальцами, когда она потянула за её край. Всё вокруг замерло, и даже часы в коридоре, казалось, остановили свой размеренный ход.       Крышка поднялась с тихим шорохом. В следующую секунду холодное беспокойство охватило всё тело. Казалось, будто тысячи ножей, нависших над ней, теперь вонзились в нежную кожу, раздирая её до крови. Сакура задержала дыхание и прикоснулась к подарку.       Внутри лежала фарфоровая кукла.       Точная копия Сакуры.       Такие же необыкновенные розовые волосы, зелёные глаза из цветного стекла, и это крошечное платье цвета слоновой кости, которое было не просто нарядом — свадебным. Намёк очевиднее некуда. Сердце Сакуры сжалось, словно в капкане, и мгновенно заполыхала злость. Она не могла отвести взгляда от этой бездушной копии самой себя. Бледная, лишённая воли и жизни, она выглядела не как подарок, а как предзнаменование — мачеха уже решила её судьбу.       «Кукла… всего лишь кукла»,— мелькнуло в голове, но эта мысль не успокоила. Наоборот, от этого в жилах закипела кровь.       Всё внутри взорвалось, наконец давая выход застрявшим чувствам. Сакура схватила несчастный подарок и с пронзительным криком отшвырнула его. Кукла врезалась в зеркало, разбившись на сотни осколков. Хрустальный звон оглушил хозяйку. Она тяжело дышала, ощущая, как слёзы начинают выступать в уголках глаз. Вновь воцарилась тишина, вмиг уплотнившаяся от переполняющих Сакуру чувств.       Девушка стояла неподвижно и смотрела на разбитое зеркало. Отражение её лица теперь смотрело на неё из множества осколков, и в каждом из них мелькала тень разочарования, гнева и чего-то ещё… более зловещего.       Не в силах на это смотреть, Сакура подлетела к осколкам и стала их собирать, едва сдерживая слёзы. Обида душила её, стискивая грудь, а слёзы вопреки всем усилиям обжигали щёки. Как же глупо… Мысли топорщились во все стороны, как эти самые осколки, и ранили Сакуру изнутри, мучили и заставляли беспомощно всхлипывать. Когда глаза совсем затуманились, девушка даже не заметила, как напоролась пальцами на острый край. Боль мгновенно полоснула её, что Сакура даже не успела вскрикнуть. Кровь закапала на зеркало и остатки куклы, измазывая всё уродливыми багровыми пятнами.       — Юки!       Голос зазвенел выше обычного, почти как визг — чужой и неприятный. Девушка сразу закашлялась, пытаясь взять себя в руки. Слёзы никак не высыхали, и Сакура, чтобы хоть немного их заглушить, крепко сжала раненую руку. Отвлечься никак не выходило, а когда в комнату бесшумной походкой вошла прислуга, Харуно судорожно выдохнула.       — Госпожа, вы поранились? — Сакура не сразу заметила чересчур ровный тон.       Юки, нисколько не мешкая, опустилась рядом и осмотрела окровавленные пальцы.       — Раны неглубокие. Я принесу спирт и бинты, только прошу, ничего не трогайте, — горничная скользнула сосредоточенным взглядом по полу. — Я сама всё приберу.       Сакура, опираясь на чужую руку, тяжело поднялась с колен. Её ноги дрожали, как у ребёнка, едва научившегося ходить. Она сделала несколько неуверенных шагов к кровати и, сдерживая нахлынувшую ярость, сбросила коробку с покрывала. Та с глухим стуком упала на пол. Горечь и бессилие накрыли Сакуру волной, и она затряслась в глухих рыданиях.       Юки тактично сделала вид, что ничего не заметила. Подняла коробку, вернулась к битому зеркалу и сложила несколько крупных окровавленных осколков. К ним же положила и заляпанные части куклы, а потом так же бесшумно, как и вошла, удалилась.       Сакура обессиленно рухнула на кровать. Все силы разом покинули её. Дом без отца был вовсе не домом. Просто пустым особняком. Чужим особняком. И мачеха, прекрасно понимая, как на неё влияет дом, словно насмехалась и подарила куклу в свадебном платье. Харуно не дура набитая, она прекрасно знает, что это значит. Скоро за ней приедет жених. Такой же чужой, как теперь этот дом, как мачеха и весь мир.       Вязкое чувство одиночества охватило её с головой, давило на плечи и наваливалось всем весом. Такое плотное и гнетущее, что вдохнуть не выходило, как если бы на Сакуре действительно кто-то сидел. Сидел и шептал на ухо гадости. Прежде чем она успела вслушаться в этот тревожный шёпот, дверь приоткрылась. В проёме снова показалась Юки, державшая в руках медный тазик с парящей водой. В другой руке она несла бутылочку со спиртом и тонкую марлевку.       Юки приблизилась без слов, присела рядом с хозяйкой и отставила вещи на тумбу.       — Позвольте, — тихо, почти безэмоционально произнесла она, мягко перехватывая руку Сакуры и опуская её в тазик с тёплой водой.       Тепло разлилось по коже, но это было скорее неприятно, чем успокаивающе. Сакура сжала зубы, когда от воды загудели обожжённые порезами пальцы. Юки не обратила внимания на её реакцию. Работала ловко и сосредоточенно, промывая раны и подготавливая их к обработке спиртом.       — Ты очень тихая, Юки, — внезапно сказала Сакура, не поднимая на неё взгляд. В отражении воды она видела свои раскрасневшиеся глаза и зарёванное лицо. — В этом доме все такие… тихие.       Юки не ответила. Лишь молча обернула свежий бинт вокруг её пальцев, словно слова не имели значения. Её движения были безупречными, но лишёнными тепла. И хотя она исполняла свои обязанности идеально, в этом не чувствовалось ничего похожего на заботу или участие.       «Она не тётушка Хотару», — пронеслось в голове Сакуры с горечью.       Та всегда улыбалась, даже в самые трудные времена, находила ласковые слова и успокаивала, как могло утешить лишь родное сердце. А Юки была точной частью этого холодного, чужого дома. Хрупкий механизм, который работал безукоризненно, но абсолютно бездушно. И от этого уже становилось не по себе.       — Раньше этот дом был другим, — вдруг заговорила Сакура, словно пытаясь прогнать неприятное ощущение. Она поймала взгляд Юки и заметила в нём что-то неуловимое — то ли скуку, то ли тихое раздражение, мгновенно исчезнувшее. — Здесь звучал смех. Пахло пирогами с мёдом.       Юки продолжала перевязывать её пальцы, безмолвно и аккуратно. Сакура видела, как умело работают её руки, как быстро она завершает дело, но её молчание действовало на нервы. Это была не просто сдержанность, а что-то большее — выверенная, почти пугающая дисциплина.       — Хотару оставляла в вазах свежие цветы, а отец… он всегда приносил маленькие подарки, когда возвращался из поездок, — Сакура попыталась ухватиться за эти воспоминания, как за что-то родное и тёплое, что всё ещё могло её удержать в этом доме. Но слова повисли в воздухе без ответа.       Юки закончила с перевязкой и аккуратно отложила бинты.       — Вы любите цветы, госпожа? — вдруг спросила она, хотя в её голосе не было ни интереса, ни сочувствия. Только холодное, вежливое внимание.       — Любила, — коротко бросила Сакура, опустив взгляд на перебинтованные пальцы. — Когда-то.       Она не ожидала, что этот простой ответ вызовет что-то вроде улыбки на губах горничной, хотя улыбкой это назвать было сложно. Лёгкий, почти незаметный изгиб губ — не более чем тень эмоции.       — Цветы всегда увядают, даже самые красивые, — тихо обронила Юки и поднялась на ноги. — Как бы вы за ними ни ухаживали.       Эти слова прозвучали как приговор. Жестокий и безапелляционный. От этого в груди Сакуры что-то болезненно сжалось, и ей вдруг стало не по себе. Забытое воспоминание вдруг всплыло в голове и огрело её. Тогда одна из монахинь отругала новоприбывшую Харуно за срезанные цветы.       — Почему ты говоришь такие вещи? — Сакура нахмурилась, пытаясь поймать взгляд служанки, но Юки уже отвела глаза.       — Простите, госпожа. Я всего лишь прислуга и позволила себе лишнего.       С этими словами она собрала тазик с водой и оставила Сакуру одну. Дверь тихо захлопнулась за Юки, оставляя после себя гнетущую тишину. Харуно сидела на кровати, чувствуя, как одиночество снова окутывает её, словно липкая паутина. Тень Юки и её странные слова не покидали мысли. Что-то было не так. Она чувствовала это всем своим существом, но пока не могла понять, что именно.       И в этой давящей тревоге Сакура приняла единственно верное для себя решение — помолиться.